Ночной экспресс в никуда

© Егор Конюшенко, 2026

ISBN 978-5-0069-5897-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Зов

Ветер рвал пелену тумана, клубившуюся над обрывом. Пальцы Сергея, мокрые от дождя, судорожно дёрнулись в его хватке.

– Держись! – хрипло крикнул Николай, чувствуя, как мышцы плеча наливаются свинцовой болью. Он всем телом навалился на мокрый камень, пытаясь подтянуть друга, но сапоги беспомощно скребли по грязи.

Он видел перекошенное от ужаса лицо Сергея, его побелевшие пальцы. И чувствовал, как эти пальцы, сустав за суставом, теряют хватку.

– Не… не могу… – выдохнул Сергей. Взгляд его был уже не здесь, а там – в бездне, зиявшей под ногами.

Николай рванулся, вцепившись ногтями в запястье друга. Слишком поздно.

Пальцы Сергея разжались.

Мгновение, растянувшееся в вечность. Николай застыл, глядя в широко раскрытые, полные недоверия глаза. Горло сжалось так, что крик застрял в груди, так и не сумев вырваться. Он не кричал – он не мог дышать.

А потом – пустота. Тяжесть, которую он держал, исчезла.

Он смотрел, как тело друга, ставшее вдруг неестественно легким и безвольным, уходит вниз, в молочно-серую кисею тумана. Оно становилось всё меньше, превращалось в тень, и в последний миг, в разрыве дымки, из самой глубины бездны проступил силуэт.

Неподвижный. Чужой. Словно врезанный в пространство.

Мужчина в длинном, старомодном пальто. Он стоял там, в пустоте, и смотрел вверх – на Николая. Лица не разобрать, только бледное пятно, но взгляд ощущался кожей: тяжелый, сканирующий, абсолютно безразличный. Так смотрят на то, что уже не спасти.

Туман сомкнулся, скрыв и падающего, и того, кто наблюдал.

В руке Николая осталось лишь ледяное ощущение соскользнувшей кожи да давящая тишина, в которой стучал только бешеный ритм его собственного сердца.

***

Рывок. Вдох – рваный, глубокий, будто он и правда тонул. Николай распахнул глаза, уставившись в потолок, где секунду назад еще разверзалась бездна.

Тело налилось неподъемной усталостью, припечатало к кровати. Простыня под спиной была ледяной и мокрой, он вцепился в нее мертвой хваткой – будто она была единственным, что удерживало его от падения в бездну. Сердце билось часто, неровно, гулко отдаваясь в висках, и сквозь этот стук пробивался навязчивый звон.

С трудом оторвав ладонь от влажной ткани, он потянулся к тумбочке. Шарящая рука нащупала выключатель. Щелчок – резкий желтый свет врезался в сетчатку, заставив зажмуриться. В комнате не было ничего: ни обрыва, ни тумана. Только знакомые очертания его квартиры: шкаф, стул, дверь в прихожую. Обычный мир, который вдруг стал чужим.

Он сел, свесив ноги с кровати. Холод паркета пробрал до костей. Дрожащими пальцами достал из пачки смятую сигарету, прикурил от зажигалки с тугим колесиком. Первая затяжка обожгла горло, вторая не принесла успокоения. Дым висел в неподвижном воздухе тяжелыми кольцами.

Но внутри, в груди, стоял ком. Не дыма – чего-то горького, металлического, соленого. Ком, который невозможно ни сглотнуть, ни протолкнуть. Ком из собственного бессилия. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

И тогда, сквозь дымную пелену, в мозгу проступила мысль – холодная, четкая, как лезвие.

«Тогда, в тумане… я видел не только Сергея.»

Воспоминание ударило с новой силой: не только тело друга, исчезающее в пустоте, но и ОН. Неподвижный серый силуэт. Мужчина в пальто. Его взгляд, направленный вверх. Не на падающего – на него, на Николая, оставшегося на краю.

Он не просто видел это. Он был свидетелем. И теперь этот свидетель сидел на краю кровати в своей тихой квартире, с сигаретой в дрожащих пальцах, и слушал, как за окном собирается новый туман. Кошмар не отступил – он просто ждал своего часа.

***

Резкий звонок впился в тишину квартиры, как нож. Николай вздрогнул, едва не выронив сигарету. Пепел осыпался на простыню серой трухой.

Он сгреб с тумбочки старый, в царапинах телефон. Экран светился слепяще-белым – незнакомый номер. Взгляд на будильник: 6:47. Слишком рано для нормальных людей.

– Алло? – голос сел, прозвучал сипло и разбито.

В трубке повисла тяжелая, давящая тишина. А затем:

– Николай?

Мертвый голос. Без интонаций, без жизни – словно говорили сквозь слой ваты из места, где не может быть ничего живого.

– Кто это? – спросил Николай, чувствуя, как по спине снова пробегает холодок.

– Вас интересует работа? Срочная вахта. В другом городе, – голос продолжил, игнорируя вопрос. – Оплата вдвое выше рыночной. Жилье предоставляется.

Николай сжал трубку так, что побелели костяшки. После гибели Сергея его выставили с работы под надуманным предлогом. За два месяца он прошел все стадии: ярость, попытки оправдаться, пьянство, апатию. Сейчас он был на дне. И этот голос знал это.

– Отстаньте, – прохрипел он, собираясь бросить трубку.

Взгляд упал на смятый конверт с задолженностью за квартиру, на пустой холодильник с приоткрытой дверцей. На свою руку, все еще сжатую в кулак – ту самую, что не удержала Сергея. Одиночество обволакивало, густое, как смола. Долги. Молчание родных. И вечный груз вины, который он таскал с собой, как каторжник.

– Все билеты и документы будут готовы. Вам нужно быть на вокзале сегодня в 21:30.

Голос не настаивал. Он просто констатировал. В нем была леденящая уверенность: сопротивления не будет.

Николай закрыл глаза. Перед ним снова проплыло лицо Сергея. А за ним – тот, другой, в тумане. Пальто. Взгляд. Бегство. Возможно, это и был шанс. Сбежать. От себя, от этого города, от памяти.

Он сделал глубокий вдох, и слово вырвалось само – хриплое, сдавленное, полное капитуляции:

– Ладно. Я согласен.

Линия оборвалась мгновенно – ни «до свидания», ни щелчка. Только тишина. Он сидел с мертвым телефоном в руке и чувствовал, как в воздухе что-то неуловимо щелкнуло. Ловушка, в которую он только что шагнул, захлопнулась.

***

За окном монотонно стучал дождь. Не успокаивающий шепот, а навязчивый, мерный стук – словно кто-то отсчитывал секунды, оставшиеся до неотвратимого.

Николай стоял посреди комнаты, глядя на рюкзак на полу. Он бросал вещи механически, без мысли: пару футболок, потертую зубную щетку, зарядку. Движения были вялыми, будто под водой. Каждый предмет казался чужим, бессмысленным.

Он подошел к окну, раздвинул штору. Стекло холодило ладонь, по нему струились мутные потоки, превращая ночной город в расплывчатую кашу из огней и силуэтов. Он прижался лбом к холодной поверхности, пытаясь почувствовать хоть что-то – каплю сожаления, страха, надежды. Внутри была только пустота. Густая, тягучая, как смола.

На кухне он поставил чайник. Когда тот закипел, забыл о нем. Достал банку с растворимым кофе, насыпал в кружку с надколотым краем, залил кипятком. Не помешал. Просто поднес к губам и пил, уставившись в стену, в трещину на штукатурке, расходящуюся лучиками. Он не видел ее. Он видел туман над обрывом.

Дорога до вокзала потерялась в серой мути похмелья и усталости. Он сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Мир за окном казался призрачным: фары встречных машин расплывались слепящими пятнами, пустые тротуары уходили в никуда, светофоры равнодушно мигали своими огнями. Город, в котором он прожил жизнь, стал чужим – плоской декорацией, готовой в любой момент сложиться и исчезнуть.

На повороте он мельком увидел свое отражение в темной витрине: бледное, невыспавшееся лицо с темными кругами под глазами. Пустой, отстраненный взгляд. Лицо незнакомца. Чужого человека, который едет, потому что ему больше некуда идти.

Он отвернулся и уставился вперед, на дорогу, убегающую под колеса. Навстречу ночи. Навстречу поезду.

***

Перрон был залит желтоватым светом усталых фонарей, в котором кружились редкие снежинки, смешанные с дождем. Воздух – холодный, влажный – пах железом, угольной пылью и тоской. Николай стоял в стороне от провожающих, сжимая лямку рюкзака так, что пальцы затекали.

Перед ним темнел состав. Не праздничный, а какой-то потухший. Окна вагонов были черными, глухими – они не отражали свет, а поглощали его, превращая поезд в длинную низкую тень, притаившуюся у перрона.

Он медленно прошел вдоль состава, ища свой вагон. Шаги гулко отдавались в промозглом воздухе. Где-то смеялась девушка, кто-то кричал «напишешь!», плакал ребенок. Но все эти звуки доносились будто из-за толстого стекла – отстраненные, не имеющие к нему отношения.

Внезапно, между двумя вагонами, он почувствовал холод. Не снаружи – изнутри. Липкая дрожь поползла от поясницы к затылку, волосы на руках встали дыбом. Он резко обернулся.

За спиной текла обычная перронная жизнь: смеялась девушка, спешил куда-то мужчина, бабушка махала кому-то в окно. Ничего. Никого.

Свисток – резкий, пронзительный. Голос диктора, невнятный из-за помех, объявил подачу поезда. Николай вздрогнул. Нашел свой вагон, замер на мгновение перед зияющей темнотой тамбура. Оттуда пахло старым деревом, озоном и чем-то еще – сладковатым, затхлым, как в заброшенном подвале.

Он сделал глубокий вдох. Ледяной воздух обжег легкие, не принеся облегчения. Шагнул вперед, переступая невидимую грань.

И в тот миг, когда его фигура скрылась в темноте вагона, толпа на перроне на секунду замерла, обнажив одинокий силуэт.

В пятнадцати метрах, за спинами провожающих, стоял мужчина в длинном, старомодном сером пальто. Руки в карманах, лицо скрыто тенью шляпы. Он не двигался, не махал, не улыбался. Он просто смотрел на дверь, за которой только что исчез Николай. Смотрел и ждал. Словно ждал этого момента очень долго. И наконец дождался.

Дверь вагона с шипением закрылась. Поезд дрогнул и медленно, почти бесшумно, тронулся, увозя Николая в ночь. А мужчина в пальто остался на перроне – последний, неподвижный штрих в картине уходящего кошмара, ставшего реальностью. Он растворялся в толпе, как капля чернил в воде.

Глава 2: Попутчики

Дверь купе отъехала в сторону с тихим шипением. Николай шагнул внутрь. За спиной последние звуки перрона стихли, и наступила та особенная, ватная тишина, что бывает только в поездах дальнего следования – зыбкая, наполненная низким гудением и скрытым ожиданием.

Купе оказалось маленькой коробкой, выкрашенной в больнично-зеленый цвет. Пластик стен, потертый дерматин диванов, зеркало на двери, в котором его отражение показалось бледнее обычного. Николай бросил рюкзак на верхнюю полку, даже не развязав шнурки. Разбирать вещи не хотелось – казалось, что он здесь ненадолго.

Он сел у окна.

Поезд тронулся плавно – движение угадывалось скорее по смещению пейзажа, чем чувствовалось телом. Перрон поплыл влево, неторопливо, как декорация. Вот проплыла одинокая фигура в форменной фуражке, вот край платформы, вот пустые, мокрые пути, уходящие в темноту.

В коридоре кто-то прошел – торопливый шаг, шорох одежды, стук колесиков чемодана. Потом еще один. Жизнь за дверью текла своей чередой: пассажиры рассаживались, перекликались, гремели вещами. Но сюда звуки доносились приглушенно, словно сквозь ватную стену.

Николай прижался лбом к холодному стеклу.

За окном начинались сумерки. Не плавный вечерний переход – свет угасал так, будто кто-то невидимый медленно поворачивал регулятор яркости, выключая мир. Сначала поблекла зелень кустов, слившись в серую массу. Потом исчезли тени – растворились во тьме. Горизонт, еще секунду назад угадывавшийся линией леса, вдруг исчез, провалился в черноту.

Николай потер глаза. Наверное, просто усталость. Недосып. Бессонные ночи.

Но когда убрал ладонь, за стеклом не осталось ничего.

Ни огней деревень, ни фар встречных поездов, ни звездного неба. Только сплошная, абсолютная чернота. Такая густая, что казалась материальной – ее можно было потрогать, и пальцы увязли бы в ней, как в смоле.

Николай сглотнул. Тишина в купе стала другой – плотной, давящей.

Он перевел взгляд на стекло, пытаясь поймать хоть отражение собственного лица, чтобы убедиться, что мир за пределами вагона еще существует. Но стекло было мертвым. Оно не отражало ничего – ни его силуэта, ни тусклого света плафона. Просто черный прямоугольник. Провал в пустоту.

Стук колес, до этого ровный и убаюкивающий, вдруг стал слишком громким, слишком навязчивым. Он отдавался тяжелыми ударами в затылке, словно поезд отсчитывал секунды до чего-то неизбежного.

Тук-тук. Тук-тук.

Николай отодвинулся от окна, вжался спиной в жесткий диван. Он вдруг остро, до физической боли, осознал: этот поезд – крошечная железная коробка, несущаяся сквозь абсолютное ничто. И там, за тонкой стенкой, нет ничего, что могло бы его остановить.

Он заставил себя дышать ровнее. Вдох. Выдох.

Просто ночь. Глухая, облачная. Ни звезд, ни огней. Бывает.

Но внутри, там, где еще жил липкий страх после сна об обрыве, уже зарождалась холодная уверенность: это не обычная ночь. Поезд мчит их не в другой город.

Он мчит их в эту черноту.

***

Тишина оборвалась резко, без предупреждения.

Дверь купе с грохотом отъехала, и в проем ворвался шум – громкий, живой, почти оскорбительный после долгого гипнотического стука колес.

– Да положи ты его сюда! Куда пихаешь?!

Парень в ярко-синем спортивном костюме ввалился первым, таща огромный баул. За ним, пыхтя, протиснулась девушка в легкой курточке и выцветших джинсах.

– Я и кладу! – она попыталась закинуть рюкзак на верхнюю полку, но промахнулась, и тот с глухим стуком рухнул обратно. – Твоя сумка всё заняла!

– Кать, не выдумывай. Сейчас…

Артём ловко, одним движением, водрузил баул наверх. Катя, фыркнув, запихнула рюкзак под лавку и наконец выпрямилась.

Их взгляды встретились с Николаем.

Повисла короткая неловкая пауза. Катя смущенно улыбнулась, будто извиняясь за шум. Артём коротко кивнул:

– Здорово.

Николай молча кивнул в ответ. Слова застревали в горле, натыкаясь на горький ком, который так и не рассосался после утреннего кошмара.

Попутчики продолжили возню. Артём плюхнулся напротив, вытянул ноги в кроссовках чуть не до середины купе. Катя села рядом, поближе к окну, и тут же потянулась к телефону.

– О, глухо, – сказала она, ткнув в экран. – Нет сети.

– А должна быть? – Артём зевнул, широко, не прикрывая рта. – Мы только выехали. Скоро появится.

Николай смотрел на них и чувствовал глухое раздражение. Они были слишком громкими, слишком живыми. Их бытовая суета – споры о багаже, проверка телефонов, зевки – казалась здесь чужеродной, как музыка там, где должна быть тишина. Они словно не замечали, что за окном ничего нет. Только черная стена.

В коридоре мелькнула тень.

Николай повернул голову. Мимо их купе, чуть замедлив шаг, прошел мужчина лет пятидесяти – обветренное лицо, старая куртка, потертый портфель. Он равнодушно глянул в их сторону и прошел дальше, в соседнее купе. Дверь за ним закрылась.

За ним просеменили две пожилые женщины в платках, с сумками-авоськами. Они склонились друг к другу и что-то взволнованно шептали, но, заметив взгляд Николая, отвели глаза и ускорили шаг.

И следом – молодая пара. Он и она, уткнувшись в телефоны, синхронно перебирали пальцами по экранам. Шли медленно, не глядя по сторонам. Свет экранов белил их лица, делая похожими на восковые фигуры.

Вагон наполнялся людьми. Но Николая не отпускало чувство, что всё это – лишь декорация.

Он перевел взгляд на окно. Чернота.

Сколько они уже едут? Он глянул на часы. Почти час. За это время поезд обязан был хотя бы сбавить ход или остановиться. Но ничего. Только ровный, неумолимый стук колес.

И кондуктор.

Николай вдруг понял: за всё время в вагоне не появился ни один человек в форме. Никто не проверил билеты, не предложил чай. Дверь тамбура была плотно закрыта, и никто через нее не прошел. Только пассажиры в коридоре.

– Слушай, – голос Кати вырвал его из мыслей. Она смотрела на Николая. – А ты надолго?

Он не сразу понял, что это к нему.

– Что? – переспросил хрипло.

– Едешь куда? Надолго? – Катя улыбнулась. – Мы на вахту, в один город. Говорят, платят хорошо. Правда, контора странная, но нам терять нечего, верно?

Она засмеялась – звонко, молодо, но Николаю послышалась в этом смехе та же обреченность, что и в его собственном голосе, когда он согласился ехать.

– Да, – ответил он коротко. – Терять нечего.

Он отвернулся к окну. За стеклом по-прежнему чернела пустота, но теперь в ней проступило его отражение – бледное, с темными провалами глаз.

Чужое лицо.

А поезд всё мчался вперед, в бесконечную ночь. И кондуктор так и не приходил.

***

Артём оказался из тех, кто не выносит пустоты – ни в пространстве, ни в разговоре.

– Слышь, мужик, давай с нами! – гаркнул он, вываливая на столик содержимое баула. Появились пластиковые контейнеры, бутерброды в мятой фольге, пара варёных яиц и огромный термос с крепким чаем. – Че одному киснуть? Дорога длинная.

Николай хотел отказаться – слова уже сформировались в горле, сухие и колючие. Но Артём смотрел на него с таким искренним дружелюбием, а Катя уже подвинулась, освобождая место, что сопротивляться было тяжелее, чем согласиться.

Он кивнул и пересел ближе к двери.

Катя разлила чай по алюминиевым поцарапанным кружкам. Чай оказался обжигающе горячим, и Николай на секунду прикрыл глаза, пытаясь удержаться за это простое, земное тепло.

– Ну, будем знакомы, – Артём поднял кружку, как тост. – Я Артём. Это Катька, мы с одного двора. А ты?

– Николай.

– Колян, значит. Отличное имя! – он хлопнул ладонью по столу, контейнеры подпрыгнули. – За знакомство!

Разговор не клеился. Артём рассказывал что-то о прошлой вахте, о напарнике, уронившем ящик с инструментами, о смешном прорабе. Катя вставляла междометия, но смотрела в телефон, периодически нажимая на экран. Николай молчал, глядя, как пар от чая поднимается к потолку и тает в тусклом свете плафона.

– Слушай, странно, – голос Кати вдруг стал напряжённее. Она поднесла телефон к уху, подождала и убрала. – Маме звоню – не идёт.

– Глуши, – отмахнулся Артём, жуя бутерброд. – Может, туннели. Или вышки далеко.

– Нет, я всё время смотрю. Ни одной палки. Вообще сеть пропала.

Она повертела телефон в руках, словно надеясь, что экран оживёт. Потом посмотрела на Николая:

– А ты пробовал звонить?

Николай мотнул головой. Ему некому было звонить. В этом молчаливом ответе было что-то такое обнажённое, что Катя отвела взгляд.

– Ладно, потом появится, – неуверенно сказала она. – Не могут же они совсем без связи поезд пустить, верно?

– Могут.

Голос раздался из коридора – густой, низкий, с хрипотцой.

Все обернулись.

В проходе, прислонившись плечом к косяку, стоял тот хмурый мужчина. Вблизи он казался ещё старше – глубокие морщины прорезали лоб и щёки, глаза смотрели тяжело, без выражения.

– Извините, – сказал он без тени извинения. – Услышал про связь.

– И что? – Артём нахмурился.

Мужчина перевёл взгляд на окно, на черноту за ним. Посмотрел долго, изучающе, будто видел там что-то невидимое другим.

– Часы у кого-нибудь есть? – спросил он.

– У меня на телефоне, – Катя глянула на экран. – Половина десятого.

– А выехали мы во сколько?

– В девять тридцать, – тихо ответил Николай, понимая, к чему тот клонит.

Мужчина медленно кивнул:

– Час едем. Ни одной остановки. Ни одного встречного. И окно, – он мотнул головой в сторону черноты, – вот это.

– Ну и что? – Артём уже злился. – Ночь. Глухомань. Бывает.

– Бывает, – легко согласился тот. Выдержал длинную паузу и добавил, глядя Кате в глаза: – И не будет. Связи.

Катя сглотнула.

– Почему?

– Потому что мы едем туда, где связи нет и быть не может, – спокойно, буднично ответил он. – Едем в никуда.

Тишина повисла в купе тяжёлым грузом.

Артём замер с кружкой у рта. Катя побелела так, что веснушки проступили тёмными пятнами. Николай почувствовал, как внутри, там, где жила вина, что-то согласно шевельнулось. Да. Именно так. В никуда.

Мужчина постоял ещё секунду, глядя на их лица без торжества, просто констатируя факт. Потом развернулся и пошёл в своё купе – шаги его звучали в коридоре слишком громко, слишком тяжело.

– Чокнутый дед, – выдохнул Артём, но голос дрогнул. – Психует. Насмотрится ужастиков, а потом людям нервы мотает.

Он попытался засмеяться, но смех вышел жидким, неубедительным. Катя молча смотрела на чёрный экран и больше не нажимала кнопки.

Николай поднялся и вышел в коридор. Ему нужно было движение, нужно было уйти от этого стола, от этой попытки делать вид, что всё нормально.

За окнами – та же чернота. Он дошёл до тамбура, дёрнул ручку – заперто. Вернулся. У двери в соседнее купе занавеска была задёрнута неплотно. Николай замер: в щель было видно, как тот мужчина сидит у окна и смотрит в пустоту, не моргая, словно ждёт, что из неё кто-то появится.

Николай пошёл обратно.

Когда он вернулся, Артём и Катя молчали. Бутерброды лежали нетронутые, чай остыл.

Никто не проронил ни слова. Только стук колёс – ровный, бесконечный – уносил их всё дальше от всего, что было раньше. И от всего, что могло бы быть потом.

***

Разговор в купе затих сам собой, как догоревший костёр.

Николай сидел у окна, привалившись плечом к холодной стене, и смотрел, как Артём с Катей безнадёжно ловят несуществующий сигнал. Они больше не пытались его разговорить, и это было хорошо. Слова кончились. Осталась только тяжесть в груди, росшая с каждым ударом колёс.

Тревога пришла не вдруг. Она подкралась незаметно, как сквозняк: сначала лёгкое дуновение, от которого волосы на руках встают дыбом, а потом холод пробирает до костей – и уже не согреться.

Николай поднялся.

– Пойду прилягу, – сказал он в пространство.

Катя кивнула, не отрываясь от экрана. Артём буркнул «давай».

Верхняя полка была узкой, жёсткой, пахла пылью и старым бельём. Он лёг на спину, уставившись в потолок, где тусклая лампочка чертила бледный круг. Стук колёс здесь казался громче, ближе – будто поезд стучал не рельсами, а его собственными рёбрами.

Тук-тук. Тук-тук.

Мысли путались. Комок страха, вины, усталости давил изнутри. Зачем он сел в этот поезд? Куда он едет? Чернота за окном не давала ответов. Она просто была. Ждала.

Он закрыл глаза. Всего на минуту.

Он открыл глаза и понял, что уже не спит. Или спит до сих пор – грань стёрлась.

В купе было темно. Мёртвой, непроницаемой чернотой, которая душила. Лампочка погасла. И тишина – не просто отсутствие звуков, а абсолютная пустота, давящая на уши физически.

Стук колёс исчез.

Поезд стоял.

Он спустился с полки. Подошвы коснулись холодного металла. В коридоре тоже было темно, но вдали мерцал свет – больной, жёлтый, мигающий.

– Эй, – позвал он. Голос прозвучал глухо. – Артём? Катя?

Никто не ответил.

Он шагнул в коридор. Купе были пусты – ни рюкзаков, ни вещей. Только голые полки с серыми матрасами. Словно здесь никогда никого не было.

– Есть кто?! – крикнул он громче.

Тишина ответила эхом.

Он пошёл быстрее. Мерцающий свет впереди то разгорался, то угасал. Дверь в тамбур была открыта. Он шагнул – и за спиной лязгнуло. Дверь захлопнулась сама.

Николай дёрнул ручку – заперто.

Он побежал. Через тамбур, в следующий вагон. Пустой коридор, голые полки, мертвенный свет. Дверь в конце. Он влетел в неё – и снова лязг.

Следующий вагон. Пусто. Следующий. Пусто.

Он бежал, задыхаясь, ноги становились ватными, лёгкие горели. Двери захлопывались за ним с неумолимостью гильотины.

И вдруг он понял: вагоны не кончаются. Бесконечная вереница – одинаковые, стерильно пустые, с запертыми дверями за спиной. Он был один в бесконечном поезде, мчащемся в никуда.

Он остановился, согнувшись, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось бешено. И сквозь этот стук он услышал:

Шаги.

Медленные. Ровные. Спокойные.

Кто-то шёл по пустому поезду, не спеша, уверенно – с той ледяной неторопливостью, за которой чувствуется знание: жертве некуда бежать.

Николай выпрямился, вглядываясь в конец вагона. Шаги приближались.

Там, в мерцающем свете, проступил силуэт. Сначала размытый, потом – чёткий, нечеловеческий.

Мужчина в пальто.

Он шёл прямо на Николая. Лица не видно – только бледное пятно с пустыми глазницами. Но взгляд чувствовался кожей. Он смотрел на него. Сквозь него. В самую душу.

Николай рванул к следующей двери – заперто. Обернулся – мужчина приближался. Расстояние таяло само собой.

С криком, в котором не было слов, только животный ужас, он бросился к тамбуру, откуда пришёл. Дверь не поддалась. Он бил кулаками, молотил ногами, пока не содрал кожу. Бесполезно.