Мир за пределами Линии

Занимая все Золотые острова, расположенные аккурат между Старым и Новым Светом, республиканцы долгое время наслаждались монополией на мировую торговлю. Они имели долю в каждой продаже, что совершалась даже в самых отдалённых уголках мира, их корабли и торговые представительства были везде.

Но республика – это множество отдельных, конкурирующих семей, в то время как более многочисленные ворлинги под властью одного правителя выступили единым фронтом, ничуть при этом не уступая в опыте мореходства. Более того, отсутствие морали цивилизованного мира позволило северянам зайти на рынки, скажем так, недоступные человеку богобоязненному. А потому необычайно прибыльные.

Все это вылилось в ожесточённое противостояние, причём не только на мировом рынке, но и в открытом море. Рождённые и выросшие во время бесконечной войны ворлинги, поколениями оттачивавшие воинское искусство в налётах и грабежах, были грозными соперниками, но на стороне республиканцев оказались более современные и быстроходные корабли. Да и в воинской доблести юга сомневаться тоже не приходилось, в чем не раз убеждались рыскающие по торговым маршрутам пираты.

Ранее я называл «Удачу Катарины» торговым кораблём, но важно понимать, что разница между торговыми и военными кораблями Ардии была лишь одна: плыл он в сторону врага, или же от него. Каждый моряк на корабле одинаково хорошо управлялся и с парусом, и с абордажной саблей, на носу корабля стояла внушительных размеров баллиста, а в трюмах рядом с шелками и пряностями лежали короткие луки и внушительный запас стрел. Случись «Удаче Катарины» принять бой, она вполне могла выйти в нём победителем.

— Они проклятые работорговцы, ди Сильва, о чем тут ещё можно думать? — начал совещание с места в карьер Винчензо. — Бог знает сколько несчастных душ томится сейчас в их трюме, а мы просто дадим им проплыть мимо? Это все равно, что самому привести невольника на рынок!

— В трюме могут быть рабы, — согласился капитан. — А могут быть пряности. Или вооружённые головорезы. У нас же в трюме лишь ценный груз, а на борту – пассажиры.

Назарио кивнул в мою сторону, я же в свою очередь решил промолчать. Быть доводом для защиты работорговцев я не собирался, но и перспектива боевого столкновения мне радости также не внушала.

— Да хоть весь Олдлэнд они туда затолкали, что с того? Хватило же наглости плыть через Золотое море, у самого нашего берега. Это открытый вызов!

— Тем больше это похоже на ловушку. Они не дураки.

— Они торговцы рабами и чернослёзом, грабители и головорезы. Пропустим этих, и через год каждый северянин будет знать, что может спокойно плавать у самого носа республики! И недалёк тот час, когда они задумаются, а нельзя ли грабить, насиловать и убивать на наших берегах.

— Республика не ведёт войны. Между дожем Пьеро и Полумёртвым подписан мирный договор.

— Нет мира за пределами Линии!

Ах, «мир за Линией» – этот довод неизбежно всплывал в любом морском споре.

Линией моряки называют линию горизонта, за которой корабль пропадает из прямой видимости и где дальнейшая его судьба становится неизвестной. Договоры, пакты и соглашения, законы и правила – все это зачастую не действует вдали от берега, где каждый капитан есть король своего маленького государства. Что бы ни случилось в открытом море, оно остаётся в открытом море. А фраза «нет мира за пределами Линии», давно ставшая крылатой, из расхожего высказывания превратилась в негласный закон. Но то был первый раз на моей памяти, когда ею оправдывали не очередной грабёж торгового судна или жестокие убийства, но спасение взятых в рабство пленников.

В капитанской каюте установилось душное молчание. Капитан перевёл взгляд на меня, и мне ничего не оставалось, кроме как высказаться:

— Корабль ворлингов в Золотом море и правда выглядит слишком похоже на ловушку. При этом вы явно не рассчитывали на боевое столкновение, так что команда недоукомплектованная, а сам корабль тяжёл от заполнивших трюм товаров, что равняет нас по скорости и манёвренности с северянами. Носовая баллиста «Удачи Катарины» же хоть и заряжена, но не имеет запасных ядер для перезарядки, и, в сущности, годится лишь для устрашения и красоты. Запас стрел в трюме достаточен, но среди матросов мало хороших стрелков, всего девять человек.

— Вы довольно неплохо изучили мой корабль, мсье де Венжу.

Я лишь пожал плечами:

— Других дел у меня в последнее время не было.

Финальное слово было за капитаном. Будь между первым помощником и мной единство, по законам республики мы бы могли взять верх над его решением, но в текущей ситуации решение предстояло принять самому Назарио.

— Всю команду на палубу, — сказал ди Сильва как всегда спокойно и медленно выдохнул. — Готовьте луки, раздайте мечи, разворот вправо. Курс держать на врага. Будем драться.

6.

Хотя корабли республики и были более быстрыми и манёвренными, чем корабли северян, большая партия груза мешала «Удаче Катарины» показать свои достоинства в полной мере. Признаюсь, что при начале манёвров у меня были надежды на благоразумие нашего противника, на их благоразумное бегство. Довольно быстро стало очевидно, что гордые сыны Олдлэнда бежать без боя не собираются. Сражение стало неизбежным.

— Вы тоже будете сражаться? — спросил меня капитан, взглядом указав на оружие в ножнах у меня на поясе.

— Побойтесь бога, капитан. Мне случилось достать эту штуку всего один раз, ещё юношей, и я каким-то образом умудрился сам же и пораниться об неё. Полагаю, для всех нас будет лучше, если мой меч останется нетронутым.

Назарио кивнул с видимым облегчением: по всей видимости, объясняться перед королём Брелонии о смерти его вассала ему хотелось не сильно. Я был счастлив помочь ему избежать подобной необходимости.

Тем временем манёвры двух кораблей подходили к концу. «Удача Катарины» вышла носом к борту вражеского корабля. Залпом из баллисты республиканцам удалось проделать дыру в парусе северян, на что те ответили четырьмя залпами стрел. К окончанию четвёртого наш корабль так же смог повернуться к противнику правым бортом, после чего ответить не менее дружными выстрелами.

Обмен стрелами, как и последующее сражение, я не имел удовольствия наблюдать лично, присев в самом дальнем углу, который только смог найти и накрывшись, для верности, крышкой от бочки с сильным запахом плесени. Таким образом, после первого вражеского залпа я мог лишь слышать команды Назарио, крики и ругань матросов да перестук падающих тут и там стрел. После я почувствовал сильный толчок, едва не опрокинувший меня лицом в палубу – как я узнал позднее, это «Удача Катарины» протаранила вражеский корабль с левого борта. После этого храбрые матросы республики отправились на абордаж.

Криков и брани стало заметно больше, но, по счастью, они отдалялись и со временем затихли. Любопытство во мне спорило с осторожностью, уже не в первый раз в моей жизни, но так как я сейчас имею счастье писать эти строки, а вы, мой друг-читатель, можете их лицезреть, то мораль истории делается очевидной: осторожность во мне каждый раз побеждала. Лишь когда шум боя затих окончательно, я покинул своё укрытие и с большим облегчением обнаружил, что победа была за нами.

То тут, то там расположилось несколько трупов, и запах в целом стоял весьма неприятный, а палуба сделалась довольно скользкой, но подобные мелочи никак не могли испортить мне настроение. Поддавшись освобождённому любопытству, я проследовал на захваченный корабль, где брали в плен оставшихся ворлингов, большей частью раненых и всех как один жутко недовольных.

К чести республиканцев нельзя не сказать, что с пленными они обращались достойно, обработав их раны и пощадив не только их жизни, но и гордость. Хотя несколько шуток конечно же имели место быть, и одного ворлинга в итоге оскопили, а ещё парочку позднее протащили на канате за плывущим кораблём. У человека, ещё недавно видевшего и вершившего смерть, нередко просыпается невероятное чувство юмора.

Впрочем, о полной безопасности говорить было всё же несколько преждевременно, ведь капитан северян заперся у себя в каюте за массивной и внушительной дверью, да ещё и с несколькими воинами в придачу. К моменту моего появления переговоры о сдаче были в самом разгаре.

— Нас тут ещё десять человек, — услышал я бодрый голос за дверью, говоривший на железном языке без какого-либо акцента. – Семеро из нас вооружены, а восемь – весьма опасны. Я бы лично не пожелал встретиться с нами в узком дверном проёме.

— Оставить вас на месте мы тоже не можем, — сказал капитан Назарио.

— Открывайте эту проклятую дверь и дело с концом! — добавил Винчензо.

Клинок юноши хоть и был обнажён, но оставался чистым, и я в очередной раз отметил благоразумие капитана ди Сильвы. Объясняться перед своим патроном за смерть его сына было явно ничуть не лучше, чем перед королём Брелонии за смерть его вассала. Хотя самому Винчензо стоять на скользкой от крови палубе с чистым клинком должно быть было несколько неловко.

За дверью послышались приглушенные споры, после чего всё тот же бодрый голос ответил:

— Капитан «Кающегося», Элоф Солёный, предлагает решить вопрос поединком. Он лично выйдет против вашего лучшего бойца, и если одержит верх, то он и его люди будут отпущены, вместе с кораблём. В случае же победы с вашей стороны, мы все здесь перейдём к вам в пленение.

— Нет, — сказал капитан и кивнул двум своим людям, что стояли поодаль с массивными топорами.

— Каковы условия поединка? — спросил Винчензо, делая шаг вперёд.

— На севере у каждого поединка всегда лишь одно условие: победил тот, кто дышит.

Стоящие вокруг матросы замерли, переглянулись. Винчензо оставался невозмутимым, но полагаю, свою долю страха ему всё же отмерили. Просто стыд перед матросами за чистый клинок жалил его куда острее и безжалостнее.

Капитан решительно приблизился к сыну дожа, схватил его за предплечье.

— Я не могу вам этого позволить, Винчензо.

— Вы не можете мне запретить.

— Я капитан этого корабля.

— А я его владелец. И если вы не отпустите мою руку, то я выберу себе другого капитана.

Винчензо пришлось вырвать свою руку силой.

— Назарио ди Сильва, я освобождаю вас от обязанностей капитана «Удачи Катарины». Свой расчёт вы получите по прибытии, а до того момента останетесь на борту в качестве пассажира. Можете быть свободны.

Повисло тяжёлое молчание, длившееся, однако, недолго. Ди Сильва коротко кивнул и чеканным военным шагом проследовал в свою каюту, глядя прямо перед собой и не произнося более ни слова.

— Капитан «Кающегося»? Я согласен на ваши условия и прошу графа Жоффруа де Венжу, как известного дипломата, выступить в качестве свидетеля нашей договорённости. Пусть будет поединок.

Моего согласия, разумеется, никто не спросил, и вдобавок Винчензо назвал меня дипломатом, чего ранее обещал никогда не делать. Не то, чтобы вокруг были прекрасные дамы, но всё же. Впрочем, я предпочитаю напоминать о себе как можно меньше в подобных ситуациях, а потому никаких возражений не высказал.

С той стороны двери, меж тем, защёлкали замки, и вскоре наружу выбрался капитан и его воины. А так же говоривший от их лица переводчик, коим, разумеется, и был Браудер IV, Безземельный Король.

7.

Родившись в военных лагерях, проведя в них и в бесконечных походах всю свою сознательную жизнь, Браудер IV, законный наследник Эриндаля, меньше всего походил на капитана наёмников. Одетый по последней моде, с гордой, поистине королевской осанкой и весьма учтивыми манера, он был дворянином до мозга костей. Но в то же самое время его ухмылка, его речь и вызывающая манера держаться были куда более свойственны командиру отчаянных головорезов, нежели благородному монарху, пусть даже лишённому родовых земель и всех титулов.

С изящным, преувеличенно-вежливым поклоном, он представился нам:

— Король Браудер, законный правитель семи герцогств Эриндаля и главнокомандующий его армии. Временно путешествующий.

— Браудер IV? — уточнил я. — Безземельный Король?

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка не угасла и на мгновение.

— К вашим услугам, — отвесил он ещё один излишне-доброжелательный поклон. — А этот благородный воин подле меня есть Элоф Солёный, капитан «Кающегося» и защитник нашей свободы.

Капитаном ворлингов оказался крепкого вида старик с обветренным лицом и холодным взглядом, вооружённый топором и простым деревянным щитом. Ни шлема, ни кольчуги на нём не было, что, впрочем, не мешало ему держаться довольно уверенно. Железного языка старик не знал, но услышав своё имя, стукнул обухом топора по щиту, после чего кивнул Винчензо – дал знать, что готов к бою.

— Я прошу прощения, — ответил на это Винчензо, густо покраснев. — Принимая вызов, я не знал, что капитан «Кающегося» находится в столь почтенном возрасте. Я пойму и не возражаю, если тот выставит вместо себя защитника.

Безземельный Король ободряюще улыбнулся, после чего перевёл слова юноши для старика. Тот захохотал, и вновь ударил в свой щит, после чего ответил уже словами, что так же были переведены его необычным компаньоном:

— Я уже дважды состарился, дожидаясь достойного противника. Сколько самоуверенных юнцов я отправил целовать дно – сбился со счёта. Если ты хорош – давай драться. Если ты боишься – мы плывём дальше.

Винчензо успел лишь кивнуть, как бой начался.

Страдающие избытком романтизма авторы склонны описывать поединок двух воинов на множестве страниц, где судьба благоволит то одному, то другому, и итог пляшет на острие их клинков. Но правда жизни проста и коротка: если оба они знают своё дело, то бой продолжается до первой ошибки. А первая ошибка случается быстро.

Прекрасно понимая, за кем тут преимущество в силе и выносливости, старик атаковал стремительно и едва не снёс Винчензо половину черепа. Тот в последний момент успел уклониться и даже контратаковать своим мечом. Северянин отвёл выпад в сторону кромкой щита, продолжил наседать, но преимущество внезапной атаки уже было использовано. Выгадав мгновение, Винчензо отпрыгнул в сторону, вытащил из ножен короткий клинок. Серией коротких ударов он вынудил противника отступить, перехватил инициативу, а ложным выпадом заставил открыться. Лезвие меча оставило широкую красную полосу на ноге Элофа, а последующий удар вынудил встать на колено. Мгновение, и острие короткого клинка вошло старику в горло – чисто, как в учебных свитках.

Я успел лишь выдохнуть, как Винчензо уже извлёк своё оружие из умирающего старика, встал ровно по стойке, словно ученик, ожидающий оценки наставника. Лишь когда северянин тяжело рухнул на палубу, осознал произошедшее. С некоторым удивлением посмотрел он на левую руку, заляпанную чужой и ещё тёплой кровью, потом на мертвеца, но более ничем не выдал своей растерянности.

— Полагаю, это всё? — спросил он у Короля.

С мрачным достоинством северяне побросали на палубу своё оружие, молча позволили себя связать. Дальнейшая судьба их, с учётом отношения республики к их брату, была незавидна, однако они принимали этот вызов с похвальной стойкостью.

— А что насчёт этого? — спросил один из матросов, жестом указывая на Браудера, демонстративно поднявшего пустые руки со сведёнными вместе запястьями.

— На вашем месте я не пожалел бы верёвки, — дал совет своим пленителям Безземельный Король. — Как-никак, уже месяц, как я объявил вам войну в качестве союзника Империи, и уже успел захватить и передать имперским войскам вашу главную крепость, Порто-Вердэ.

Ропот пронёсся по рядам матросов.

— Я думал, империя ваш главный враг в борьбе за возврат короны, — заметил я с немалым любопытством.

— Так оно и есть. Именно поэтому гарнизон Порто-Вердэ впустил меня и две сотни моих людей за свои стены без малейших сомнений. Они за это даже фактически заплатили. Показали нам, где расположены амбары с провиантом и запасами питьевой воды, открыли для нас оружейную, дали вдоволь выспаться и отдохнуть – очень славные и гостеприимные люди. Город в итоге сдался практически без сопротивления.

— Негодяй!

У Винчензо не хватило терпения держать себя в руках, но, по меньшей мере, хватило благоразумия нанести удар пустым кулаком. Безземельный Король же, покачнувшись и потерев пальцами пострадавшую челюсть, не потерял своей беззаботной улыбки и вновь протянул вперёд руки.

— Полагаю, одними верёвками мы не обойдёмся? — спросил он.

8.

Оставшиеся дни пути «Удачи Катарины» король Браудер провёл в цепях и под замком. Что, впрочем, ничуть не уменьшило его оптимизма и жизнелюбия, так что весь путь он услаждал нас громкими народными песнями Эриндаля, стихами собственного сочинения, а так же пересказывал скабрёзные солдатские шуточки. Вечерами он отказывался принимать пищу без бокала достойного вина, а по утрам настаивал на прогулке по палубе, которую в итоге совершал под бдительным присмотром двух вооружённых матросов.

Куда и каким образом мог он сбежать посреди открытого моря? Никто не знал, но слава его и подозрительно-хорошее расположение духа заставляли предусматривать любые возможности.

Признаюсь честно, я наслаждался этими последними днями плавания. Большую часть дня я коротал в беседах с легендарным полководцем, слушая его рассказы о былых приключениях и просто забавные истории из жизни ловцов удачи. А когда Браудер узнал, что сам император назначил за его голову немыслимую награду в двадцать пять золотых колец, то стал требовать с Винчензо обещание, что его продадут никак не меньше, чем за пятьдесят. Любую другую сумму он называл оскорблением. Лишь о последнем своём контракте, где он встал на сторону своего заклятого врага и помог ему захватить вольный город, он упорно не желал разговаривать, неизменно отшучиваясь и уводя разговор в сторону. Я, в свою очередь, не настаивал.

Я допускал мысль, что он мог соврать нам о захвате Порто-Верде, как и о начале войны между империей и республикой, но смысла в такой лжи не видел. Наплести что-то подобное, оказаться в цепях, и что потом?

С другой стороны, если Браудер действительно делал грязную работу за своего злейшего врага и захватил город ударом в спину, то сообщать об этом в лицо сыну дожа и разгорячённым схваткой матросам было идеей не менее странной. Нутром я чувствовал, что всё это – часть какого-то особо хитрого манёвра, очередного невероятного в своей дерзости плана. Да все, я полагаю, ощущали нечто подобное. Но сколько я ни думал, никак не мог найти ответ на эту загадку. А когда на горизонте замаячили очертания Ардии, стало понятно, что каков бы ни был план Безземельного Короля, побег в его замысел не входил точно.

— Что ждёт вашего знаменитого пленника по прибытию? — спросил я у Винчензо, задумчиво глядящего на родной город.

Буквально на следующий же день после ссоры с Назарио, юный Винчензо принёс тому самые искренние и пламенные извинения, после чего немедленно восстановил в должности капитана. Своё возвращение ди Сильва принял ровно так же, как и отстранение – коротким, молчаливым кивком, после чего все вернулось на круги своя.

Впрочем, не нужно быть знатоком человеческих душ, чтобы заметить, как что-то между капитаном и его первым помощником неуловимо изменилось. Что-то невысказанное, но оставившее след на каждом их шаге, каждом движении головы или взмахе руки. Так меняется абсолютно всё и ничего между отцом и сыном, когда юноша впервые обнаружит, что может побить своего старика.

— Если то, что он сказал нам, правда, — ответил Винчензо не глядя в мою сторону, — то ему отрубят голову. Может быть даже повесят. Точнее, сначала за него по старой традиции назначат выкуп, равный его проступку, но в данном конкретном случае цена за его жизнь будет скорее символическая. Что-то вроде всего золота мира.

— Возможно, он смог бы и заплатить.

— Возможно… Он не такой, каким я его представлял.

— А каким вы его себе представляли?

— На нашей стороне.

Я понимающе кивнул и уже собирался оставить юношу в покое, когда он внезапно повернулся ко мне лицом. Я сразу понял, что спал он в последние дни не очень хорошо.

— Скажите, Жоффруа, вам случалось убивать человека?

Я сразу понял, что тяготит его чистое сердце.

— По счастью, бог пока миловал, — ответил я, а после почти сразу добавил: — однако не думаю, что и ваш случай можно назвать убийством. Когда седовласый северянин выходит биться с молодым воином один на один, он, как правило, не ищет победы. Умирать в бою для них что-то вроде вредной привычки.

— Я видел его глаза. За пару мгновений до того, как они остекленели. Он совсем не хотел умирать, Жоффруа, совсем не хотел. Я не знаю, чего он желал, когда предлагал мне этот поединок, но в последний момент он просто хотел жить.

— Как и любой на его месте, мне кажется. Но вы нанесли удар не тому человеку с распахнутыми от жажды жизни глазами, а тому, кто вышел из той двери с оружием в руках.

— Мертвецу ходить было бы сложновато.

— И, тем не менее, он уже был мёртв. Это главная правда о смерти из всех мне известных – мы умираем в момент, когда отвечаем на последний вопрос, зачастую даже сами этого не осознавая. А дальше мы просто яблоко, падающее с яблони. У падения же может быть только один итог.

— Я мог бы поймать это яблоко.

— Могли бы. Проиграть в бою, умышленно пропустить удар – это возможно. Но тогда вы бы сами стали этим падающим фруктом, и только и надежда была бы, что кто-то другой поймает уже вас.

Юный Винчензо задумчиво кивнул. Не могу ручаться, что от моих слов ему стало легче, но большего я дать ему не мог.

— Как думаете, а он тоже уже ответил на свой последний вопрос? — спросил он меня, взглядом указывая на гремящего цепями во время прогулки наёмника. — И сейчас просто падает вниз?

Я не нашёлся с ответом.

— Быстрее, быстрее, — кричал меж тем Безземельный Король на матросов. — Ставь все паруса, бросай за борт шелка и пряности, гребите руками! Я уже слышу, как скрипят ступеньки на моей виселице, как шепчутся люди в толпе. Так не заставим же их ждать!

Из дневника герцога Оранского, запись за четыре дня до смерти

Стервятники кружат над моей головой, ожидают моей ошибки. Думаю, что раз я временно утратил благосклонность нашего короля, то теперь у них есть шанс. Четвертая публичная казнь заговорщиков, но я всё ещё слышу шёпот. Чувствую взгляды на своей спине. Жадность сильнее страха.

Пробовали подкупить телохранителей, пробовали отравить мою еду, пробовали подослать головорезов на пути к летней резиденции. Принимают мою болезнь за слабость. Напыщенные, бесполезные дураки.

А теперь они вызвали этого демона, де Венжу. Он говорит, что остановился у нас лишь проездом, но пользуется моим гостеприимством уже четвёртый день, держит меня за дурака. Мои люди видели его по всему замку. Вынюхивает. Готовится. Улыбается мне каждый завтрак, обед и ужин с другой стороны стола.

Граф он или нет, но к концу недели я выставлю его вон.