Карцер: Академия Безмолвия

Глава 1. Глухой узел

Стены каморки дышали холодом, и магическая лампа под потолком не горела — только едва теплилась, точно боялась потревожить темноту. Лира давно перестала замечать, что её жилище размером с тюремную клетку. Впрочем, темнота Лиру не пугала. Звуки — вот чего боялись здешние стены. Но она не слышала их с рождения. И этот изъян стал её оружием.

Она сидела на жёстком тюфяке, скрестив ноги, и плела.

Пальцы задвигались в воздухе медленно, почти торжественно — большой палец прижался к основанию мизинца, указательный вычертил дугу, средний и безымянный переплелись в сложный узел. Ни одного звука. Только шёпот кожи о кожу, да лёгкое движение запястий, рассекающих плотный, как патока, воздух.

В кромешной тишине между ладонями начал разгораться огонёк.

Сперва — бледно-голубая точка, дрожащая и неверная, готовая вот-вот сорваться с невидимой нити. Лира мягко выдохнула и повела мизинцем левой руки в сторону, завершая петлю. Огонёк послушно окреп, налился матовым серебристым светом и закачался в такт её пульсу — крошечный светлячок, рождённый из чистой тишины.

«Хорошо, — подумала она без слов. — Контур чистый».

В Академии, где каждый коридор вибрировал от ученических вокализов, а Сирены оттачивали магию голоса до кровавых связок, её заклинания считались ересью. Тактильная магия. Язык пальцев и шрамов. Беззвучное колдовство, от которого у экзаменаторов нервно дёргался глаз, а ректор морщился, будто ему под нос совали тухлую рыбу.

Лира не спорила. Она просто продолжала плести — по ночам, в каморке, пряча светлячков под одеялом. Они были единственными существами в этой академии, которые не требовали от неё голоса.

Огонёк доверчиво ткнулся ей в ладонь, рассыпая по коже прохладные искры. Лира позволила себе тень улыбки.

И в этот момент в дверь ударили кулаком.

Она не услышала стука — только почувствовала, как вибрация прокатилась по каменному полу и отозвалась в пятках. Светлячок испуганно дёрнулся и погас, оставив после себя запах озона и горьковатое эхо рассеянной магии. Лира вскинулась, подобралась, пальцы сами собой сложились в защитный знак.

Дверь приоткрылась ровно на ладонь. В щели показалось лицо старосты — парня по имени Те́рций, широкоскулого, с вечно прищуренными, будто от яркого света, глазами. Его губы задвигались.

Она умела читать по губам. Но сейчас Терций говорил слишком быстро, и для Лиры это была пантомима без титров — большая часть слов пряталась в тени. Единственное, что она разобрала безошибочно, — это слово «Карцер».

— …безголосое колдовство, — выхватила она обрывок. — …ещё раз увидят — и всё. Ты поняла?

Она медленно опустила руки на колени. Светлячок исчез, но запах озона ещё висел в воздухе, и староста, разумеется, его почувствовал. Его ноздри гневно раздулись — или это был страх? Лира уже плохо различала чужие эмоции: слишком привыкла, что от неё всегда чего-то хотят, чего-то требуют, а она не может дать ответ голосом.

Терций выругался одними губами — вероятно, ему надоело говорить с тем, кто не отвечает. И захлопнул дверь.

Лира осталась в темноте. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным — за годы тренировок она научилась не выпускать страх наружу. Вместо этого она прижала ладонь к холодному полу и закрыла глаза.

Пол молчал. Но дрожь от захлопнувшейся двери всё ещё бежала по камню, и Лира прочитала в ней нечто вроде предупреждения.

«Карцер», — вспомнила она.

Ей говорили о нём все — одни со страхом, другие с отвращением, третьи — с таким восторгом, будто там, в глубине, творилось великое таинство, а не ссылка для тех, чью магию признали бракованной. Нулевой уровень. Место, откуда не возвращаются.

Лира открыла глаза и посмотрела на свои ладони — бледные, с тонкой сеткой шрамов от тренировок. Она провела большим пальцем по линии жизни, потом вычертила на тыльной стороне знак «память» — жест, который сама для себя изобрела в детстве, когда поняла, что голос ей не подчинится никогда.

Ересь, значит.

Она нахмурилась и снова подняла руки. Пальцы задвигались быстрее, злее, плетя не светлячка — крохотную, колючую звёздочку, которая рассыпа́лась через секунду после рождения, но успевала уколоть тьму.

Она не знала, что будет дальше. Знала только, что не перестанет плести. Потому что, если замолчат даже пальцы, — вот тогда она действительно исчезнет.

***

Общая столовая Академии Декрешендо гудела, как улей.

По вечерам здесь собирались все — от золотоголосых Сирен с Верхних этажей до бледных, вечно голодных Эхо, ютившихся у самой границы Третьего. Зал был огромен и выстроен нарочито неудобно: длинные столы расходились лучами от центрального возвышения, где восседали преподаватели, и чем дальше от центра, тем хуже была слышимость. Акустика, впрочем, здесь подчинялась не физике, а иерархии. Сирены всегда оказывались в самом звучном ядре; Эхо теснились по краям, где голоса тонули в гуле и почти не причиняли вреда.

Лира сидела на своём обычном месте — в дальнем углу, спиной к стене, лицом к выходу. Привычка, въевшаяся в кости. Здесь вибрации от чужих разговоров достигали её в смягчённом виде: низкий гул, напоминающий скорее массаж, чем какофонию. Она могла различать отдельные голоса, только если смотрела на говорящего — по движению губ, по рисунку гортани, по тому, как напрягались жилы на шее.

Сегодня гул был особенно густым, почти осязаемым. Воздух колыхался, как вода над кипящим котлом.

— Говорю тебе, троих уже сбросили. За эту неделю. Троих!

Это кричал кто-то за три стола от неё — Лира видела, как вздулась вена на его виске, как брызнула слюна. Слов она разобрать не успела, да и не хотела. Слухи в Академии плодились быстрее крыс.

Перед ней с грохотом опустился поднос. Эстер плюхнулась на скамью напротив, раскрасневшаяся, с влажными после умывания волосами, прилипшими ко лбу. От неё пахло мылом и чем-то кисловатым — не то страхом, не то возбуждением, Лира не умела различать запахи эмоций, но после стольких лет дружбы улавливала их тень.

Эстер заговорила. Губы её двигались быстро, чересчур быстро, и Лире пришлось податься вперёд, чтобы читать.

— Ты слышала? Ну конечно, ты не слышала. — Эстер осадила себя, скривилась, постучала пальцами по столу, привлекая внимание. — Лира. Смотри на меня. Важное.

Лира посмотрела.

— Нулевой уровень, — прошептала Эстер, почти не разжимая губ, словно само слово было заразным. — Он существует. Я точно знаю.

Лира медленно положила ложку. Под столом, где никто не видел, её левая рука коснулась правой и быстро вычертила знак «продолжай».

Эстер поняла. Она всегда понимала — единственная во всей Академии, кто выучил тактильный язык не из страха перед экзаменом, а просто потому, что хотела разговаривать с подругой.

— Вчера ночью Инквизиторы вывели Маркуса из дортуара. Седьмой уровень, бас-баритон, помнишь такого? Золотой мальчик, ректор его нахваливал. И вдруг — выводят. С вещами. Я сама видела из окна, клянусь.

Руки Лиры взлетели над столом, но тут же замерли. Она бросила быстрый взгляд по сторонам и вернула ладони на колени. Здесь, посреди столовой, жестикулировать было опасно. Вместо этого она одними глазами спросила: «За что?».

Эстер пожала плечами, но в жесте этом сквозило больше страха, чем безразличия.

— Никто не знает. Но после того, как его забрали, пришли обыскивать его комнату. Я слышала, — она запнулась, поправилась, — мне рассказали, что нашли какие-то записи. Беззвучные заклинания. Тактильные, Лира. Такие, как ты плетёшь.

Рука Лиры дёрнулась. Вилка звякнула о тарелку, и сидевший через проход студент покосился на неё с ленивым раздражением. Лира заставила себя замереть. Вдох. Выдох. Пальцы под столом сложились в знак «спокойствие» — она повторяла его снова и снова, пока сердце не перестало биться где-то в горле.

— Думаешь, он успел передать кому-то? — спросила Эстер одними губами.

Лира не ответила. Она смотрела в свою тарелку, на остывшую кашу, и думала о том, что Маркус, бас-баритон с Седьмого уровня, никогда не проявлял интереса к тактильным заклинаниям. Она вообще не помнила, чтобы он хоть раз взглянул на Эхо. А значит, эти записи либо подбросили, либо он был чьим-то учеником — и его сдали.

И то, и другое пахло бедой.

Гул в столовой на мгновение стал резче — стайка Сирен с Верхних этажей расхохоталась над чем-то, и их смех, усиленный магией, прошёлся по нервам даже у тех, кто не мог его слышать. Лира кожей ощутила, как напряглись все Эхо в радиусе трёх столов.

— Не колдуй пока, — прошептала Эстер, накрывая ладонь Лиры своей. Пальцы у неё были тёплые, влажные и чуть дрожали. — Совсем не колдуй. Хотя бы до конца недели.

Лира медленно высвободила руку и ответила коротким прикосновением к запястью подруги: знак «благодарю».

Но про себя она думала совсем другое. Её светлячки, её беззвучные звёздочки, её крохотные заклинания, спрятанные под одеялом, не могли ждать до конца недели. Они были единственным, что доказывало: она существует.

И всё же Эстер была права.

В дальнем конце столовой двое Инквизиторов в серебряных намордниках неспешно обходили ряды. Их взгляды скользили по студентам, как лезвие по горлу. Лира опустила голову и принялась за остывшую кашу.

Гул столовой плыл вокруг неё, неразличимый и глухой, как шум далёкого водопада. Где-то в этом шуме — или, может быть, в вибрации стен — ей почудился странный ритм. Словно внизу, глубоко-глубоко, кто-то не кричал, а пел. И от этой песни у неё заледенели кончики пальцев.

Но она не стала говорить об этом даже Эстер.

***

Сначала никто ничего не понял.

Просто воздух в столовой вдруг стал тугим, как натянутая мембрана. Лира ощутила это раньше, чем увидела, — по коже прошла дрожь, волоски на руках встали дыбом, а в висках запульсировала знакомая тупая боль. Где-то наверху, этажами выше, Сирены взяли особенно высокую ноту.

Она подняла голову.

Потолок над дальним концом зала пошёл рябью. В первый миг это было похоже на мираж — дрожащее марево, как над раскалённой мостовой. Но марево быстро густело, наливалось тяжестью, и камни начали вибрировать, осыпая вниз мелкую известковую пыль.

Кто-то закричал. Лира не услышала крика, но увидела, как широко распахнулся рот у Сирены за преподавательским столом, как вздулись жилы на её шее. За первым криком последовал второй, третий — студенты повскакивали с мест, загремели опрокинутые скамьи.

Сверху обрушился звук.

Лира не слышала его в привычном смысле, но он ударил по ней всем телом разом. Рёбра сжало, будто она оказалась на глубине под толщей воды; в глазах помутилось, а ноги подкосились. Это была тренировочная волна — «Плач», одно из базовых заклинаний старших Сирен, обычно отрабатываемое в изолированных залах с тройной защитой. Сейчас защиты не было. Кто-то забыл закрыть резонансный канал, или намеренно открыл его, или просто магия оказалась слишком сильной для старых каменных стен.

Потолок треснул.

Лира увидела это краем глаза — тонкая чёрная линия побежала по своду, разветвляясь, как молния. А затем прямо над их столом из кладки вывернуло массивную балку — почерневшее от времени дерево, окованное ржавым железом.

Время замедлилось. Лира видела, как балка отрывается от потолка, как кувыркается в воздухе, осыпая вниз дождь из каменной крошки. Видела, как Эстер вскидывает руки к лицу — беспомощный, инстинктивный жест. Видела пылинки, застывшие в столбе бледного света. И понимала, что балка рухнет прямо на подругу.

Кричать она не могла. Предупредить голосом — тоже.

Но пальцы уже двигались.

Лира не думала. Мысль, если и мелькнула, была слишком быстрой и слишком простой: «Не Эстер. Только не Эстер». Ладони взлетели к груди, средние пальцы прижались к основаниям больших, запястья скрестились в замок, и всё её тело стало проводником, инструментом, оружием. Она вычертила в воздухе Печать Безмолвия — сложный, запрещённый узор, который разучивала ночами по украденным из библиотеки обрывкам.

Магия потекла из кончиков пальцев — не звуком, не светом, а иной, трудноописуемой субстанцией. Тишина. Абсолютная, не принимающая возражений, вымораживающая воздух тишина. Она расходилась от Лиры концентрической сферой, гася вибрации, дробя их, обращая в пыль.

Звуковая волна ударилась о Печать и исчезла. Без взрыва, без грома — просто перестала существовать. Балка, занесённая над головой Эстер, замерла в воздухе всего на мгновение, но этого мгновения хватило: Лира рванулась вперёд, схватила подругу за плечо и дёрнула на себя. Девушки покатились по полу, и балка рухнула в то самое место, где только что сидела Эстер. Дерево раскололось с беззвучным — для Лиры — треском, и осколки брызнули в стороны, разбивая тарелки и опрокидывая скамьи.

А потом наступила тишина.

Уже не магическая — настоящая. Густая, как застывшая смола, наполненная запахом озона и каменной крошки. Люди замерли: кто-то стоял с открытым ртом, не закончив крика; кто-то прижимался к стенам; кто-то лежал на полу, прикрывая голову руками. Инквизиторы в серебряных намордниках застыли на полпути, и их лица — Лира успела это заметить — выражали не страх, а совершенно иное чувство. Узнавание.

Эстер судорожно вцепилась в рукав Лиры. Губы её тряслись, и она что-то говорила — Лира не разбирала слов, но видела, как складываются слоги в многократное «ты-ты-ты», как дрожит подбородок, как текут слёзы по щекам. Она хотела ответить жестом — хотя бы коротким «я в порядке», — но пальцы не слушались. Там, где только что прошла магия, кожа горела огнём, а кости ломило так, словно она разом проиграла десяток схваток.

Она опустила взгляд на свои ладони. Кончики пальцев побелели, покрылись инеем, а ногти стали синеватыми — верный признак магического отката. Такого с ней ещё не случалось. Печать Безмолвия оказалась слишком сильной для её ненатренированного тела.

Вокруг понемногу начали оживать. Тишина сменилась ропотом, ропот перерос в гомон, гомон — в истерические выкрики. Лира не слышала их, но ощущала, как вибрирует пол под множеством бегущих ног. Кто-то рыдал. Кто-то смеялся — тот особенный, нервный смех, который приходит после того, как смерть прошла мимо.

И сквозь эту суету, сквозь толпу расступающихся студентов, к Лире двинулись двое Инквизиторов.

Их намордники тускло блестели в пыльном свете. Один из них, высокий и сутулый, нёс в руке жезл-камертон — оружие, настроенное на подавление запретной магии. Второй, ниже ростом, но шире в плечах, просто смотрел на Лиру. И улыбался.

Лира знала эту улыбку. Так улыбаются коллекционеры, нашедшие редкий экземпляр.

Она осталась стоять на коленях, прижимая к себе Эстер, и смотрела, как приближаются серебряные намордники. Пальцы всё ещё саднили, иней на них таял, оставляя мокрые дорожки. Лира подумала — отстранённо, почти спокойно, — что это был последний раз, когда она колдовала на свободе.

Но балка лежала в двух дюймах от того места, где только что была голова Эстер. И об этом Лира не жалела. Совсем.

***

Амфитеатр Суда находился на Первом уровне — и это было единственное место во всей Академии, куда допускались студенты любой касты. Допускались, разумеется, не для того, чтобы учиться. А для того, чтобы смотреть, слушать и запоминать: вот что бывает с теми, кто переступает черту.

Лира шла под конвоем двух Инквизиторов, и каждый шаг отдавался в её босых пятках холодом отполированного до зеркальности камня. Сапоги у неё отобрали ещё в столовой — кажется, чтобы она не вздумала бежать, хотя куда бежать с Третьего уровня, да ещё и немой? Но формальности здесь чтили свято.

Зал был огромен и одновременно тесен, как горло перед криком. Ряды каменных скамей поднимались амфитеатром вверх, исчезая в полумраке, но сегодня они были заполнены лишь на треть — студентов согнали в спешке, и многие ещё не успели оправиться от обрушения. Где-то справа Лира заметила Эстер: та сидела, зажатая между двумя угрюмыми Эхо, и беззвучно шевелила губами. Молитва? Проклятие? Лира не могла разобрать. Она лишь коротко кивнула подруге — и сразу же отвернулась, чтобы не выдать своего страха.

В центре зала возвышался подиум из чёрного обсидиана. На нём стояло кресло — не трон, не стул, а нечто среднее, высеченное из цельного куска поющего камня, который вибрировал даже в тишине. И в этом кресле сидел Ректор.

Лира прежде видела его лишь издалека — на общих церемониях, где он говорил мало, но каждое его слово заставляло дрожать воздух. Теперь она оказалась так близко, что могла разглядеть тонкие нити серебра в его чёрной мантии, и то, как его пальцы, унизанные перстнями с камертонами, чуть заметно подрагивали в такт неслышимой мелодии.

Лицо Ректора было спокойным и почти красивым — но красивым той страшной, выверенной красотой, которая бывает у старых хирургов или у палачей, привыкших к своему ремеслу. Он смотрел на Лиру не как на человека. Он смотрел на неё как на уравнение, которое нужно решить.

— Подвести ближе.

Голос Ректора разнёсся по залу, и Лира не услышала его — она ощутила. Пространство вокруг неё исказилось, словно кто-то смял мокрый лист бумаги, и снова расправил. Воздух стал плотнее. Скамьи под студентами загудели, и несколько Эхо на верхних рядах непроизвольно пригнулись, закрывая уши.

Инквизитор с камертоном толкнул Лиру в спину. Она споткнулась, но удержалась на ногах и сделала ещё три шага вперёд, пока не оказалась прямо перед подиумом. От холода обсидиана заныли кости.

— Имя, — произнёс Ректор.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Лира сглотнула. Она знала, что от неё требуется назвать себя, — и знала, что не может. Вместо этого она подняла руки и вычертила в воздухе два знака: «Лира. Эхо Третьего».

По рядам пробежал шепоток. Ректор чуть склонил голову набок, словно разглядывая диковинное насекомое.

— Здесь говорят голосом.

Лира снова вскинула руки, пальцы задвигались быстрее, чем она успевала думать: «Я немая. С рождения. Это не моя вина. Я могу объяснить всё, что случилось в столовой. Это была самооборона. Балка падала на мою подругу, и я…»

— Достаточно.

Одно слово — и её руки замерли сами собой. Не от магии, нет. Ректор не использовал заклинаний. Просто его голос обладал таким весом, что сопротивляться ему было невозможно. Лира опустила ладони и обнаружила, что они снова дрожат.

Ректор поднялся с кресла. Серебряные нити на его мантии вспыхнули холодным светом, и Лира увидела, как пространство вокруг него идёт мелкой рябью — так дрожит воздух над костром, так плавится стекло в огне. Он не просто говорил. Его голос был магией такой силы, что сама реальность подстраивалась под его интонации.

— Третьего дня, — начал он, и каждое слово отдавалось в позвоночнике Лиры низкой, болезненной вибрацией, — на рассмотрение Инквизиции поступил донос. В доносе утверждалось, что Эхо по имени Лира практикует запрещённые искусства. Тактильные заклинания. Немое колдовство. — Он помолчал, оглядывая зал. — Мы склонны были проявить милосердие. Предупреждение. Испытательный срок. В конце концов, все мы были молоды, и все мы ошибались.

Среди зрителей кто-то облегчённо выдохнул. Эстер на своём месте подалась вперёд, и Лира краем глаза заметила, как побелели её пальцы, вцепившиеся в каменную скамью.

— Однако сегодня, — голос Ректора упал до почти интимного шёпота, и от этого шёпота у Лиры заледенел затылок, — сегодня наша снисходительность была вознаграждена самым постыдным образом. Обвиняемая использовала запретную Печать Безмолвия в публичном месте. В присутствии студентов. В присутствии преподавателей. В присутствии… — он сделал паузу, — Инквизиции.

Он посмотрел на Лиру. Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и в них не читалось ни гнева, ни презрения, ни любопытства. Только холодная, деловая заинтересованность.

— Признаёшь ли ты свою вину?

Лира медленно, очень медленно покачала головой. Затем подняла руки. Пальцы сложились в знак «невиновна», потом — «самооборона», потом — «я защищала друга». Она чертила слова в воздухе с отчаянной, яростной скоростью, понимая, что это её последний шанс, и пространство между ней и Ректором заполнилось немыми знаками, как заполняется криком горло певца перед высокой нотой.

Ректор досмотрел до конца.

— Ты понимаешь, — сказал он, и в голосе его впервые прорезалось нечто, похожее на эмоцию, — что твои жесты здесь ничего не значат? Здесь, в Амфитеатре Суда, нет такого понятия, как «безмолвное свидетельство». Слово без звука — это не слово. Истина без голоса — это ложь. Так гласит закон, и так будет всегда.

Он повернулся к залу, и теперь его голос зазвучал торжественно, как орган на похоронах:

— Именем Академии Декрешендо, именем Совета Сирен, именем Отцов-Основателей, я, Ректор Клавдий Вокс-Прима, приговариваю обвиняемую Лиру, Эхо Третьего уровня, к сбросу в Нулевой уровень.

По залу прокатился вздох — не крик, не вопль, а именно вздох, как будто сотня глоток одновременно выпустила воздух. Эстер вскочила на ноги, но чья-то рука тут же дёрнула её обратно. Лира не обернулась. Она стояла, глядя на Ректора, и внутри у неё всё обратилось в лёд.

— Приговор будет приведён в исполнение немедленно, — добавил Ректор. — Уведите.

Инквизиторы взяли её под локти. Лира не сопротивлялась — сил не осталось. Она лишь успела бросить последний взгляд на зал, на серебряные намордники, на поющее кресло, на бледное лицо Эстер, — и в этот миг ей вдруг показалось, что она слышит музыку. Глубокий, низкий, почти неслышимый звук, идущий откуда-то снизу. Из-под пола. Из-под камня.

Из Карцера.

Инквизиторы повели её к Колодцу Бездны.

***

Колодец Бездны находился в самом сердце Академии, в Зале Отверстых Врат, куда студентам вход был заказан под страхом отчисления. Или чего похуже. Лира не знала точно — просто потому, что никто из тех, кто спускался сюда, не возвращался, чтобы рассказать.

Сам Колодец оказался неожиданно узким. В её воображении он рисовался гигантской воронкой, разверстой пастью, чёрным солнцем — но на деле это был всего лишь круглый проём в полу, аршина три в диаметре, обнесённый низким каменным бортиком. Никаких перил. Никакой решётки. Только ровный, гладко отполированный край, на котором темнели старые, въевшиеся в камень пятна. Лира не сразу поняла, что это следы ладоней — сотен ладоней, хватавшихся за бортик в последней надежде.

Сейчас эти пятна смотрели на неё, как немые свидетели.

Инквизиторы остановили её за два шага до края и разомкнули захват на локтях. Старший из них — тот, что с жезлом-камертоном, — коротко кивнул Ректору, который занял место у дальней стены, и вышел из круга света. Младший остался стоять чуть позади, и Лира спиной чувствовала его взгляд: не злой, не сочувственный, а какой-то оценивающий, словно он прикидывал, сколько она продержится внизу.

Впрочем, какая разница. Вниз так вниз.

Она оглянулась. За спиной, у входа в Зал, столпились немногочисленные зрители — те, кого допустили присутствовать при исполнении приговора. Студенты жались друг к другу, вытягивая шеи, но Лира не смотрела на них. Она искала одно-единственное лицо.

Эстер пробилась сквозь толпу в последний момент.

Она была бледна до синевы, волосы растрепались, а на щеке алела свежая царапина — видимо, кто-то из стражи пытался её задержать, и она вырывалась. Она выкрикнула имя Лиры, и в тишине Зала этот крик прозвучал особенно громко, особенно одиноко.

Лира не услышала его — но увидела, как дрогнуло горло подруги, как исказилось её лицо, как по щекам хлынули слёзы. Эстер рванулась вперёд, но Инквизитор перехватил её за плечо и дёрнул назад, жёстко, без церемоний.

— Не подходить.

Эстер забилась в его руках, продолжая кричать что-то, чего Лира уже не могла разобрать — губы дрожали слишком сильно, слёзы смазывали черты. Но смысл был ясен и без слов: «Не пущу! Не отдам! Пустите меня к ней!»

Лира подняла руку.

Медленно, почти лениво — она не хотела, чтобы этот жест выглядел прощанием, хотя, конечно, это было именно оно. Пальцы сами собой сложились в знак, который они с Эстер придумали ещё в детстве, когда сидели на подоконнике в дортуаре и смотрели на звёзды. Указательный палец к сердцу, затем — к губам, затем — развернуть ладонь к небу.