Хроники Расколотого Трона

Часть I. Глава 1. Испытание ветром

Ветер дул с востока — колючий, настырный, как старый пёс, который не знает, когда пора убраться с дороги. Он рвал полы серого плаща Вельды, трепал выбившиеся из косы пепельные волосы и на лету менял траекторию каждой капли дождя, который всё никак не решался перейти в настоящий ливень. На полигоне, вырубленном в скальном уступе на полпути к цитадели Ордена Серебряных Часовых, ветер был хозяином. И он не любил новичков.

Мишень стояла в двухстах шагах — чёрный круг на белом полотнище, тускло поблескивавший от влаги. Для обычного лучника дистанция была почти шутовской: стрела уйдёт в сторону раньше, чем долетит до цели. Но Вельда не была обычным лучником.

— Ты видишь её? — голос наставника Орлина прозвучал за спиной.

Он стоял у самого края площадки, скрестив руки на груди, и его тень, длинная и узкая, падала на мокрые камни. Единственный глаз Орлина — левый был закрыт белой пеленой старого шрама — смотрел на неё с той особенной, оценивающей прищуркой, которую она знала с двенадцати лет.

— Или ветер у тебя в голове сильнее, чем за спиной?

— Я вижу, — ответила Вельда, не оборачиваясь.

Она стояла в стойке — ноги на ширине плеч, левое плечо вперёд, лук в опущенной руке, тетива ещё не натянута. Древко из ясеня, гладкое, как слоновая кость, — её собственный лук, тот, который она выстругала сама, когда ей было четырнадцать. Орлин сказал тогда: «Кривой, как моя совесть». Но он же сказал и: «Тетиву не перекосило. Работа годная».

Она слушала ветер — не ушами, а кожей, той самой, что учили её чувствовать все девять лет, проведённые в Ордене. Ветер дул с востока, срывался с гребня горы, падал вниз и кружил по плацу, закручивая лужи в невидимые водовороты. Он был не ровным, а рваным — как дыхание человека перед сном. Сначала толчок, потом затишье, снова толчок — и снова пауза. Вельда считала эти толчки, как считают удары сердца. Первый — вдох. Второй — выдох. Третий — сейчас.

— Ты торгуешься с ветром, — сказал Орлин. — Я не учил тебя торговаться. Я учил тебя стрелять.

— А я учусь и тому, и другому, — ответила она.

Она подняла лук — медленно, плавно, как поднимают чашу на пиру. Тетива коснулась правой щеки, а левая рука, вытянутая вперёд, замерла на мгновение, поймав момент, когда ветер затих. И в это затишье она выдохнула — не воздух, а напряжение, — и отпустила пальцы.

Стрела сорвалась с тетивы не со свистом, а с тихим, почти ласковым шёпотом. Она не летела по прямой — она танцевала, подхваченная порывом, который Вельда предвидела, но не могла остановить. Чёрное оперение крутнулось в воздухе, и на миг ей показалось, что стрела уйдёт в сторону, влево, к краю мишени. Но она не ушла. Она скользнула вдоль ветра, как ныряльщик вдоль волны, и ударила точно в центр чёрного круга.

В тишине, наступившей после выстрела, было слышно, как капает вода с края её лука.

Орлин не аплодировал. Не хвалил. Он подошёл к краю площадки и долго смотрел на мишень, на стрелу, которая торчала из центра точнёхонько между двумя старыми пробоинами — теми, что оставили её же стрелы двумя годами раньше, когда дистанция была вдвое меньше.

— Ты схитрила, — сказал он наконец, и в голосе его послышалось нечто среднее между осуждением и гордостью. — Ты дождалась затишья. В бою враг не будет ждать, пока ветер стихнет.

— В бою, — ответила Вельда, убирая лук за спину и выпрямляясь, — я не буду стоять на одном месте и позволять ветру командовать мной. Я изменю позицию. Враг тоже изменит позицию. А когда оба изменят — посмотрим, кто быстрее.

Орлин усмехнулся. Это была та самая усмешка, которую Вельда видела всего несколько раз за девять лет, — кривая, редкая, почти болезненная, как у человека, который давно забыл, что такое улыбаться.

— Ты всегда была нахальной, — произнёс он и, вытянув руку, указал на дальний конец плаца, где под навесом собрались остальные новобранцы. — Иди к ним. Скажи, что испытание пройдено. А потом зайди в оружейную. Я буду там.

Она кивнула, не говоря ни слова, и зашагала через плац. Ветер всё ещё дул, но теперь он казался ей не врагом, а просто шумом — тем, что остаётся за спиной, когда ты идёшь вперёд.

Под навесом было тесно и сыро. Пятеро новобранцев — таких же, как она, юных и неуклюжих, — стояли, прижавшись к стене, и на их лицах читалось то же самое, что она чувствовала в своей груди: смесь страха и надежды. Только один из них, высокий парень с тёмными, зачёсанными назад волосами и острым, хищным лицом, выглядел иначе. Он скрестил руки на груди и смотрел на Вельду с выражением, которое она не могла расшифровать: ни восхищения, ни зависти. Просто — оценка.

— Справилась? — спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти неуловимая усмешка.

— Я всегда справляюсь, — ответила Вельда и, не останавливаясь, прошла мимо.

Она знала, что он смотрит ей в спину. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, как свинец, и в то же время лёгкий, как перо. Его звали Каллан. И он был сыном командира.

В оружейной пахло маслом, старым деревом и чем-то ещё — тем особым, сладковатым запахом, который остаётся от хорошо выделанной кожи, если за ней правильно ухаживать. Орлин стоял у дальней стены, у массивного дубового стола, и перебирал что-то в открытом ящике. На столе, покрытом зелёным сукном, лежали медальоны — серебряные, с дубовым листом и перекрещёнными стрелами, тот самый знак Ордена Серебряных Часовых, который носила вся стража, от новобранца до командира.

— Подойди, — сказал Орлин, не оборачиваясь.

Она подошла и замерла в шаге от стола. Орлин взял один из медальонов — тот, что лежал с краю, чуть поблёкший, но без единой царапины, — и, повернувшись, вложил его в её раскрытую ладонь.

Серебро было холодным, но холод этот, странное дело, не обжигал — он был скорее приятным, как утренняя роса после бессонной ночи. Вельда поднесла медальон к свету, разглядывая дубовый лист — символ стойкости, как говорили наставники, — и перекрещённые стрелы — символ точности.

— Отныне ты — Серебряная Стрела, — произнёс Орлин, и в голосе его не было ни торжественности, ни пафоса. Только усталая, тёплая уверенность человека, который видел сотни новобранцев, но почему-то именно в эту девушку вложил чуть больше, чем в остальных. — Ты прошла испытание. Ты носишь знак. С этого дня ты — часть Ордена. И не важно, что ты думаешь о Свете, о Тьме или о том, кто из них прав. Важно только одно: ты будешь защищать тех, кто не может защитить себя. Тех, кто верит в справедливость. Тех, кто слабее тебя.

— Я знаю, — ответила Вельда, и слова эти прозвучали не как клятва, а как простое, естественное обещание.

Она застегнула цепочку медальона на шее и почувствовала, как серебро коснулось кожи — холодное, чужое, но уже почти своё. Она не знала тогда, что этот медальон будет с ней всю жизнь. Что она снимет его только один раз — и потом наденет снова, в другую эпоху, в другую жизнь. Что он станет её проклятием и её спасением. Но тогда, в оружейной, при свете масляной лампы и под взглядом наставника, она просто стояла и дышала. И ветер за окном, наконец, стих.

Вельда вышла из оружейной, и ветер ударил в лицо с новой силой — словно обиделся, что она его перехитрила, и теперь пытался взять реванш. Она подняла воротник плаща, чувствуя, как серебряный медальон холодит грудь под тканью рубахи. Тяжесть его была непривычной — не как утренняя роса, а как маленький якорь, который теперь всегда будет с ней. Она ещё не знала, удержит ли он её на плаву или утянет на дно. Но пока, в этот короткий миг между испытанием и тем, что ждало впереди, он казался ей самым правильным грузом, какой она когда-либо носила.

Под навесом, куда она направилась, новобранцы не расходились. Их было четверо, если не считать Вельду, — и каждый из них стоял или сидел так, словно уже выбрал себе место в этом мире и не собирался ни с кем его делить. Двое парней, две девушки. Все в одинаковых серых плащах, все с одинаковыми деревянными луками в чехлах за спиной. Но одинаковыми они не были.

Она узнала Каллана сразу — тот стоял, прислонившись плечом к столбу, и вертел в пальцах какую-то деревянную щепку. На вид ему было около восемнадцати — на два года старше её, если считать по глазам, которые смотрели на мир с той особенной, староватой усталостью, какая бывает у людей, выросших в тени чужих ожиданий. Рядом с ним, чуть в стороне, стоял другой парень — невысокий, но широкий в плечах, с густыми рыжеватыми бровями и круглым, румяным лицом, которое никак не вязалось с его мрачным, почти угрюмым выражением. Одежда его, даже серый плащ, была сшита из ткани более тонкой, чем у остальных, а ботинки, выглядывающие из-под полы, были не простыми сапогами, а мягкой, выделанной кожей — такую Вельда узнала по воротнику, такие носили только в столице. Аристократ. Или, по крайней мере, сын кого-то, кто мог позволить себе не считать монеты.

Две девушки стояли поодаль друг от друга. Одна, высокая и худая, с длинными, собранными в конский хвост русыми волосами, смотрела на Вельду с выражением, которое она не могла расшифровать: не враждебность, но и не дружелюбие. Вторая — маленькая, почти незаметная в тени столба — держалась так, будто хотела стать частью стены. Её тёмные волосы были коротко острижены, а глаза, огромные и почти чёрные, смотрели на мир с тем особым, звериным вниманием, какое бывает у людей, которые привыкли, что их не замечают. Вельда узнала этот взгляд. Она сама смотрела так в первые годы в Ордене.

— Ну что, — произнёс рыжеватый парень, первым нарушив молчание, — значит, ты та самая. Серебряная Стрела. Я слышал, как тебя назвали. Уже.

В голосе его звучало не уважение, скорее — любопытство, смешанное с лёгкой, едва заметной насмешкой. Он шагнул вперёд и протянул руку — широкую, с короткими, ухоженными ногтями.

— Эдрик. Эдрик Восс. Мой отец — барон Восс. Возможно, слышала.

— Не слышала, — ответила Вельда и пожала протянутую руку — коротко, без лишней силы. — Я вообще мало о ком слышу. Мне это не нужно.

Эдрик усмехнулся, но усмешка его была не злой — скорее удивлённой. Он явно не привык, чтобы его имя не производило впечатления.

— Прямолинейно, — сказал он. — Мне нравится. Хотя, знаешь, в столице такой подход быстро оставляет человека без друзей.

— Я не в столице, — ответила Вельда и перевела взгляд на девушку с русым хвостом.

Та стояла, скрестив руки на груди, и её лицо, узкое и бледное, было непроницаемым. В отличие от Эдрика, она не сделала шага вперёд и не произнесла ни слова. Вельда ждала, но тишина затягивалась.

— Это Мара, — сказал Каллан, не оборачиваясь. Он всё ещё вертел в пальцах щепку, но теперь, кажется, делал это чуть медленнее, прислушиваясь к разговору. — Она не говорит много. Но стреляет почти так же хорошо, как ты. Почти.

— Почти, — повторила Мара, и голос её был тихим, как шорох листьев. — Это значит — хуже.

— Это значит — иначе, — поправил Каллан и наконец повернулся.

Он смотрел на Вельду в упор — прямо, без стеснения, как смотрят на противника перед схваткой. Но в глазах его не было вызова. Было что-то другое — то самое, что она почувствовала ещё на плацу, когда он провожал её взглядом. Оценка. И, возможно, интерес.

— Ты дождалась затишья, — сказал он, и в голосе его послышалась та же интонация, с какой Орлин говорил о её хитрости. — Это умно. Но это не всегда сработает. Иногда ветер не стихает. Иногда нужно стрелять в его середину, а не ждать, пока он уйдёт.

— Я знаю, — ответила Вельда. — Я просто не хотела рисковать. Не сегодня.

Он чуть прищурился, и на его губах появилась та самая, почти неуловимая усмешка, которую она видела раньше.

— А кто ты? — спросила Вельда, обращаясь к Маре. — Ты ведь тоже новобранец? Тоже сдавала испытание?

— Сдавала, — ответила Мара. — Провалила.

Вельда моргнула. Провалила? Но она стояла здесь, под навесом, вместе с остальными. Это значило, что её не выгнали.

— Она не провалила, — сказал Каллан, и в голосе его послышалась та особая, сдержанная твёрдость, которая не терпела возражений. — Она попала в мишень. Просто не в центр. Орлин сказал, что у неё есть потенциал, но нужно время. Так что она остаётся. Как ученица. Пока.

— Пока, — повторила Мара, и в этом слове прозвучало столько горечи, сколько Вельда не слышала даже от самых старых солдат.

Она хотела что-то сказать — что-то ободряющее, что-то, что стёрло бы эту горечь с лица Мары, — но не нашла слов. Вместо этого она просто кивнула и отвела взгляд, снова посмотрев на Каллана.

— А ты? Ты ведь сын командира. Тебе не нужно было проходить испытание, верно?

— Нужно, — ответил он, и в голосе его послышалась та же стальная нотка, что и минуту назад. — Я проходил. Три года назад. Сдал. Но это не важно. Важно то, что я здесь. Как и вы.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, Вельда вдруг осознала, что смотрит на него дольше, чем следовало бы. И он смотрит на неё. Не как на соперницу. Не как на врага. Как на равную.

— Ты лучшая, — сказал он негромко, и слова эти упали в тишину, как камни в воду. — Я видел твой выстрел. Я видел, как ты стояла. Ты лучшая из всех, кого я встречал.

Вельда не знала, что ответить. Она привыкла к похвалам от Орлина — скупым, деловым, почти безличным. Но здесь, под навесом, под взглядами чужаков и одного, кто, кажется, уже решил, кто она такая, эти слова прозвучали иначе. Тяжелее. И в то же время — легче.

— Я не лучшая, — сказала она наконец. — Я просто делаю то, что умею.

— Именно, — ответил Каллан, и его усмешка стала чуть шире. — Именно это и делает тебя лучшей.

Он отвернулся и зашагал прочь, и его шаги гулко отдавались по мокрым камням. Эдрик проводил его взглядом и хмыкнул.

— Сын командира, — произнёс он, и в голосе его послышалась та же смесь уважения и насмешки, что и раньше. — У него всегда были особенные манеры. Но он прав. Ты действительно хороша. Я, например, никогда не смог бы попасть с двухсот шагов при таком ветре.

— Это потому, что ты слишком много думаешь о том, куда попадёшь, — ответила Вельда, и слова эти сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить.

Эдрик удивлённо поднял брови, а затем рассмеялся — коротко, искренне.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что ты будешь скучной. Как все эти праведные лучники, которые молятся на Свет и не видят ничего за пределами своей мишени. А ты, оказывается, умеешь быть острой на язык. Это хорошо. Это нам пригодится.

Он развернулся и пошёл вслед за Калланом, оставив Вельду стоять под навесом вместе с Марой, которая всё ещё смотрела на неё с той же тихой, непроницаемой печалью.

— Ты не провалилась, — сказала Вельда, обращаясь к ней. — Ты просто ещё не попала.

Мара не ответила. Но на мгновение, всего на одно короткое мгновение, её губы дрогнули. Это не было улыбкой. Но это было началом.

Дождь наконец-то начался — мелкий, частый, почти невесомый, — и новобранцы стали расходиться по палаткам, оставляя позади этот день, который для каждого из них стал первой ступенью. Где-то за стенами цитадели, в лесу, ветер всё ещё гулял по кронам деревьев. Но здесь, под защитой камня и дерева, было тихо. И в этой тишине Вельда впервые за долгое время почувствовала, что она не одна. Что у неё есть товарищи. Что у неё есть путь. И что этот путь только начинается.

Часть I. Глава 2. Первая кровь

Лагерь Ордена Серебряных Часовых раскинулся в долине у подножия цитадели — три десятка палаток из плотной, пропитанной воском ткани, несколько навесов для тренировок и длинная, вытоптанная площадка, на которой новобранцы учились не просто стрелять, а сражаться. Пахло здесь сыростью, прелой листвой и тем особым, острым запахом, который остаётся от разогретой тетивы и свежеструганого дерева.

Утро третьего дня после посвящения выдалось ясным и холодным. Вельда стояла в шеренге вместе с остальными, чувствуя, как пальцы, даже в кожаных перчатках, начинают коченеть от утреннего морозца. Лук, её собственный ясеневый лук, лежал на плече, и она машинально поглаживала тетиву, проверяя, не ослабла ли она за ночь.

— Сегодня, — голос наставника Орлина прозвучал над площадкой, перекрывая шум ветра и шелест шагов, — вы будете стрелять не по мишеням. Мишени не двигаются. Мишени не убегают. Мишени не пытаются убить вас, пока вы целитесь. — Он сделал паузу, и в наступившей тишине каждый услышал, как где-то в лесу каркнула ворона. — Сегодня вы будете стрелять по движущимся целям.

Из-за навеса выкатили тележку — низкую, с деревянными колёсами, — и на ней, укреплённые на длинных шестах, висели несколько деревянных щитов, раскрашенных в тёмно-серый цвет, как доспехи врага. К тележке была привязана верёвка, и один из старых служителей Ордена, стоящий поодаль, готовился дёрнуть за неё, чтобы привести механизм в движение.

— Каждый из вас, — продолжал Орлин, медленно прохаживаясь вдоль шеренги, — получит по три стрелы. Три попытки. Цель будет двигаться по дуге, слева направо, со скоростью бегущего человека. Вы должны поразить центр щита. Не край, не верх — центр. Если попадёте — считайте, что справились. Если нет, — он усмехнулся той самой редкой усмешкой, которую Вельда уже начинала узнавать, — значит, будете тренироваться до тех пор, пока не попадёте.

По шеренге пробежал тихий шепоток. Эдрик, стоявший справа от Вельды, скосил глаза и едва слышно фыркнул:

— Бегущий человек. На тележке. Интересно, а если я промахнусь, он даст мне второй шанс в настоящем бою?

— Тишина! — рявкнул один из помощников Орлина, и шепоток стих.

Первым стрелял Эдрик. Он подошёл к черте, врытой в землю, поднял лук — дорогой, с инкрустацией, явно подарок отца, — и замер в ожидании. Тележка, которую служитель отпустил, покатилась по дуге, и щиты на шестах завертелись, как мельничные крылья. Эдрик прищурился, натянул тетиву и выстрелил. Стрела прошла мимо цели, ударив в тележную ось с глухим, разочарованным стуком.

— Мимо, — спокойно констатировал Орлин, не повышая голоса. — Следующий.

Эдрик, стиснув зубы, отошёл в сторону, и на его место шагнула Мара. Она стреляла медленно, почти задумчиво, и её первая стрела вонзилась в край щита, не долетев до центра. Вторая — чуть ближе. Третья — зацепила самый край, оставив на дереве тонкую, белую царапину.

— Почти, — сказал Орлин, и в голосе его послышалось что-то похожее на одобрение. — Почти, но не совсем. Следующий.

Вельда шагнула вперёд. Она не смотрела на тележку, не считала обороты колёс, не пыталась предугадать, когда щит окажется прямо перед ней. Вместо этого она стояла неподвижно, опустив лук, и ждала.

— Ты будешь стрелять? — спросил помощник, нахмурившись.

— Я буду стрелять, — ответила Вельда, — когда она пройдёт второй круг.

Орлин поднял бровь, но не сказал ни слова. Тележка сделала полный оборот, и Вельда, всё ещё не поднимая лука, считала про себя удары колёс о камни. Пять, шесть, семь. Восьмой удар — щит застыл на мгновение в верхней точке дуги, прежде чем начать спуск. И в это мгновение она подняла лук, натянула тетиву и выстрелила.

Стрела вошла точно в центр щита, пробив дерево насквозь и застряв в шесте.

Тишина стала такой глубокой, что Вельда услышала, как где-то далеко, за пределами лагеря, тикает колокол на цитадели.

Орлин медленно, очень медленно перевёл взгляд с щита на Вельду. Его единственный глаз сузился, и на мгновение ей показалось, что он сейчас скажет: «Случайность». Но он не сказал этого.

— Как ты узнала? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Как ты поняла, что она замедлится в верхней точке?

— Я не знала, — ответила Вельда, опуская лук. — Я посчитала. На первом круге тележка прошла дугу за тридцать один удар колёс. На втором — за тридцать. Третьего круга не было, потому что служитель держал верёвку слишком туго, но если бы он отпустил, она бы прошла за двадцать девять. Каждый раз она замедляется в верхней точке, потому что верёвка натягивается сильнее. Я просто подождала, пока это произойдёт.

Орлин долго смотрел на неё. Затем медленно перевёл взгляд на щит, на стрелу, которая торчала из центра, и в его глазах, обычно холодных и оценивающих, мелькнуло что-то новое. То, что Вельда никогда раньше не видела.

— Ты считаешь удары колёс, — произнёс он негромко, и в голосе его послышалась та особая, редкая нота, какая бывает у людей, которые только что заметили нечто важное. — Ты считаешь шаги врага. Ты считаешь его дыхание. Ты считаешь всё, что можно посчитать, и используешь это, чтобы стрелять не тогда, когда ты готова, а тогда, когда цель готова для тебя.

— Я просто хочу попасть, — ответила Вельда.

— Нет, — сказал Орлин, и его голос стал твёрже, словно он принял какое-то важное решение. — Ты хочешь не просто попасть. Ты хочешь понять, как устроен мир, чтобы знать, куда будет двигаться цель ещё до того, как она начнёт двигаться. Это редкий дар. И я не собираюсь его тратить.

Он повернулся к остальным новобранцам и поднял руку, призывая к тишине.

— Тренировка окончена, — объявил Орлин. — Остальные — разойтись по палаткам. Вельда — останься.

Когда площадка опустела и шаги новобранцев затихли вдали, Орлин подошёл к ней и остановился в шаге, глядя сверху вниз — не как на новобранца, не как на ученицу, а как на равную.

— Я видел много стрелков, — сказал он, и в голосе его не было ни похвалы, ни осуждения, только холодная, трезвая констатация факта. — Я учил их считать дыхание, учил чувствовать ветер, учил двигаться в такт ударам сердца. Но никто из них не считал колёса тележки. Никто из них не понимал, что цель — это не просто мишень. Это механизм. Система. Связь между движениями. Ты увидела эту связь. И это значит, что ты видишь не одну стрелу. Ты видишь всю битву.

Вельда не знала, что ответить. Она стояла, сжимая в руках лук, и чувствовала, как холодный ветер касается её щёк, а серебряный медальон на груди тяжелеет, словно впитывая в себя эти слова.

— Я хочу, чтобы ты стала моим учеником, — произнёс Орлин, и слова эти упали в тишину, как камни в воду. — Личным. Не просто новобранцем, не просто стрелком. Тем, кого я буду учить не только стрелять, но и видеть. Понимаешь?

Она кивнула. Не потому, что у неё был выбор. А потому, что она вдруг поняла: он предлагает ей нечто большее, чем просто обучение. Он предлагает ей стать тем, кем она всегда хотела стать. Не просто лучницей. Тем, кто видит мир иначе.

— Я согласна, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без дрожи.

Орлин кивнул и, развернувшись, зашагал прочь, но у самого края площадки остановился и бросил через плечо короткую фразу, которую Вельда запомнит на всю жизнь:

— Завтра на рассвете. Оружейная. Не опаздывай.

Он ушёл, оставив её одну на пустой площадке. Ветер всё ещё дул, но теперь он казался ей не врагом, а союзником — тем, кто шепчет на ухо тайны, которых не знают другие. Она подняла голову к серому небу и, сжав в руке серебряный медальон, произнесла одними губами: «Я стану лучшей. Я должна».

Где-то на краю лагеря, в тени старой ели, стоял Каллан. Он видел всё — как она считала удары, как ждала, как выстрелила точно в центр, как Орлин подошёл к ней и сказал то, что никогда не говорил никому из новобранцев. В его глазах, обычно холодных и оценивающих, мелькнуло что-то новое. Не уважение — это слово было слишком простым. Скорее, признание. Он понял, что Вельда не просто лучница. Она — та, кто будет менять правила игры. Но он не подошёл к ней. Он развернулся и ушёл, оставив её стоять одну на ветру. Потому что знал: её время ещё не пришло. Но оно приближалось. Быстро.

Караван вышел из ворот цитадели на рассвете следующей недели — два десятка повозок, гружённых зерном, вяленым мясом и бочками с вином, которые должны были дойти до южных городов, где ещё не закончилась зима. Купцы, нанявшие охрану, были людьми практичными — они не платили за лишние слова и не тратили времени на знакомства. Вельде это даже нравилось: меньше разговоров, меньше вопросов. Просто дорога. Просто задача.

Отряд, сопровождавший караван, состоял из шести человек — четверо новобранцев, которых Орлин решил проверить в деле, и два ветерана, на случай если что-то пойдёт не так. Командовал ими старый сержант по имени Ульрик, человек с лицом, изрезанным морщинами, и левой рукой, которая не сгибалась в локте — память о старой ране. Он не тратил времени на объяснения, просто указал каждому его место: Эдрик и Мара в авангарде, Вельда и Каллан — по бокам, ветераны — в арьергарде.