Мир за пределами Линии

— Рад знакомству, мастер Бреннивальд. Премного о вас наслышан.

— Большая часть того, что вы слышали, относится к моему отцу или деду. В нашем роду вот уже шесть поколений всех мальчиков называют Бреннивальд, и каждого обучают искусству боя. Это крайне благотворно сказывается на нашем заработке. Полагаю, по всему миру сейчас бродит, по меньшей мере, три десятка Бреннивальдов, и каждый из них мастер меча и учитель фехтования.

Он расхохотался, словно высказал славную шутку, после чего панибратски хлопнул меня по плечу:

— Но могу заверить вас, Ваше Сиятельство, вам удалось повстречать одного из лучших. Эй, вы, — обратился он к своим молодым ученикам. — Пошли прочь отсюда.

— Но мой отец оплатил занятие до полудня, — имел неосторожность пожаловаться один из них.

— Тогда руби своим мечом всю крапиву, что сможешь найти в городе. И тебе лучше не пропустить ни одной, или клянусь всеми святыми, я запихаю её тебе за шиворот, а после скормлю на ужин. И твой отец заплатит за это тоже.

Оба ученика удалились стремительно, едва ли не бегом.

— Разве в Ардии растёт крапива? — спросил я, глядя им вслед.

— Никогда не росла, — вновь раскатился смехом Бреннивальд.

Было удивительным, что кто-то мог принять этого нескладного пьяницу за мастера меча, однако опыт приучил меня не доверять первому впечатлению. Я постарался смотреть на него непредвзято, и заметил, что встал он спиной к солнцу, так что солнечный свет падал нам с Винчензо в глаза, вызывая неудобство и вынуждая щуриться. Сама поза его, по первому взгляду расслабленная, позволяла мгновенно разорвать дистанцию прыжком, а правая рука Бреннивальда же неизменно, как будто бы невзначай, оказывалась у рукояти его меча.

Моё же изначальное впечатление о его телосложении полагалось в основном на свободный покрой одежды и зелёные пятна от травы, нежели чем на какие-то твёрдые доказательства. По итогу же Двурукий Бренн мог быть в равной степени как никчёмным лентяем, так и ловким убийцей, и эта неопределённость вызывала у меня даже больше опасения, чем если бы он встретил нас на троне из черепов.

– Итак, приступим, Ваше Сиятельство? Что предпочитаете: тренировочные мечи или же реальную сталь?

Я сделал шаг назад и примирительно поднял руки.

— Оставьте, мастер Бренн. Я дипломат, а не боец. Если мне пришлось обнажить оружие, то значит я уже проиграл.

— Мудрость, которой недоставало многим талантливым фехтовальщикам. Все они, к сожалению, давно нас покинули. Однако что, если судьбе будет угодно загнать вас в угол и вынудить взяться за оружие?

— Тогда мне остаётся лишь надеяться, что враги поскользнутся на моей крови.

— Вы обещали мне поединок, Жоффруа, — вмешался в наш разговор Винчензо, обнажая свой чёрный клинок.

— Я обещал присоединиться к вам, и вот я здесь. Поверьте, друг мой, одно это уже стоило мне немалых сил, как душевных, так и физических.

Винчензо вздохнул и покачал головой. Очевидно, что в тот момент он ещё не понимал, как много ему даёт его молодость, и не расстался с детской привычкой всех одевать по своим меркам.

— Необычный меч вы привезли с собой из-за Линии, — заметил Бреннивальд, с любопытством оглядывая оружие Винчензо и заложив руки за спину. — Очень любопытная штучка.

— Трофей от Безземельного Короля. Он сказал, что если не сможет его забрать, то это будет подарок.

— Полагаю, можно считать и так. Но думаю, нам лучше не использовать что-то подобное в учебном бою. Зачарованное оружие непредсказуемо.

Я подождал для приличия несколько минут, пока не начнутся их занятия, после чего устроился в тени статуи Лорато, на том же самом месте, где ранее сидел Бреннивальд. Если и было в мире хоть что-то, что пробуждало во мне меньший интерес, чем мечи и поединки, так это уроки обращения с мечом и подготовка к поединкам. Пронаблюдав за монотонными, однообразными движениями учителя и ученика, должными со временем стать естественными и исполняться без раздумий, я позволил тёплому утреннему солнцу укрыть меня лёгким сном. И под мерный звон стали я отдался ему полностью.

5.

Занятия фехтованием у моего друга закончились к полудню, и к тому времени, когда жизнь в городе как раз набрала свою полную, предпраздничную силу. Улицы наполнились радостным предвкушением, смехом, гирляндами, цветами, бумажными фонариками, нарядными молодыми людьми, и ворчанием потревоженных стариков.

Стоило нам лишь выйти за главные ворота, как миловидная простолюдинка надела мне на шею ожерелье из сплетённых цветов, а после с неподдельной искренностью поцеловала в щеку да убежала неизвестно куда. За суетливым ропотом приготовлений слышались то тут, то там обрывки музыки, а воздух наполнился ароматами свежей выпечки и доброго вина.

Повсюду, куда ни глянь, были маски и причудливые наряды, иной раз далёкие от добропорядочных мыслей, похабные песенки, громкие шлепки, звонкие пощёчины, женский визг и мужской крик. Ничто так не развязывает людям языки и руки, как спрятанное за маской лицо. Местным проповедникам так и не удалось изжить на островах языческой традиции маскарада, так что они просто махнули рукой и сделали вид, будто святое писание дозволяет весь этот безудержный, скрытый за масками и костюмами, кутёж.

Толпы людей были поистине безмерны, и без руки моего доброго Винчензо меня бы неизменно снесло людским потоком в сторону слишком ранних приключений. Впрочем, настроение моего сопровождающего нельзя было назвать особо праздничным, даже не смотря на целых три цветочных венка, украшавших теперь его шею.

Счастливо избежав необходимости махать куском металла, я вызвал сильное неудовольствие Винчензо. Как и всякий молодой человек, что однажды нашёл своё призвание, он поделил весь мир на тех, кто превосходит его в выбранном направлении, и тех, кого превосходит он сам. Те же, кто в силу тех или иных причин был далёк от его искусства, не стоили и внимания. Я, как дворянин, владеющий мечом, и в то же время в искусстве владения мечом не замеченный, вызывал у него, по всей видимости, некоторое душевное беспокойство, разрешить которое мог лишь поединок.

— Вы не сможете прятаться от меня вечно, Жоффруа. Однажды мы с вами сойдёмся в поединке, лицом к лицу, даю вам слово. Это неизбежно.

— Друг мой, если жизнь меня чему и научила, так это что нет ничего неизбежного. Кроме, разве что, смерти – эту встречу с известной долей осмотрительности можно в лучшем случае отложить. А вот отложить начало суда над Браудером IV уже точно не в нашей власти.

Винчензо фыркнул, улыбнулся мне насмешливо.

— Никто в этом городе не скажет, что сын семьи Арде не хозяин своего слова. Я обещал вам проход на заседание суда, и я приведу вас на заседание суда.

— Воистину, сын дожа Пьеро хозяин своего слова.

— Но, памятуя ваше жонглерство со словами, мне следовало бы отплатить вам той же монетой. Привести вас туда в последнюю минуту, например, чтобы вы могли лишь наблюдать, как виновного уводят в цепях.

— Что ж, хозяин волен поступать со своей собственностью так, как ему заблагорассудится. Хозяину слова не зазорно и забрать его обратно.

— Это не то, что я имел в виду.

— Но это то, что вы сказали.

— Вы и ваши слова, Жоффруа… Пойдёмте скорее, а то действительно опоздаем.

Как и всякое дело, решение в котором имело хоть какую-то значимость, суд над Безземельным Королём проходил за закрытыми дверями, а конкретно – в главной городской ратуше, куда мы и направились. Несмотря на все наши усилия, мы, тем не менее, все же опоздали к началу, что, впрочем, не сильно нас расстроило. В начале традиционно зачитывали два списка: первый представлял совет судей, по одному представителю от каждой великой торговой семьи Ардии, а второй содержал перечень преступлений обвиняемого, который оказался не менее длинным.

Собственно, сам Браудер свои деяния и не отрицал. Он и его солдаты действительно захватили Порто-Вердэ, воспользовавшись репутацией Короля как заклятого врага Империи. Он действительно сражается на стороне императора, согласившись за изрядное вознаграждение оказать тому поддержку в захвате свободных городов республики. И он действительно собственной рукой убил несколько республиканцев, сотни погубив своим прямым приказом, и тысячи – своим предательским ударом в спину.

Сам Король при этом выглядел откровенно плохо.

Я знаю немало людей, – и в обычной ситуации это люди разумные и рассудительные, – каковые являются жертвой странного заблуждения, будто пытки можно вытерпеть. Никто из этих знакомых, естественно, никогда под пытками не был. Скажу вам честно: случись мне оказаться связанным в компании заплечных дел мастера, ему даже не придётся доставать свой ужасающий инструмент: я сберегу его и своё время, и сразу же расскажу ему всё, что спросят, признаюсь во всех грехах, реальных и вымышленных. Если тебя собираются пытать опытные люди, то твой выбор не в том, сдаваться или нет. В твоей власти лишь решить, пойдёшь ты потом на казнь, или же тебя на неё понесут.

Браудер IV в тот день, очевидно, расстался со своими заблуждениями насчёт пыток. На суд его приволокли пара дюжих солдат, и один из них помогал легендарному главарю наёмников не упасть со стула. Надо отметить, что угроза позорной виселицы ничуть не волновала подсудимого, а сам процесс занимал его заметно меньше рисунка на витражном окне. На вопросы он отвечал быстро и без малейшего принуждения, двигаться и говорить вообще старался как будто поменьше, сидел сгорбившись, а руки прятал под столом.

Несмотря на полное отсутствие каких-либо возражений или сопротивления со стороны короля Браудера, заседание продлилось четыре с половиной часа. В общем и целом, даже исполни Винчензо свою угрозу и приведи меня на самый конец судебного слушания, мы с вами, дорогие читатели, едва ли бы потеряли хоть что-то. Ведь только в самом конце и случилось событие, заслуживающее нашего внимания.

Перед оглашением приговора, который в тот момент уже ни для кого не стал бы сюрпризом, верховный председатель и по совместительству дож Ардии, достопочтимый Пьеро ди Арде, предоставил обвиняемому последнее слово.

— В качестве своего последнего слова, — дрожащий Браудер IV с огромным трудом поднялся со своего места и улыбнулся. — Я предлагаю благородным патрициям республики сдаться.

Дружный смех был ему ответом, хотя смеялись немногие.

— Храбрые слова для пленника в кандалах, — заметил дож с полуулыбкой, хотя глаза его оставались абсолютно серьёзными. — И что же будет, если мы отклоним ваше щедрое предложение?

– Смерть, хаос, обнищание. Ваших сыновей разложат по кладбищам, ваши дочери расползутся по кабакам и борделям, а ваше богатство растает, точно дым от костра. А имперские флаги всё равно украсят эти широкие залы.

В этот раз уже никто не смеялся. Про жителей Золотых Островов можно сказать многое, но нельзя не сказать про их горячий нрав и пылкое сердце. Звучали крики и оскорбления, свист, угрозы, проклятия и призывы вздёрнуть наглеца немедленно, четвертовать, освежевать прилюдно. Трижды пришлось дожу ди Арде греметь своим судейским молотком, прежде чем удалось призвать благородные семьи к порядку.

— Ваше счастье, Браудер, что в ваших жилах течёт дворянская кровь, а во мне жива ещё память о вашем отце, — сказал он подчёркнуто спокойно. — Только из почтения к его памяти вы продолжаете дышать. Любого другого за подобную дерзость я приказал бы заколоть на этом самом месте.

— Любого другого закололи бы ещё при встрече, не дав даже возможности передать вам моё предложение, — Безземельный Король вновь ухмыльнулся. — Пришлось доставить его лично.

— Не стоит делать вид, будто ваше присутствие здесь является частью хитроумного замысла. Вы никакой не легендарный полководец, не король и даже не рыцарь. Главарь горстки наёмных головорезов, бандит и предатель, позор для своего рода. Рода, который прервётся утром третьего дня, на виселице. На этом всё.

Удар судейского молотка. И двое стражников повели Безземельного Короля обратно в темницу.

— Моё предложение о сдаче всё ещё в силе, дож Пьеро, — крикнул он на прощание. — Если вы вдруг передумаете, то знаете где меня найти.

6.

Слушая историю чужой жизни, мы неизменно ожидаем катарсиса развязки, коей может служить в полной мере лишь смерть. Или хотя бы свадьба, если рассказчику не хочется портить вам настроение. И от тех, кого принято называть историческими личностями, невольно ожидаешь, что и их конец будет представлять из себя нечто необычное, наполненное поучительным смыслом.

Часть вины за столь большие ожидания лежит на самих королях и иных людях дворянского сословия, на художниках и драматургах, полководцах и мыслителях. Вся их сила заключена в умении возвыситься, отделить себя от простого люда. И чем дальше получилось отдалиться от прочих, тем больше эта сила. Тем сильнее они боятся разоблачения.