Хорошо и лучше

Глава 1. На проигравшей стороне

В отряде у Рэнальфа было семнадцать человек, и где-то шесть из них точно желали ему скорой смерти. Не потому даже, что за последние несколько суток они прошли и через Охранные Пики, и через Граничный Лес без отдыха. И не потому, что сидят они на морозе уже несколько часов, с промокшими от снега ногами и без возможности развести костёр. Пока сам Рэнальф шёл с ними бок о бок и терпел те же лишения, всё прощалось.

В тот момент у самого Рэнальфа уже борода начала инеем покрываться, и в брюхе два дня как пусто. Пока шагаешь оно ещё ничего, но сидеть и ждать – тяжко. Двадцать лет он уже по горам бегает, считай большую часть жизни, а всё равно погано это, не привыкнешь.

Но смерти Рэнальфа желали не замёрзшие, и не голодные, а те, кто хотел занять его место. Вождь клана – это звучит почётно. Даже если весь их клан это лишь те самые голодные да продрогшие семнадцать оборванцев.

На претендентов Рэнальф обиды не держал – сам когда-то сидел на их месте, и уверен был, что сделает лучше, что сделает как надо. Казалось ему, что вождь их только плохие решения и может принимать. В сущности, так оно и было, только тогда Рэнальф ещё не знал, что у вождя выбор есть только между плохими да очень плохими вариантами. И сидеть второй день подряд на окраине Граничного Леса, до костей мёрзнуть да пустым брюхом урчать – однозначно плохое решение. Но другие варианты ещё хуже.

Отчасти в узде людей держал пришлый шаур. Как и все из их народа, лысый да бледный, точно снег, с повязкой на глазах, с копьём, босыми ногами спокойно по снегу ходящий – жуткая штука. Приткнулся этот шаур к ним почти год назад. Просто вышел на них, оглядел, и сказал, что хочет с Рэнальфом ходить, под его командованием, и приказы с тех пор исполнял исправно. Не то чтобы Рэнальф много приказов ему давал – просто на всякий случай, мало ли чего у этих слепых выродков на уме.

Широкоплечий Бернар присел рядом, на ту же поваленную сосну. Лысый, рожа — как у сырого куска глины, нос за всю жизнь ломаный-переломанный, а сам здоровый как медведь, широкоплечий. Из-за вида многие Бернара недооценивают, за дуболома держат. Отчасти потому, что Рэнальф в своё время не допустил такой ошибки, он теперь и вождь. Отчасти.

Разговора Бернар первым не начинал, вроде как просто сел рядом, без намёка. «А что, и сесть рядом с тобой уже нельзя?» – спросил бы он, вздумай Рэнальф ему что-то по этому поводу высказать. Но он не высказывал, тоже молчал, хотя присутствие товарища его и дёргало. Хочет рядом посидеть? Пусть сидит. Они тут все – свободные люди, за это по лесам да оврагам и мёрзнут уже который год.

Нарушил молчание первым Бернар:

— Если торчать тут будем, как бельмо на глазу, то дождёмся компании, — из-под мехового плаща бывалый воин извлёк флягу, отвинтил крышку, сделал глоток, второй, вытряс оставшиеся капли в распахнутый рот, и только потом продолжил. — Раз брательник твой в срок не пришёл, то уже и не появится.

— Появится, — отсёк Рэнальф. — Всегда появлялся.

— А сейчас вот взял, и не смог. Приболел может, или ещё какая неприятность. Всё ж не молодой он уже.

Всякому понятно, о какой такой «неприятности» он толкует. Мог бы и прямо сказать.

— А ты торопишься куда-то? — Рэнальф говорил спокойно, чтобы все вокруг слышали, как он спокоен и уверен в себе. — Или предлагаешь с пустыми руками вернуться?

— Не такими уж и пустыми.

Бернар кивнул за спину, но Рэнальф не обернулся. И так знал, кто там сидит, в стекло закованный, с глазищами этими своими безумными. По-хорошему то надо было ошейник из стекла с него снять, а то уж больно заказчик на эти штуки нервно реагирует и хмурится грозно. Но пошёл он. Сам пусть тогда эти штуки собирает и сам с ними возится. Пусть хоть в обнимку с ними спит, если ему того захочется, если только Рэнальфа и его людей рядом нет.

Бернар ждал ответа, хотя вопроса так и не задал. Пришлось ответить:

— Мы четверых обычно приводим, или даже пять-шесть за раз. А тут один. Высокий Король не в восторге будет.

— А ещё мы о твоём брате говорим, да, Рэнальф?

— И это тоже. Брат мне заместо отца был, в одиночку меня вырастил, человеком сделал. Один лишний день подождём – не переломится никто.

Разговор их прервал имперский горн. Таким имперские легионеры сигналы на поле битвы дают – его звуки Рэнальф бы из тысячи узнал, на всю жизнь запомнил. Но в этот раз это был не сигнал и не призыв к сражению – просто обозначили присутствие.

— Вот сейчас может и переломимся, — тихо проворчал Бернар, так, чтобы никто, кроме Рэнальфа не слышал. Разумный всё же человек, потому и пережил уже четырёх вождей, да и пятого, чего уж там, он тоже скорее всего переживёт.

Остальные засуетились, поднялись, отряхнулись, сразу давай за топоры и прочее железо хвататься. Ну как же, имперцы сами на убой подъехали – как тут не почувствовать приятный огонёк в груди. Воодушевились, впрочем, не все – некоторые встали напряжённо, не разговаривали и не шутили. Этих Рэнальф запомнил, сделал себе мысленно пометку каждого по возможности вторым рядом ставить, поберечь. Шаур, как и обычно, сидел невозмутимо и на нервы этим действовал сильнее, чем потенциальные бунтовщики.

Сам Рэнальф встал спокойно, без спешки, развернул подзорную трубу, поискал источник шума. Нашёл без труда: трое всадников, приближались тихой рысью, уверенно. Разведчики, судя по виду да снаряжению. Уж больно спокойные, у Граничного-то леса, да столь малым числом – имперские шавки при таких раскладах только в одном случае хвосты не поджимают.

— Думаешь, ещё где-то прячутся? — спросил Рэнальф у Бернара, убирая трубу.

– Всяко не без этого, – взглядом бывалый вояка показал на группу холмов справа. – Я бы лично там несколько всадников разместил, чтоб по сигналу мигом примчались. Ещё группу спешить, в тыл нам завести по широкой дуге – тоже дело разумное. Ну и командир легионский мог городские власти напрячь, собрать городских мужиков с луками, по округе их раскидать и нас потом с леса выманить, им на радость. Это что первое в голову приходит.

Всадники, меж тем, приблизились достаточно близко, остановились. Спешились.

— Разговоров хотят, — кивнул Рэнальф.

— Или вождя первым делом без суеты порезать, — пожал плечами Бернар, засовывая свой топор за пояс, но так, чтобы в случае необходимости быстро выхватить.

— Или так, да, — Рэнальф тоже поправил перевязь с мечом, поднял с земли свой круглый щит с клановым знаком – отпечатком медвежьей лапы. — Сходишь со мной?

— Отчего ж не сходить, — Бернар ухмыльнулся, затянул на левой руке свой щит, такой же по сути, но без герба. — Ходить-то оно всяко теплее будет, чем тут сидеть, жопу морозить.

Вдвоём они и пошли. Коли действительно ловушка, то всем кланом там помирать и не зачем, а если действительно разговор – так воины хоть на храбрость вождя посмотрят. Разумно? Более чем. Но всё равно от страха желудок сводит, точно кишки узлом завязал кто-то, и пальцы на ногах будто ещё холоднее стали, вот-вот сами отвалятся. За столько лет уж можно было и привыкнуть, а поди ж ты, всё как в первый раз.

— Дёргаешься? — спросил Бернар.

— Мёрзну скорее. И жрать хочу. Уж если убивать будут, то хорошо бы поскорее.

— Сам себе дурак, — Бернар покачал головой, ну ни дать ни взять разочарованный папенька. — Вчера вечером ж грибов пожарили, чего не ел?

— Я грибы не ем. Чудные они.

— Это ты, вождь, чудной, а грибы нормальные были, не ядовитые.

— Ядовитые, не ядовитые, они все для меня странные. И вкус у них ещё этот.

— Нормальный у них вкус, — Бернар, казалось, не на шутку обиделся за честь грибов. — Грибной.

— Грибной — это который? Вот у оленя мясо, у кролика тоже. Рыба ещё вот есть, тоже понятно. Помидоры или картоха – овощи, яблоко – фрукт. А грибы это что такое?

— Грибы – это грибы.

— Скользкое какое-то растение. И вкус у них скользкий.

— Потому что это не растение.

— Вот и я про то.

Так и шли. Стало полегче.

— Ты, вождь, вот иногда как дитё малое, ну честное слово. У меня младшому в прошлый наш заход домой двенадцать было, вот он такой же в еде капризный.

— Когда мне двенадцать было, там война началась. Почти сразу же – осада столицы. Там я был не капризный.

— И грибы ел?

— Вот их даже тогда и пальцем не трогал.

Когда с легионерами сблизились достаточно, получилось и рассмотреть их хорошенько, а в особенности главного: при шубе, в шапке меховой, в кирасе начищенной. И лицо знакомое, северное лицо. Лицо предателя.

— Добра тебе, Бернар, — приветствовал их Элвуд широкой улыбкой, весь теперь в имперском снаряжении, сытый да довольный. — И тебе, Рэнальф. За старшего ты теперь?

— Уже четыре года как.

— И всё по горам бегаете? — ухмылка предателя стала ещё шире.

— Ты будто не бегаешь, — огрызнулся Рэнальф. — Разве что теперь с ошейником да на поводке.

Слова эти явно не задели бывшего горца. Тот лишь пожал плечами:

— Ну так и вы бы шли лучше к нам. Ошейники не ошейники, а кормят под железным крылом императора славно, благо тот сам когда-то воякой был, и легионы свои уважает. Даже если на всю империю одна краюха хлеба только и останется, её легионам отпишут.

Выглядел Элвуд и правда вполне сытым, разросся в ширь, раздобрел. Раньше злой был, как собака, и такой же словоохотливый, а теперь глядите какой лощёный. Родные края продал за миску похлёбки, и скалится. Два других легионера тоже, судя по лицам, набирались из местных, ладно хоть не из свободных людей. Чего на корову пенять, что она через загоны не ломится?

— Мы, Элвуд, лучше при своём останемся, что истинно наше. Железо целовать не всякому по душе.

— Знаю я, что тут ваше, — предатель хитро сощурился. — Контрабандой промышляете? Слышал я, детишек кто-то через границу таскает, да не абы каких. Уж не вы ли часом?

— Холодно стоять, — заговорил вдруг Бернар. — Ноги мёрзнут, и хер того и гляди отвалится. Давай ты, Элвуд, скажешь, сколько хочешь, а мы скажем, что ты совесть потерял и сойдёмся на половине.

— Сколько я хочу – у вас столько нет.

Рэнальф фыркнул:

— Испытай нас.

Бывший горец почесал шевелюру под шапкой, щёлкнул языком:

— Два золотых кольца.

Совести у него действительно не было.

Рэнальф, нырнув рукой под плащ и вытащив оттуда горсть колец. Отсчитал два золотых, швырнул прямо в удивлению жирную харю.

— На, подавись.

Поймав кольца, имперский офицер посмотрел на них пристально, попробовал на зуб, фыркнул.

— Надо было четыре просить, — сказал он.

— Судьбу-то не испытывай, — посоветовал наглецу Бернар. — Получил своё? Ну вот и езжай дальше. Дел у имперского офицера должно быть невпроворот.

— Спиной только к товарищам новым не поворачивайся, — напутствовал Элвуда и Рэнальф. — Два золотых кольца на троих плохо делится, а вот на двоих-то в самый раз.

Элвуд лишь насмешливо фыркнул. Но когда легионеры все ж таки оседлали коней да уехали, держался позади всех.

— Мог же и одно кольцо отдать, — сказал Бернар, когда вымогатели отъехали на достаточное расстояние.

— Не переживай, второе из своей доли взял. В общаг руку не засовываю.

— Да дело ж не в этом.

— Я знаю, — Рэнальф вздохнул. — Захотел я вот так.

— Твои деньги, — Бернар пожал плечами. — Может паскуда продажная вина сегодня накупит вдоволь, и утонет в нем на радостях.

— Было бы хорошо.

— Ага. Он ведь, сегодня если не помрёт, завтра ещё раз приедет нас проведать, и запросит не меньше первого. Хватит уже, Рэнальф, подождали и будет. Уходим.

Правильно всё Бернар говорил. И кольцо действительно можно было лишь одно кинуть, Эдвуд и тем бы удовольствовался, да и ждать больше как будто бы смысла не было – не приедет больше брат. Всё правильные слова.

— До вечера ждите, — Рэнальф бросил взгляд на холмы к югу, куда уезжали легионеры и где, чуть дальше по дороге, был город. — Я схожу ненадолго, жрачки нам прикуплю.

— Людей своих накормить хочешь, вождь? Или о брате своём пораспрашивать?

Не проведёшь его, этого Бернара. Рэнальф отдал оружие ему, на сохранность, и лишь после этого ответил:

— Одно другому не помеха.

Когда-то давно Рэнальф приходил в город с братом: на ярмарку, чтобы помочь по работе, а потом и вместе с ним на войну. Город каждый раз был немного разный, менялся то в одну сторону, то в другую, но всегда оставался родным. Теперь же город год от года оставался неизменным, каждый раз совершенно чужим. Может потому, что теперь он захаживает сюда без Ирвина. А может потому, что город стал имперским.

На первый взгляд нового при имперском правлении появилось как будто не много, и многое будто бы даже стало лучше. Мощёные дороги, двухэтажное здание лекаря, расширенная торговая площадь, да выросшие вдвое рынок, целая школа и маленькая церковь, где кормят бедняков – появилось хорошее, и не мало. Но у жителей при этом не осталось ничего своего. Всё, что делало их горцами, любые особенности и мелочи их жизни – вымывалось подчистую.

Вывески – исключительно на имперском, и голоса на рынке – тоже все как один ворочают железный язык. У церкви толпятся праздные горожане в яркой, чистой одежде. А вот капище, хоть и не снесли его пока, практически пустует. В других городах, к югу, чуть ближе к старой границе, Рэнальф видел такое уже много раз: скоро градоправитель скажет, что капище никому не нужно, что оно занимает важное и ценное место. Идолы предков однажды исчезнут, и лишь горстке стариков будет до этого дело. Вскоре не станет и этих людей – время столь же сурово, как и империя.

Лучшие дома в городе – у людей с оливковой кожей. Такие редко работают сами, за них спины гнёт некогда гордый народ северных гор, заискивающе улыбаясь, отвешивая глубокие поклоны. Кто не прислуга – тот охрана, с лицом каменным, мёртвым.

Лишь несколько горцев держат себя с южанами за равных, хотя и горцами их назвать язык не повернётся. Разодетые как имперские курицы, с жалкими тощими бородками на их, южный, манер, и на железном языке говорят легко, без акцента. То и дело по груди водят пальцами, осеняя себя знаком Единого, южного Бога. И знак, и молитвы используют в разы чаще, чем сами имперцы.

Рэнальф подошёл к группе детей, хотел спросить дорогу до трактира, хотя и сам знал путь прекрасно. Но дети разбежались в страхе ещё до того, как он успел задать им вопрос. Лет двадцать назад обступили бы путешественника, сами утопили бы того в вопросах, предложили бы показать город и лучших девок за пару железных колец. Когда остановил парня постарше, тот будто удивился разговору с незнакомцем, но хотя бы дорогу указал.

— Не брешешь? — спросил его Рэнальф.

— Да зачем мне, — ответил парень.

Раньше бы провёл пальцем по закрытом глазу, сверху вниз – «пусть боги заберут мой взгляд, коли я солгал». Молодёжь так уже не делает. Многие и самого жеста не знают.

А ещё раньше по улицам города свободный человек мог ходить спокойно. Сейчас же по улицам ходила ещё и городская стража, всегда по двое, и лицом будто они этой дорогой владеют.

— Ты, дикарь, из этих что ли, из непокорных? — спросил один такой имперский стражник.

Второй порылся рукой под плащом Рэнальфа, в поисках то ли оружия спрятанного, то ли просто ожидая найти повод для взятки. Ничего не нашли и разозлись.

— Вали давай с нашего пути, грязь талая. И в городе тоже давай не задерживайся, а то вонью своей пропитаешь тут всё.

— И думаешь учудить чего, мы тебя на суку вздёрнем, воронов покормить, понял?

— Коли тебе, свинья, в Империи нашей не нравится, вот и вали тогда за Граничный лес. Сидите в горах своих смирно, и глядишь не заметим вас.

— А на нашей земле веди себя, как приличный человек, понял?

А потом они ушли, так и не получив заслуженного ответа. Пусть болтают, от их слов всё равно только воздух портится.

Ирвин раньше любил говорить маленькому Рэнальфу, что, возвращаясь в города, где был в детстве, невольно ищешь там самого себя. Может, для Ирвина это и было правдой, но сам Рэнальф себя в этом городе не искал. Он искал своего старшего брата, настоящего горца, воина севера. И в этот раз особенно остро чувствовал, что в таком городе его точно нет.

Держателем трактира был одним из тех имперских горцев, что и лицо родного отца уже, наверное, позабыл. На стенах у него не шкуры – картины, а в кружках не медовуха, но разбавленное вино. В главном зале больше не поют победные песни и не ломится длинный стол от даров, а только сидят кучками вокруг круглых столиков щуплые торгаши, да считают шёпотом прибыток.

Хоть какой-то север можно было только в девках с разносами разглядеть – там каждая была в горские наряды обряженная, только броско как-то, нарочито. Да и наряды эти были не настоящие, выглядели только таковыми на первый, неопытный взгляд. В платьях таких раньше порядочная девушка замуж выходила, в таком виде ее отец жениху передавал из отчего дома. Только платье тогда в пол было, а не до колена, и вышивка была не такой яркой да бессмысленной, а узор семейного древа повторяла. Сверху шаль полагалась – шею прикрыть, и это при том, что в нормальном платье такого выреза никогда не бывало, конечно. Не северное платье, не горское. А честь народа, выставленная на продажу, и за два серебряных кольца купленная.

Одна из девок дёрнулась было Рэнальфа усадить куда да на его взгляд наткнулась, посеклась, и обратно в свой загончик в углу поужалась, к остальным потаскухам. Рэнальф усадил себя сам, за столик в углу, где и спина прикрыта, и вход всегда перед глазами.

— Заказывай или выметайся, дикарь, — обратился к нему хозяин.

Вот вам и обычаи гостеприимства.

— Медовухи, — спокойно потребовал Рэнальф.

Вскоре одна из девок поставила перед ним кружку с элем. Рэнальф смерил трактирщика медленным взглядом, а после достал связку колец, расплатился. Неспешно потягивая горький напиток, Рэнальф осмотрелся и увидел много знакомых лиц. Торговцы и лавочники, крестьяне с соседских деревень, что, должно быть, привезли в город урожай на продажу, несколько ремесленников из городских гильдий. Все держатся своих, сбились в маленькие группы, с чужими, считай, и не общаются – такие времена. Многих из этих людей Рэнальф знал ещё с детства, пусть даже некоторые сейчас с ним и взглядом пересекаться не хотят.

Брат в город бочки возил, но с гильдией бондарей не знался – тех спрашивать бесполезно. Сходив отлить, Рэнальф перекинулся словом с торговцами. Один из них покупал в своё время у Ирвина бочки, но не видел его уже три года, теперь закупался дороже у гильдии – был не шибко этим доволен, но более ничего сказать не мог.

Тогда Рэнальф дошёл до трактирщика, попросил ещё выпивки, да горячей еды, и припасов в дорогу. Кинул кольца на прилавок – сильно больше нужного, и тут-то хозяин и заулыбался, порозовел даже, разве что не хрюкнул от радости. Кому империя по нраву, тем только деньги и подавай, и с деньгами они любому рады. Про Ирвина он, впрочем, ничего не знал:

— Бывало, покупал у старика бочки, но давненько его не видывал. Может, возраст своё забрал, не делает больше товара, вот и не ездит к нам. А может и Создателю душу отдал, кто знает, — бывший северянин осенил себя знаком имперского бога. — Сам-то чего спрашиваешь? Взял бы да проведал.

В ответ Рэнальф кивнул, забрал с прилавка полную кружку медовухи, уселся на прежнее место. Сохранял спокойствие, нервно стучал пальцами по столу. По всему выходило, что в городе Ирвина не видели примерно три года – тогда же Рэнальф забрал у него последнюю партию товара.

Они проворачивали всё это годами, ничего не меняя, так как оно всё работало. Контрабандисты или караваны бродяжников собирали по всей империи так называемых «особых детей», сковывали их стеклом и привозили на границу, сдавали всех Ирвину. Тот держал их в Граничном лесу, в старом домишке лесорубов, с защитой от особо любопытных, а раз в три года прятал весь улов по бочкам да ехал якобы в город. Встречались в условленный день и в оговорённом месте, и дальше уже доставкой занимался Рэнальф, тащил этих жутких ребятишек подальше в горы, к ногам Высокого Короля. Тот на деньги не скупился, но и другими дарами свою благосклонность выражать не стеснялся. С его лёгкой руки у свободных кланов Низкогорья теперь был шанс вернуть свои земли обратно.

Если Ирвина в округе три года уже как не видали, могло случиться худшее. Контрабандистов в Железной Империи не жаловали, но вот тех, кто с инженерами якшается, считали уже за врагов всего человеческого, и хуже преступления на имперских землях просто не было. Тут каждый провинившийся должен был служить для всех ужасающим примером. Рэнальф однажды видел, как женщину казнили за то, что собственную дочь не хотела выдавать. Казнь была долгой, и специально для этого дела вызвали мастера из столицы, большого знатока в этом деле. Оказывается, человек и на второй день ещё может в себе силы находить на громкие крики.

От мысли, что Ирвин мог пережить что-то подобное, мороз бежал по коже. Первый порыв – с отрядом дойти до той деревни на окраине Граничного леса, где старший брат обосновался годы назад, узнать всё на месте. Вот только отряд свободных горцев, явившихся проведать деревенского старосту, едва ли останется незамеченным, прикрытие Ирвина будет раскрыто. Да и дозоры имперских легионов в тех местах кишат, как черви на трупе. Слишком много риска, старший брат бы Рэнальфу подзатыльник отвесил только даже за то, что он такую глупость подумал.

Но боги всегда благоволят людям дела, умеющим не спешить. К тому моменту, как сытый Рэнальф неспешно добивал третью кружку эля, в трактир заявился хромоногий кузнец со своим сыном, доставили разный товар: топоры, подсвечники, вилы, жестяные кружки да тарелки и прочее подобное.

По лицу сразу видно выходца из Эриндаля, кому, видать, дома не сиделось, тесно было, вот он и пожаловал, куда не звали. Длинные рукава кузнеца не могли спрятать серьёзные ожоги – видимо не большого умения мастер, потому с родины и подался, думал, видать, что на севере и такой кузнец сгодиться. Сын его так и вовсе был однорукий. Впрочем, для того, кто вынужден был обходиться одной левой, парнишка оказался весьма проворен.

В деревне, где обосновался Ирвин, лет двадцать назад появился кузнец с обожжёнными руками. Старшему брату тот сразу не понравился, и не потому даже, что эрин приезжий, и не за неприветливый нрав. Не смутило Ирвина и то, что кузнец из иноземца был паршивый, неопытный какой-то, хоть парень вроде был и не молодой. Тревожило старшего брата другое:

— Опасный он, — так он сказал. — Как собака, что без цепи дрыхнет. Видно, что ему топор в руке держать привычнее, чем его сделать.

— Солдат? Офицер легиона?

Железный император любил чужие земли раздавать как награду для своих старых, верных псов. Много их теперь тут таких.

— Нет, не из солдатских он. И не бандит. Для наёмника уж больно нищий. Спящий пёс, как он есть – пока не разбудишь, не узнаешь.

Наверняка это он был – не может же по Низкогорью двое таких бегать. Да и присмотришься – сразу видно, о чем Ирвин тогда говорил. Даже хромая, держался кузнец собранно, и такого если ударишь, то мигом в ответ прилетит, ещё до того как он сам осознает произошедшее. Как зашёл – мигом всю комнату оглядел, словно поле боя прикинул. Да и с трактирщиком когда встал беседовать, повернулся так, чтобы вход на виду держать, ладонь в пояс упёр – словно привычно было руку на обухе топора держать, или на рукояти меча, и хоть оружия в тот момент на поясе больше нет, но привычка осталась. Сильная, видать, привычка, раз за двадцать лет не выветрилась.

Неспешно, без суеты, Рэнальф подошёл к прилавку трактирщика, попросил у хозяина ещё одну кружку. Кивнул кузнецу:

— Ты же не местный, да?

Тот сразу напрягся, хотя и до этого был не сказать, что расслабленный. Ну оно и понятно – эрину в этих краях всегда лучше ухо востро держать. Не приживаются что-то в горах жители равнин, часто падают с большой высоты.

— Из деревни поблизости, — отозвался кузнец спокойно, не поворачивая головы.

Когда вернулся однорукий парнишка, отец его кивком показал на дверь. Приказал коротко:

— Снаружи меня подожди.

— Всё в порядке?

Нехороший взгляд у парнишки, острый. Не часто такой у калеки встретишь, смирные они обычно. А этот в отца пошёл.

— Я скоро буду. Ни с кем не заговаривай, от телеги не отходи.

Лишь когда его сын ушёл, кузнец повернулся к Рэнальфу, цепким взглядом осмотрел и лицо, и одёжку. Ну, Рэнальф и не скрывал особо кто он такой да чем промышляет, загадки из себя не делал.

— Бунтовщики? — спросил всё же кузнец для верности.

— Вольные кланы, — поправил его Рэнальф.

Ремесленник лишь пожал плечами – ему эти тонкости явно были безразличны. Его право.