- -
- 100%
- +
— Я выдвинул ящик. Начал перекладывать тело. Потом мне стало плохо — голова закружилась, наверное, от запаха. Я вышел в коридор подышать. Присел у стены, кажется, задремал. А когда вернулся — тела уже не было.
Враньё давалось тяжело. Язык заплетался, я отводил глаза. Рябов смотрел на меня не мигая.
— Задремал, значит, — повторил он. — А дверь оставил открытой?
— Не помню. Может, и открытой. Я был не в себе.
— Не в себе, — снова повторил следователь и что-то записал. — Борис Ильич, кому могло понадобиться это тело?
Патологоанатом стоял у окна и курил в форточку. Пожал плечами.
— Сергеич, сам знаешь. Труп неопознанный, документов нет, родственников нет. Идеальный материал для чёрных трансплантологов. Почки, печень, роговица — всё свежее. Может, кто-то из санитаров навёл.
— Санитары проверены?
— Обижаешь. У меня каждый с двадцатилетним стажем. Кому надо — давно бы попался.
— Значит, новенький, — Рябов снова посмотрел на меня. — Горелов, ты ни с кем не договаривался? Может, друзья попросили для учёбы? Студенты вечно жалуются, что трупов не хватает.
— Нет! — выпалил я. — У меня нет таких друзей. Я первый раз в морге. Я никого здесь не знаю!
— Тихо, тихо, — он поднял ладонь. — Я просто спрашиваю.
Он продолжал писать, а я стоял и чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Они не верят. Они уже всё решили: студент уснул, а тело украли какие-то похитители. Или сам продал, а теперь врёт.
Оперá закончили осмотр и подошли к Рябову.
— Товарищ майор, следов нет. Ни взлома, ни борьбы, ни крови. Только вот, — один протянул пакетик с осколком пробирки. — На полу нашли. Практикант говорит, уронил, когда ему плохо стало.
— Ясно, — Рябов взял пакетик, покрутил и сунул в карман. — Ладно, будем считать — кража биоматериалов. Возбудим дело, спустим на тормозах. Всё равно неопознанная, никто искать не будет.
Он захлопнул блокнот и посмотрел на меня.
— Горелов, выйди-ка в коридор. Поговорить надо.
Сердце ёкнуло. Я пошёл за ним. В коридоре Рябов остановился, достал сигареты, предложил мне. Я отказался. Он закурил, выпустил дым в потолок.
— Слушай сюда, студент, — сказал он тихо. — Я не знаю, что у тебя там на самом деле было. Может, уснул, а тело спёрли. Может, сам продал — мне пофиг. Труп неопознанный, висяк глухой. Но есть нюанс.
Он затянулся и посмотрел мне в глаза.
— Твоя версия про «стало плохо» и «задремал» для протокола сойдёт. Но если кому-то начнёшь рассказывать про мертвецов, которые ходят и глаза открывают — у тебя будут проблемы. С психиатрами. Понял?
Я кивнул.
— Вот и молодец, — он хлопнул меня по плечу. — Держи язык за зубами, доучивайся. А эту ночь забудь. В морге и здоровые мужики иногда такое видят, что потом водкой заливают.
Он развернулся и пошёл обратно, бросив через плечо:
— Борису Ильичу спасибо скажи. Без него я бы тебя по всей форме допрашивал. Считай, легко отделался.
Я остался в коридоре один. Прислонился к стене, закрыл глаза. Легко отделался. Меня обвинили в халатности, а может, и в краже, пригрозили психушкой и велели забыть самую страшную ночь в жизни. И это называется «легко».
Я открыл глаза и посмотрел на левую ладонь. На свету было видно, как под кожей разбегаются тонкие синие ниточки. Они складывались в узор, похожий на отпечаток губ. Будто кто-то поцеловал ладонь изнутри.
Полицейские ушли через полчаса, забрав мои лживые показания. Борис Ильич вернулся в секционную, где я всё ещё стоял у пустой каталки.
— Свободен до завтра, Горелов, — бросил он. — Иди в общагу, отоспись. Завтра к восьми. И без фокусов.
— Борис Ильич... — начал я, но он перебил:
— Иди уже. Что бы тебе ни померещилось — оно осталось в этой ночи. Утро всё меняет.
Я не стал спорить. Вышел в коридор, толкнул входную дверь и вышел на улицу.
Утро действительно изменило всё. Солнце поднималось над крышами, свет был бледный, жёлтый. Воздух морозный, пахло листвой и зимой. Обычный ноябрьский рассвет.
Но для меня этот рассвет был другим. Потому что я знал: то, что случилось ночью, не закончилось. Оно только началось. И утро ничего не изменит.
Я сунул горящую ладонь глубже в карман и пошёл к общаге, стараясь не оглядываться на серое здание морга за спиной. Но кожей чувствовал: оттуда, из тёмных окон третьей секционной, кто-то смотрит мне вслед.
Кто-то с тёмными волосами и царапиной на лбу.
Кто-то, кого больше нет на каталке.
Общага встретила меня запахом подгоревшей гречки и гулким эхом шагов в пустом вестибюле. Вахтёрша, баба Зина — старая, с лицом печёного яблока и папиросой в зубах — даже не подняла головы от вязания. Только буркнула что-то, когда я проходил мимо.
Я поднялся на третий этаж по скрипучей лестнице, стараясь не смотреть в тёмные окна. Ключ долго не попадал в замок — пальцы всё ещё дрожали.
Комната была маленькая, на двоих, но сосед Витька ещё с вечера уехал к родителям. Это к лучшему. Сейчас я не вынес бы расспросов.
Я рухнул на кровать, не раздеваясь. Пружины скрипнули. В голове шумело, перед глазами стояла пустая каталка, скомканная простыня и открытая дверца холодильника. И шаги — мягкие, шлёпающие по кафелю.
Левая ладонь горела. Я уже почти привык к этому за ночь. Но сейчас, в тишине, жжение усилилось. Будто к коже приложили лёд с крапивой — и холодно, и обжигает.
Я поднёс руку к лицу и посмотрел на ладонь.
И похолодел. Мои подозрения оправдались. Посиневшие капилляры складывались в рисунок. В центре ладони, где я коснулся её руки, синие ниточки сплетались в вытянутый овал. А вокруг расходились тонкие линии, похожие на отпечаток губ.
Это был след от поцелуя.
Я смотрел на ладонь и чувствовал тошноту. Это не ожог. Не аллергия. Не совпадение. Слишком чёткий рисунок. Слишком осмысленный.
Она оставила на мне метку.
Я вскочил и бросился к умывальнику. Холодная ржавая вода потекла из крана. Я сунул ладонь под струю и начал тереть. Мыло. Ещё мыло. Жёсткая мочалка.
Бесполезно.
Синие линии не бледнели. Они становились только ярче. Будто насмехались.
Тогда я схватил флакон спирта — медицинского, девяносто шесть процентов. Плеснул на ватку и прижал к ладони.
Боль.
Острая, обжигающая, пронзила руку до локтя. Я зашипел, но не убрал ватку. Пусть жжёт. Пусть выжжет эту метку.
Когда я отдёрнул руку, мне захотелось заорать.
Узор стал ярче. Спирт будто проявил его, как фотографию. Теперь я видел каждую чёрточку. Это был не просто отпечаток. Это был портрет поцелуя — впившегося в кожу изнутри.
Я сел на край ванны и уставился на руку. В голове было пусто.
Что это значит? Почему она оставила метку на мне? Зачем?
Я вспомнил её лицо в красном свете. Спокойное, почти красивое. Тёмные волосы на подушке. Царапина на лбу. И полуулыбка — будто она знала что-то, чего не знал я. Будто ждала.
«Ты коснулся её руки, и она открыла глаза, — прошептал внутренний голос. — Ты разбудил её. Теперь она идёт за тобой».
Я замотал головой. Нет. Это усталость и нервы. Надо просто поспать.
Я вышел из ванной, задёрнул шторы. В комнате стало сумрачно, и в этом сумраке узор на ладони слабо светился. Я лёг на кровать и укрылся с головой.
Спать. Просто спать.
Проснулся я оттого, что в комнате было почти темно. За окном догорал закат — узкая оранжевая полоса над крышами. Часы показывали начало шестого. Я проспал весь день.
Метка всё так же пульсировала на ладони. Никуда не делась. Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Надо было чем-то занять себя до ночи, чтобы не сойти с ума от ожидания.
Я включил чайник, заварил себе растворимый кофе — горький, обжигающий. Сделал пару глотков и вылил остатки в раковину. Есть не хотелось. Пробовал читать конспекты, но буквы расплывались перед глазами. Включил радио — поймал какую-то помеху и тут же выключил. Слишком много шума. Слишком тихо без него.
В коридоре хлопали двери, кто-то смеялся, потом всё стихло. Общага засыпала. Я сидел на кровати, смотрел на тёмное окно и чувствовал, как с каждой минутой растёт напряжение. Будто воздух сгущался.
К полуночи я выключил ночник и попытался уснуть по-настоящему. Лёг, закрыл глаза, начал считать дыхание. Раз. Два. Три.
Сон не шёл. Я лежал в темноте, прижимал к груди левую руку и чувствовал, как метка пульсирует в такт сердцу. Тук-тук. Тук-тук. Будто второе сердце в ладони.
И ещё я чувствовал её.
Не знаю, как объяснить. Слабый запах. Не ландыши, как в морге, а что-то другое. Влажная земля после дождя. Прелая листва. И лёгкий аромат дешёвых цветочных духов.
Она была где-то рядом. Я знал это точно. Она ушла из морга, но не ушла из моей жизни. Метка на ладони — доказательство. Печать, подписанная моей кровью и её ледяным прикосновением.
Я сжал ладонь в кулак.
— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Чего ты хочешь?
Ответа не было. Только тиканье будильника и далёкий гул машин. И пульсация метки — ровная, настойчивая.
Я не заметил, как поднялся с кровати и подошёл к окну. Штора была задёрнута, но сквозь щель пробивался жёлтый свет уличного фонаря. Я отдёрнул ткань и выглянул на улицу.
Внизу двор — квадрат асфальта с чахлыми тополями. Напротив старый трёхэтажный дом с облупившейся штукатуркой. А перед ним фонарь. Старый, советский, с ржавым колпаком и тусклой жёлтой лампой. Он горел вполнакала, разливая по асфальту жидкое сияние.
И под ним кто-то стоял.
Сначала я подумал — тень или мотоцикл. Но тени не бывают такими неподвижными. А мотоциклы не носят больничных халатов.
Это была женщина.
Она стояла под фонарём неподвижно, как восковая фигура. Руки опущены, плечи ссутулены, голова поднята. Длинный светло-серый халат висел мешком. Из-под подола выглядывали босые ступни. Волосы тёмные, густые, закрывали лицо почти полностью, виден только лоб.
Лоб, на котором под прядью волос пряталась царапина.
Сердце ударило в рёбра. Воздух в комнате стал ледяным, хотя батарея грела. Я вцепился в подоконник.
Это была она. Пять-Сорок Семь. Женщина из морга, которая вчера ночью села на каталке и исчезла. Та, чьё прикосновение оставило на моей ладони эту метку.
Она стояла и смотрела. На моё окно. На меня.
Метров двадцать, не больше. Я видел её отчётливо. Как ветер шевелит подол халата и волосы. Как жёлтый свет падает на лицо, освещая скулы и подбородок. Как губы плотно сжаты в тонкую линию.
Но самое страшное — глаза. Я не видел их за волосами, но чувствовал взгляд. Тяжёлый, мутный, белый. Взгляд без зрачков, но видящий меня насквозь.
Сколько мы так простояли — не знаю. Минуту, час, вечность. Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Будто её глаза парализовали меня.
А потом я зажмурился. Это вышло само — как дети зажмуриваются от страха, надеясь, что чудовище исчезнет. Я сжал веки до боли и начал считать. Раз. Два. Три. На счёт «три» я открыл глаза.
Фонарь был пуст.
Жёлтый свет лился на асфальт, тени от веток качались. Но под фонарём никого. Только ветер гнал обрывок газеты. Я выдохнул. Может, показалось? Может, игра света и воображения? Может, мне просто надо отоспаться и забыть эту ночь?
Я почти поверил. А потом посмотрел на оконное стекло. На стекле, с внутренней стороны, был отпечаток. Я не заметил его сразу, потому что смотрел на улицу. Теперь увидел. Тонкий, полупрозрачный, будто вытравленный на заиндевевшем стекле. Отпечаток ладони. Пять пальцев, линии жизни, ума, сердца. Отпечаток был синеватым. Того же цвета, что и метка на моей левой ладони.
Я медленно поднёс левую руку к стеклу. Растопырил пальцы. Приложил ладонь к отпечатку. Они совпали. Идеально. Только зеркально. Моя ладонь легла поверх её следа, и узоры — те самые капиллярные сети, похожие на поцелуй — были отражением друг друга. Левая и правая. Оригинал и негатив. Моя рука и её рука.
Она не просто стояла под фонарём. Она была здесь. Прямо за этим стеклом. Прижималась ладонью с той стороны и смотрела на меня. Когда я зажмурился, она исчезла. Но след остался.
Я отдёрнул руку, будто стекло обожгло. Отпечаток её ладони медленно таял, растворялся, как дыхание на морозе. Через минуту ничего не осталось. Только моё отражение в тёмном окне: бледное лицо, трясущиеся губы, взъерошенные волосы.
И левая ладонь, прижатая к груди, где пульсировала её метка.
Я отошёл от окна, пятясь, пока не упёрся спиной в стену. Сполз на пол, обхватил колени. В комнате тихо, только сердце стучит и ветер воет за окном.
Она приходила. Она нашла меня. Она стоит там, в темноте за светом фонаря. И ждёт.
Чего она ждёт? Когда я выйду? Когда открою окно? Когда впущу её?
Я не знал. Знал только одно: этот поцелуй на моей ладони — не случайность. Это начало чего-то, что я пока не понимал, но уже боялся. За окном зажёгся свет в чужом окне. Жёлтый квадрат упал на асфальт, осветил пустое место под фонарём. Никого. Но я знал: она там. Всегда будет там. Стоять и смотреть. Ждать.
Я закрыл глаза и слушал пульсацию в левой ладони. Тук-тук. Тук-тук. Чужое сердцебиение под моей кожей.
Она пришла за мной. И это свидание я пропустить не смогу...
История №2. Дар пустоты
Навигатор сказал «вы прибыли в пункт назначения», но пункт назначения больше напоминал декорации к фильму про зомби-апокалипсис. Ворота пионерлагеря «Салют» были заварены ржавым швеллером, а в дыру в заборе, про которую читали на форуме «заброшки-маньяки», не пролезал даже Стас, хотя он ради таких вылазок вечно жрал только гречку с кефиром и был плоский, как фанера.
— Гениально, — Лера пнула колесо Денисовой «Шкоды». — Два часа по Калужскому шоссе, и всё ради того, чтобы понюхать крапиву у забора. Чувствую себя героиней передачи «Ревизорро», только без камеры и без надежды на горячий обед.
Денис, как всегда, делал вид, что всё идёт по плану. Он вообще был из тех мужей, которые скорее умрут в лесу с компасом вверх ногами, чем признаются, что заблудились.
— Срежем через овраг, — сказал он бодро, тыкая пальцем в экран смартфона. — Тут километра полтора лесом, и выйдем прямо к трассе. Заодно ноги разомнём.
— Я свои ноги на каблуках разминать не нанималась, — отозвалась я, глядя на свои белые кроссовки, которые после этой поездки явно просились на помойку. Воскресенье, блин. Единственный выходной. И вместо того чтобы валяться в кровати с Кириллом и смотреть тупые ролики на ютубе, я штурмую калужские буераки.
Стас хохотнул и хлопнул меня по плечу своей лапищей:
— Не ссы, Сотникова. Приключения — это лучшее лекарство от скуки. И вообще, ты же менеджер по продажам, должна любить непроходимые места и возражения клиентов.
Овраг начинался внезапно. Сначала просто редкий березняк с папоротником по пояс, а потом земля резко ушла вниз, и мы скатились по глинистому склону, цепляясь за какие-то корявые стволы. Пахло сыростью, прелой прошлогодней листвой и почему-то чуть-чуть гарью, хотя костров поблизости не было. Солнце, которое наверху пекло макушки, здесь, внизу, едва пробивалось сквозь густые кроны, и сразу стало сумрачно и прохладно, как в подвале.
— Слышь, Денис, — Лера с треском выдирала репейник из своих джинсов, — ты уверен, что это тропа? По-моему, тут только ежи с комарами живут.
— Да сто пудов! — отозвался Денис где-то впереди. — О, гляньте, тут вообще цивилизация!
Мы продрались сквозь кусты орешника и вышли на небольшую прогалину. Посередине, как кривой зуб, торчал холмик. Не просто бугор земли, а явно рукотворный, обложенный по кругу замшелыми камнями. А над ним возвышался покосившийся деревянный крест. Доски посерели от времени и дождей, одна перекладина грозилась вот-вот отвалиться. У подножия лежала горстка засохших полевых цветов, превратившихся в труху.
Но самое интересное было на кресте. На перекладине висел чёрный платок. Не какая-то грязная тряпка, а довольно добротный, плотный шёлк или что-то вроде того, с длинной бахромой. По краю серебрилась вышивка — мелкие, витиеватые буквы, похожие на церковнославянскую вязь. Ветра в овраге почти не было, но платок чуть заметно колыхался, будто дышал.
— Ни хрена себе экспонат, — присвистнул Стас. — Прямо из музея «Булгаковский дом». Могилка неизвестного сталкера?
Я подошла ближе. Честно говоря, мне стало немного не по себе. Не от мистики, а от ощущения, что мы вторглись в чьё-то очень личное пространство. Кто-то же сюда приходил, цветы носил, платок этот на крест повязал. Может, бабка какая из соседней деревни по мужу убивается.
Стас тем временем, недолго думая, сдёрнул платок с креста. Послышался тихий треск старой древесины.
— Стас, положи, — поморщилась Лера. — Фу, он, наверное, пыльный и в пауках.
— Да ладно тебе, чистый, — он встряхнул платок в воздухе, и по поляне поплыл слабый, почти неуловимый запах. Не тлена, а чего-то сухого, пряного и сладковатого. Ладан? Нафталин? У бабушки в шкафу так пахло старыми пальто, которые она перекладывала от моли.
Стас повернулся ко мне, и его глаза озорно блеснули.
— Анют, иди сюда. Тебе чёрный к лицу.
— Отвали, — я отмахнулась, но он уже шагнул ко мне и, пока я пискнула от неожиданности, накинул мне платок на голову, аккуратно прикрыв лоб и волосы. Ткань оказалась на удивление мягкой и тёплой, даже слишком тёплой для вещи, висевшей в сыром овраге.
— Во! — загоготал Стас. — Мать Фотиния! Монашка-расстрига! Стой, не дёргайся, дай сфоткать, это ж хит будет.
Лера прыснула. Даже Денис оторвался от навигатора и заулыбался.
— И правда, Нют, тебе идёт. Такое скорбное, но благородное лицо. Как у княжны Таракановой на картине.
Я хотела разозлиться, но вместо этого сама засмеялась. Дурацкая ситуация. Стою в калужском овраге, как идиотка, в чёрном вдовьем платке с непонятными буковками, а друзья ржут.
— Ладно, снимайте своё кино, режиссёры, — я театрально сложила руки на груди, опустила уголки губ и уставилась в одну точку, изображая вселенскую печаль.
Лера навела на меня свой айфон. Вспышка резанула по глазам.
— Шикарно! Ещё один, с улыбкой!
Я приподняла уголки губ, но улыбка вышла какой-то кривоватой. Платок вдруг показался невыносимо душным и колючим, хотя секунду назад был мягким. Мне захотелось его сорвать.
— Всё, хватит с меня, — я стянула платок с головы, чувствуя, как волосы наэлектризовались и прилипли к щекам. — Верните экспонат на место, а то привидение местного попа будет нам являться по ночам и требовать сатисфакции.
Стас забрал у меня платок, небрежно скомкал и швырнул обратно на крест. Ткань повисла криво, закрыв собой выцветшие буквы.
— Не привидение, а схимница какая-нибудь, — авторитетно заявил он. — Я видос смотрел, это монашеский плат такой. Типа, они в нём умирают.
— Тем более, положи красиво, — я поправила платок, чтобы он висел ровно. Мелькнула мысль: «Надо бы перекреститься, что ли». Но я не перекрестилась. Подумала, что это глупо. Я вообще в Бога не верила, а уж тем более в святость каких-то тряпок в лесу. Обычная деревенская экзотика.
— Пошлите уже, а то скоро стемнеет, — поторопила Лера. — У меня ещё курица в духовке маринуется. Денис, ты уверен, что твоя тропа войны выведет нас к людям?
Денис к этому моменту уже исчез за деревьями, и его голос донёсся откуда-то снизу:
— Да тут ручей! Перепрыгиваем и выходим на пригорок!
Мы гуськом двинулись за ним. Я обернулась на прощание. Крест стоял сиротливо, чёрный платок на фоне серых стволов почти сливался с тенями. У меня по спине пробежал холодок, но я списала это на то, что промочила кроссовки в ручье.
Через двадцать минут мы действительно вышли к трассе. Через три часа стояли в вечной воскресной пробке на въезде в Москву и грызли чипсы со вкусом краба. Лера выложила в наш общий чат ту самую фотку, где я в платке, и подписала: «Новоафонская сирота 2024». Стас накидал стикеров с чёртиками. Кирилл в ответ прислал смайлик с закатанными глазами.
В понедельник я уже забыла и про овраг, и про платок. Жизнь понеслась дальше: звонки клиентам, сводки в экселе, вечерние пробки до дома. Фотка так и осталась висеть в галерее телефона, затерявшись между скриншотом рецепта пасты и селфи в лифте.
Ничего не произошло. Совсем ничего.
Понедельник начался с того, что Лера не ответила на мой утренний стикер с котиком. Раньше она всегда отвечала. Даже если была в душе или на совещании. Потому что у нас был такой ритуал: я просыпалась первая, отправляла ей какую-нибудь глупость, она через пять минут присылала в ответ смайлик с сердечком. А тут — тишина. До обеда. До вечера. Я даже проверила, не заблокировала ли она меня случайно.
— Алло, Лер, ты там живая вообще? — набрала я после работы, стоя в пробке на Садовом.
— Ой, Нют, привет, прости, — голос у неё был замученный и далёкий, как из параллельной вселенной. — Сёмка с температурой тридцать восемь и пять, сопли ручьём, я всю ночь не спала. Сейчас пытаюсь записаться к врачу, в поликлинике коллапс, одни бабки с ковидом.
— Может, помочь чем? Лекарства купить?
— Да не, Денис уже всё привёз. Спасибо. Слушай, давай я тебе на неделе наберу, когда этот кошмар закончится?
Она набрала через четыре дня. Сказала, что у Сёмки отит, что она сама на грани нервного срыва, и что наша традиционная пятничная посиделка в «Хинкальной» отменяется. Потом ещё через три дня написала: «Прости, я вообще никакая, давай на следующей неделе?»
Следующая неделя не наступила. Ни через одну, ни через две.
Денис, как выяснилось, вообще пропал с радаров. У него на работе горел какой-то проект, он ночевал в офисе и даже Лере отвечал односложными «ок» и «ага». Я попыталась написать ему в телеграм с дурацким вопросом про какую-то стройку, но он прочитал и не ответил. Потом, через сутки, скинул ссылку на статью и подпись: «Сама разбирайся, я щас вообще не в ресурсе».
Стас укатил в Сочи. Внезапно. Просто однажды утром я открыла его профиль, а там он стоит в шортах на фоне пальм и моря с подписью «Решил перезимовать у тёплого моря, надоела эта Москва». Я поставила лайк, он даже не ответил в директ. Я написала: «Ого, ты надолго?» Он ответил через день: «На месяц, наверное. Тут кайф».
И вот так, незаметно, по кусочкам, всё моё общение скатилось в пустоту. Раньше мы каждый день что-то писали в общий чат — фотки еды, мемы, планы на выходные. А теперь чат висел мёртвым грузом, последним сообщением было то самое, с фоткой меня в чёрном платке.
Я осталась одна.
Кирилл вёл себя как обычно. То есть никак. Мы встречались три раза в неделю, обычно у него, потому что у меня была маленькая однушка с вечно орущими соседями за стенкой, а у него — просторная двушка в сталинке, доставшаяся от бабушки. Я приезжала к нему после работы, мы заказывали пиццу или суши, смотрели сериалы, занимались сексом. Всё было ровно, привычно, как старая растянутая футболка, которую жалко выбросить, но и носить уже некомфортно.
В тот день я решила сделать сюрприз. У меня отменилась встреча с клиентом, я заехала в «Азбуку вкуса», купила бутылку просекко, каких-то дорогущих сыров и виноград. Ключи от его квартиры у меня были — он сам дал полгода назад, чтобы я могла заходить, если его нет. Я даже не стала звонить в дверь, открыла своим ключом и вошла в прихожую, улыбаясь как дура.
В нос ударил запах.
Сначала я даже не поняла, что не так. Пахло чем-то сладким, цветочным, приторным. Не его парфюмом — Кирилл пользовался чем-то спортивным и свежим. И не моим — у меня были лёгкие цитрусовые. Этот запах был густым, тяжёлым, он висел в коридоре как плотное облако. «Может, освежитель воздуха», — мелькнула мысль.
Я прошла на кухню. На столе стояли две кружки из-под кофе. На одной — след от ярко-розовой помады. Я не крашу губы розовым. Я вообще почти не крашу губы.
В ванной на полочке, рядом с его зубной щёткой, лежала чужая резинка для волос — чёрная, с маленьким золотым шариком. Я такие не ношу. И женский гель для душа с запахом клубники. Мой стоял на другой полке, но его явно отодвинули, чтобы поставить этот.