Карцер: Академия Безмолвия

Глава 6. Лабиринты безумия

Тоннель, в который они углубились, заметно отличался от тех, что Лира уже миновала. Здесь стены были выше и уже, сходясь над головой под острым углом, отчего пространство напоминало внутренность гигантской треснувшей трубы. И фактура стен менялась постоянно — как будто разные архитекторы, или разные эпохи, или разные кошмары накладывали здесь свои слои, не заботясь о согласованности.

Первые несколько десятков шагов стена справа была гладкой и ледяной — той самой обсидиановой гладью, к которой Лира уже успела привыкнуть. Но чем дальше они шли, тем больше менялась поверхность. Ледяная гладь сменялась пористой, крошащейся под пальцами субстанцией, похожей на застывшую лаву; лава уступала место чему-то влажному и упругому, что проминалось под ладонью и медленно, нехотя возвращало форму. А в некоторых местах — и это пугало больше всего — стена вдруг становилась мягкой, как кожа, и почти горячей.

Лира вела ладонью по стене, не отрываясь, — так она привыкла ориентироваться в темноте с детства. Каждое изменение фактуры было для неё знаком, вехой, буквой в каменной азбуке лабиринта. Но здесь, в глубине Карцера, азбука эта становилась всё более чужой, всё менее предсказуемой.

Она остановилась и осмотрела своё левое предплечье. Под закатанным рукавом, на бледной коже, тянулась цепочка шрамов — не стихийных, как те, что оставил Вокс, а намеренных. Она наносила их сама. Ноготь большого пальца правой руки, заточенный о край камня, служил резцом; кожа предплечья — пергаментом.

— Смотри, — вычертила она Воксу, когда он обернулся. — Это карта.

Вокс придвинулся ближе. Его воронка-лицо склонилась над её рукой, и звёздная пыль в ней замедлила свой бег — он рассматривал. Лира провела пальцем вдоль цепочки отметок, поясняя:

— Вот здесь — вход в грот, где мы ночевали. Здесь — развилка с тремя проходами. Здесь — место, где мы встретили Вопля. А здесь, — она коснулась свежей, ещё саднящей царапины в форме развилки, — мы сейчас.

Она подняла глаза. Вокс не шевелился, но его щупальца подрагивали — она уже знала, что это означает напряжённое внимание.

— Ты тоже можешь читать эту карту, — добавила она. — Если я… если со мной что-то случится, ты сможешь найти дорогу обратно.

Последние слова она вычертила медленнее, чем хотела бы. Мысль о том, что с ней может что-то случиться, была неприятной, но необходимой. Они шли к Ядру. Никто никогда не возвращался от Ядра. Даже Вокс, с его веками опыта и его способностью выживать в бездне, не решался приближаться к нему. Шансы на то, что они оба уцелеют, были ничтожно малы. И Лира предпочитала смотреть правде в лицо — даже если правда эта была уродливой и пугающей.

Вокс ответил не сразу. Его щупальце протянулось к её предплечью и зависло над свежей царапиной, не касаясь. А затем он вычертил в воздухе знак — тот самый, который она показывала ему одним из первых: «опасность». А следом — другой, более сложный, составленный из трёх движений: «я — защищать — ты».

— Я знаю, — прошептала Лира одними губами. — Но карту всё равно нужно вести.

Она опустила рукав и двинулась дальше.

С каждым шагом тоннель становился всё более извилистым. Он петлял, раздваивался и снова сходился, и временами Лире казалось, что они ходят кругами. Но Вокс, плывущий впереди, ни разу не остановился в нерешительности. Он выбирал путь мгновенно, словно следуя карте, которую знал наизусть, — и Лира догадывалась, что так оно и есть. Века блужданий по Карцеру наверняка впечатали в его память каждый камень, каждый поворот, каждую ловушку.

А потом он вдруг остановился.

Лира едва не налетела на него. Вокс завис в воздухе, и его щупальца растопырились в стороны, перекрывая проход. Она уже знала этот жест: он означал «стой», и «тихо», и «опасность» — всё сразу.

— Что? — её пальцы сложились в вопрос раньше, чем она успела подумать.

Вокс не ответил жестом. Вместо этого он указал щупальцем на пол перед собой.

Лира пригляделась. В темноте — уже привычной, уже почти родной — она различила очертания каменной плиты. На вид — такой же, как все остальные. Но что-то в ней было не так. Слишком ровная. Слишком правильная. Слишком… отдельная.

Вокс протянул щупальце к стене и отколупнул от неё небольшой, крошащийся обломок. Затем он размахнулся — насколько позволяла его текучая природа — и бросил обломок на плиту.

Камень коснулся поверхности — и мир взорвался грохотом.

Нет, не грохотом — Лира не слышала звуков. Но она почувствовала, как пол под ногами содрогнулся, как стены завибрировали с утроенной силой, а воздух стал тугим и плотным. Пространство над плитой наполнилось эхом — многократно усиленным, искажённым, размноженным. Это был звук падения крохотного камешка, но повторённый сотни раз, наслаивающийся сам на себя и превратившийся в оглушительный — для тех, кто мог слышать, — грохот.

Лира зажала уши ладонями — инстинктивный, бесполезный жест. Она не слышала грохота, но вибрация проходила сквозь неё, отдаваясь в костях и зубах. Если бы у неё был голос, она бы закричала от боли.

А затем всё стихло.

Плита лежала на прежнем месте — ровная, правильная, невинная с виду. Эхо рассеялось. Но Лира знала теперь: это ловушка. Одна из многих в этом лабиринте, где каждый шаг мог обернуться гибелью.

Вокс повернулся к ней. Его щупальце метнулось вперёд и коснулось её плеча — не толкая, а предупреждая. Затем он вычертил в воздухе знак: «обойти».

— Поняла, — ответила она. — Обходим.

Они двинулись в обход плиты, прижимаясь к правой стене, которая в этом месте была покрыта толстым слоем пористой, крошащейся субстанции. Лира ступала осторожно, ставя ногу на те участки, где поверхность казалась наиболее твёрдой, и каждый раз проверяла опору, прежде чем перенести вес.

А сама, украдкой, снова отогнула рукав и кончиком ногтя нанесла на предплечье новую царапину — крохотный кружок, перечёркнутый косой линией. «Ловушка». Карта росла. Шрамов становилось больше. Рука ныла, но боль была привычной и даже полезной — она не давала забыться, не давала расслабиться, не давала надеяться на лёгкий путь.

Потому что лёгкого пути здесь не было. Был только путь вперёд.

***

Они шли уже долго, и осторожность, заставившая их обойти первую плиту, успела притупиться. Не исчезнуть совсем — в Карцере ничто не исчезало бесследно, тем более страх, — но отступить на задний план, уступив место монотонной, усыпляющей бдительность ходьбе. Лишь лёгкое подрагивание щупалец Вокса впереди да изредка вспыхивающие багровые прожилки на стенах напоминали: расслабляться нельзя.

Лира переставляла ноги почти механически. Мышцы гудели, голод уже не сводил желудок судорогой — он стал тупым, фоновым, как сама тьма. Она думала о том, что отдала бы сейчас за глоток воды, и ещё — о том, как странно устроен Карцер. С виду пол здесь был таким же, как везде: вязким, податливым, усеянным мелкими обломками. Но ловушка, которую они обошли, доказала: под этим однообразием прячется смерть.

И смерть не любила повторяться.

Новая ловушка оказалась хитрее. Плита — почти неотличимая от соседних, разве что чуть более тёмная, без багровых прожилок, — лежала не посреди прохода, а у самой стены, там, где Лира привыкла искать опору. Она ступила на неё левой ногой, уже перенося вес, уже готовая сделать следующий шаг.

И пространство взорвалось.

Лира не услышала ничего — только почувствовала. Резкий, сокрушительный толчок воздуха ударил в грудь, как таран. Внутренности подскочили к горлу; перед глазами вспыхнули белые круги; пол ушёл из-под ног. Она покачнулась, запрокинулась назад — и непременно рухнула бы прямо в центр ловушки, если бы не Вокс.

Он среагировал мгновенно — быстрее, чем она успела осознать падение. Его теневое тело метнулось к ней, развернулось, как чёрный парус, и два щупальца — широкие, распластанные, — накрыли её, прижимая к стене, обволакивая. Тьма сомкнулась вокруг неё плотным коконом, и грохот — тот самый многократно усиленный, искажённый, невыносимый грохот, что уже начал сотрясать тоннель, — отступил. Стал глуше. Тише. Далёким, почти нестрашным гулом.

Лора стояла, вжатая спиной в холодный камень, и не могла дышать. Не от боли — от неожиданности. Вокс держал её крепко, надёжно, как держат тонущего в шторм, и его теневое тело, обычно прохладное, сейчас казалось почти горячим — или это ей только чудилось?

Волна прокатилась по тоннелю и затихла.

Вокс медленно, очень медленно разжал щупальца и отодвинулся. Его воронка-лицо оказалась прямо напротив её глаз, и в звёздной пыли, кружащейся внутри, Лира прочитала немой вопрос — тот самый, что он уже задавал ей раньше: «жива?».

— Жива, — вычертила она дрожащими пальцами. — Жива. Благодаря тебе.

Он не ответил. Но его щупальце скользнуло по её плечу вниз, к локтю, и задержалось там, проверяя — не поранилась ли, не ударилась ли? Лира поймала себя на том, что улыбается — слабо, кривовато, но улыбается.

— Ты спас меня. Опять.

Она не знала, как выразить благодарность на языке, который был ему доступен. Простого знака «спасибо» казалось мало — слишком буднично, слишком сухо для того, что он только что сделал. И тогда Лира сделала то, чего не делала никогда прежде.

Она взяла его щупальце — то самое, что лежало на её локте, — обеими ладонями и поднесла к своей щеке. Не к губам, потому что губ он бы не понял, а к тому месту, где кожа была самой тонкой и где бился пульс — частый, всё ещё испуганный. Она прижала его тень к своей жизни и замерла так.

— Чувствуешь? — прошептала она губами, зная, что он не читает по губам, но надеясь, что он прочитает её кожей. — Это «спасибо». Это «ты важен». Это «я рада, что ты здесь».

Вокс замер. Его щупальце дрогнуло в её ладонях и потеплело — самую малость, но она почувствовала. А потом он медленно, неуверенно высвободил его и вычертил в воздухе знак, которому она учила его в гроте: ладонь к сердцу, затем раскрыть к ней.

«И ты», — означал этот жест. Или, может быть, «всегда». Или просто «да».

— Пойдём, — вычертила Лира, отлипая от стены. — Здесь нельзя стоять. Ловушки могут…

Она не договорила. Вокс уже плыл вперёд, и его щупальце — то, что только что держало её, — теперь указывало на обходной путь: узкий карниз, тянущийся вдоль правой стены, в нескольких дюймах над полом. Слишком узкий для человека, но вполне проходимый, если прижиматься спиной к камню и не дышать.

— Поняла, — вычертила она.

Они двинулись дальше. И теперь, прежде чем ступить хоть на пядь, Лира останавливалась и смотрела — не на пол, а на Вокса. Он научился предупреждать её. А она научилась ему доверять.

И это доверие было дороже любого света в этой кромешной тьме.

***

Передышка случилась неожиданно.

Они выбрались из узкого карниза в небольшой грот — не такой уютный, как тот, где Лира спала впервые, но достаточно просторный, чтобы можно было сесть, вытянуть ноги и не касаться стен, которые здесь, в глубине лабиринта, казались особенно недружелюбными. Пол был устлан чем-то мягким — не то мхом, не то плесенью, не то просто слоем осевшей веками пыли. Лира опустилась на него, скрестив ноги, и блаженно вздохнула.

Вокс завис напротив. Его теневое тело всё ещё было плотнее обычного — таким оно становилось после каждой опасности, словно он наращивал броню, — но воронка-лицо смотрела на неё спокойно, и звёздная пыль в ней вращалась медленно, убаюкивающе.

Лира вдруг поняла, что улыбается. Не кривовато, не через силу, а по-настоящему — широко, открыто, как не улыбалась, кажется, с самого детства. А потом из её груди вырвался смех — беззвучный, конечно, лишь сотрясающий плечи и заставляющий воздух дрожать у губ. Она смеялась, сама не зная почему. Может быть, от усталости. Может быть, от облегчения. Может быть, от абсурдности всего происходящего: она сидит на дне бездны, в компании существа из тьмы и крика, только что избежала смерти в очередной раз — и чувствует себя почти счастливой.

Вокс наклонил голову-воронку. Он не понимал смеха — она знала это. Но его щупальца замерли в воздухе, и по тёмному телу пробежала та самая дрожь, которую она уже научилась распознавать. Не страх. Не тревога. Любопытство. Он ждал, когда она объяснит.

— Это смех, — вычертила Лира, всё ещё улыбаясь. — Люди смеются, когда им хорошо. Или когда они рады. Или когда глупость какая-нибудь.

Он не понял. Но его щупальце потянулось к её лицу — коснуться, ощутить кожей тени движение её губ, — и Лира не отстранилась. Она позволила ему прикоснуться к своей улыбке.

А потом ей пришла в голову идея.

— Смотри, — вычертила она. — Я научу тебя игре.

Она подняла руки. Пальцы задвигались — но не так, как обычно, не тактильными знаками, а иначе. Она плела не заклинание. Она плела историю. Сперва — зайца: указательный и средний пальцы вытянулись ушами, большой прижался к ладони, безымянный и мизинец скрючились лапками. Лира поднесла руку к стене, где слабое свечение багровых прожилок создавало подобие экрана, и тень зайца заплясала по камню.

Вокс замер. Его воронка-лицо повернулась к стене, и звёздная пыль в ней закрутилась быстрее.

— Это заяц, — вычертила Лира свободной рукой. — Маленький зверь. Быстро бегает. Боится громких звуков. — Она заставила зайца на стене присесть, прижав уши, и Вокс издал низкий, вибрирующий звук — не крик, не вой, а скорее задумчивое «мм-м?».

— Теперь ты, — показала она.

Он колебался. Его щупальца не были созданы для таких фокусов — слишком текучие, слишком непостоянные. Но он попытался. Одно щупальце изогнулось, сплелось само с собой, и на стене возникла размытая, дрожащая тень, отдалённо напоминавшая не то змею, не то червя, не то облако дыма с рожками.

— Это… — Лира замялась, подбирая слово. — Это улитка. Или дракон. Или улитка-дракон.

Вокс издал тот же низкий гул, но теперь в нём прорезалась новая нота — выше, звонче, почти вопросительная. Лира вдруг поняла: это его смех. Не такой, как у неё, — беззвучный для него самого, потому что смеяться тенью невозможно. Но он смеялся. Над своей неуклюжей тенью. Над нелепой улиткой-драконом. Над тем, как странно и хорошо сидеть в этом гроте и играть в тени, пока бездна дышит вокруг.

— Давай ещё, — вычертила она.

Они провели за этой игрой целую вечность — или, может быть, полчаса. Лира показывала Воксу зверей: оленя, волка, ворону, рыбу. Он копировал, и с каждой попыткой его тени становились чуть более чёткими, движения — чуть более уверенными. Вместо бесформенных клубков дыма теперь на стене возникали причудливые, но узнаваемые силуэты. Химеры. Он создавал химер — не копируя её, а изобретая своих. Лев с рыбьим хвостом. Птица с оленьими рогами. Змея с крыльями стрекозы.

И каждый раз, закончив очередную тень, он оборачивался к ней — воронкой-лицом, — и звёздная пыль в ней мерцала часто-часто, словно он ждал отклика. Словно ему было важно, что она скажет.

— Красиво, — вычерчивала Лира. — Очень красиво. Ты настоящий художник.

А потом, осмелев, она показала ему человека. Не тактильным знаком — тенью. Две руки сплелись в сложную фигуру: вот голова, вот плечи, вот руки, раскинутые в стороны. Человек на стене танцевал — неловко, дёргано, но танцевал.

— Это я, — показала Лира. — А теперь сделай ты.

Вокс долго смотрел на её тень. А затем его щупальца задвигались — медленно, старательно, вычерчивая на стене новую фигуру. Высокую. Тонкую. С провалом вместо лица и множеством изгибающихся отростков по бокам.

— Это ты, — прошептала Лира одними губами.

И две тени на стене — человек и дух, девушка и крик, Лира и Вокс — сошлись вместе. Не касаясь. Просто стояли рядом, колышась в багровом свете, и смотрели друг на друга.

Это был первый совместный смех. И первый совместный танец. И первый миг за долгое, очень долгое время, когда Лира почувствовала: она не просто выживает. Она живёт. Даже здесь. Даже сейчас. Даже на дне мира.

***

Тени всё ещё плясали на стене, когда Лира заметила, что Вокс отвлёкся. Его щупальце, только что вычерчивавшее в воздухе контур очередной химеры — не то крылатого змея, не то рогатой рыбы, — замерло на полпути и безвольно опало. Воронка-лицо медленно развернулась вправо, туда, где в дальней стене грота темнело неглубокое углубление, похожее на нишу.