- -
- 100%
- +
Альтернативные обложки
История №1. Поцелуй покойницы
Я сижу в общаге. Три часа ночи. За окном фонарь мигает, свет жёлтый, неровный. И там, в этом свете, только что стояла женщина. И об этой женщине я бы хотел вам рассказать. Но я начну с самого старта.
Если вы думаете, что самое страшное в морге — это покойники, то зря. Самое страшное — тишина. Она не как в библиотеке. Она густая, вязкая, будто кисель. Только холодильники гудят, и от этого гула зубы ноют.
Я стоял в предбаннике перед секционной, натягивал халат. Пахло хлоркой и чем-то казённым. Морг у нас старый, плитка на полу выщерблена, лампа над входом мигает, словно дёргается.
— Горелов! — голос Бориса Ильича раздался из-за приоткрытой двери раздевалки. Он всегда выходил неожиданно, как из-за угла.
Патологоанатом Борис Ильич Шпагин был похож на старого учёного, который забыл снять фартук после работы. На фартуке — бурые пятна. Он смотрел всегда чуть выше глаз, и от этого становилось не по себе.
— Слушай сюда, студент, — он потянул носом воздух. — Дежуришь первый раз, вскрытий не будет. Работа простая. Видишь дверь с цифрой три?
Я кивнул, стараясь не дёргать кадыком.
— В третьей секционной у нас женщина. Неопознанная. Привезли сегодня. Номер Пять-Сорок Семь. Завтра приедет начальство, будут смотреть. Ты её переложи с железного лотка на каталку. Простыню свежую постели. И проверь бирки на ноге и на руке. Чтобы не перепутались. Понял?
— Понял. Переложить и бирки, — ответил я, стараясь говорить уверенно.
Он уже пошёл, но остановился и бросил через плечо:
— Ты там долго не сиди. Она молодая, красивая. Но в лицо ей не смотри. Сделал дело — и в дежурку. Там чайник, печенье.
Я хотел спросить почему, но он уже ушёл. Я остался один перед дверью в секционную номер три.
Я медленно пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от стен. «Пять-Сорок Семь». Почему именно сегодня? Почему не просто посидеть с чаем и конспектами? А тут — возись с телом один, ночью, в пустом здании.
Я толкнул дверь в третью секционную. Пахнуло холодом, формалином и чем-то сладковатым. Меня чуть не стошнило. Зажёгся синеватый свет. Посередине стояла каталка с чистой простынёй. Слева — стенка холодильников.
Я подошёл к нужной ячейке. На ручке висела бирка: «№ 5-47. Жен. Неопозн. Пост. 14.10.».
Я взялся за холодную ручку. Сейчас открою. Там будет она. Мой первый покойник на ночном дежурстве.
— Ну, здравствуй, Пять-Сорок Семь, — прошептал я. — Давай знакомиться. Только без фокусов.
Я потянул ручку на себя, и ящик с тихим шорохом выехал из холодильника. Белый густой пар перевалился через край и пополз вниз, обдав ноги холодом.
Первый взгляд — самый трудный. Нам на психологии говорили, что мозг боится мёртвого лица, потому что не видит на нём привычных движений. Но, по-моему, дело в другом. Ты смотришь на того, кто уже там, за чертой. И эта черта вдруг кажется очень близкой.
Она лежала на железном лотке, накрытая до подбородка старой простынёй с синим штампом «МОРГ №2». От простыни пахло чем-то кислым, больничным.
Я заставил себя посмотреть на лицо. И замер.
Она была молодая. Лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, густые, волнистые, разметались по серой подушке. Не крашеные, свои, с каштановым отливом при свете лампы. Кожа ещё не стала синей, осталась цвета слоновой кости.
Но больше всего меня удивило лицо. Я ждал страха или пустоты. А увидел покой. Губы мягко сомкнуты, веки опущены, ресницы лежат на щеках.
Тут лампа опять моргнула. Тень от моей головы качнулась по её лицу. И мне показалось, что уголок её губ дрогнул и чуть приподнялся. На секунду появилась улыбка. Не страшная, а застенчивая. Будто она хотела сказать: «Ну здравствуй, Арсений. Я тебя ждала».
Я тряхнул головой. «Свет виноват, Горелов. Ты в морге. Труп не улыбается. У трупа мышцы не работают. Учил ведь».
Чтобы отвлечься, я решил проверить бирки. Одну нашёл на пальце ноги — приподнял простыню, увидел номер «5-47» и сразу опустил обратно. Вторая должна быть на запястье, но её не было видно.
Я наклонился ниже, разглядывая правую руку. Заметил прядку волос, упавшую на лоб. Под ней что-то темнело. Я протянул руку — пальцы тряслись — и осторожно сдвинул волосы.
Это была царапина. Свежая. Тонкая красная полоска сантиметра три, от волос почти до брови. Кровь запеклась, но края чистые, без гноя. Такие царапины бывают, когда цепляешься лицом за ветку. Или когда кто-то хватает за голову.
— Откуда ты такая, Пять-Сорок Семь? — прошептал я. — Кто тебя поцарапал?
Холодильник ровно гудел. Я смотрел на царапину и чувствовал, как внутри растёт тревога. Борис Ильич сказал: нашли в лесополосе за свалкой, причина смерти неизвестна, следов насилия нет. Но царапина вот она. Свежая. И почему мне кажется, что это не просто так?
Я отошёл за каталкой. Пора было перекладывать. Но перед этим я ещё раз глянул на её лицо. И снова почудилась та же ускользающая полуулыбка.
— Хватит, — сказал я вслух, злясь на себя. — Ты мёртвая. Я живой. У нас дело: переложить, бирки проверить, и всё.
Она молчала. Но в тишине, за гулом холодильников, мне послышался тихий вздох. Или это просто вентиляция.
Я сжал зубы и пошёл к каталке, стараясь не думать о том, что царапина похожа на след от когтей. Чьих? Может, её собственных, когда она пыталась что-то сорвать с лица?
Я подкатил каталку вплотную к выдвинутому ящику. Колёсики скрипнули по кафелю, звук громкий в пустой комнате. Простыня на каталке была жёсткая от крахмала.
— Ну давай, Пять-Сорок Семь, переселяйся, — сказал я, пытаясь говорить спокойно.
Обычно тела перекладывают вдвоём: один держит плечи, другой ноги. Но я один. Придётся самому: сначала верхнюю часть, потом ноги.
Я глубоко вздохнул и наклонился над ней. Запах формалина стал слабее, появился другой. Странный. Пахло не гнилью, а ландышами. Может, нос обманывает.
Я просунул правую руку под её плечи. Ткань сорочки тонкая, холод кожи чувствуется сразу. Пальцы коснулись затылка, влажные волосы обвили запястье.
Левую руку я положил ей под спину, чтобы поднять тело. Моя ладонь скользнула по простыне и легла на её правую руку. Пальцы соприкоснулись: мои тёплые, её ледяные и твёрдые.
И вдруг — разряд.
Не сильный, как от розетки. Скорее укол в ладонь, потом волна покалывания до локтя. Будто схватился за провод под напряжением. Импульс короткий, но ясный. Я отдёрнул руку и выпрямился.
Свет погас.
Не мигнул, не замерцал. Просто исчез. Полная, чёрная темнота. Я застыл. Слышно только моё дыхание и низкий гул холодильников.
Потом зажглась аварийная лампа.
Она горела над дверью тусклым красным светом. Комната сразу стала другой. Всё окрасилось в багровый цвет. Стены как запёкшаяся кровь. Простыня на каталке будто из операционной. Мои руки красные. А лицо женщины...
В красном свете её лицо изменилось. Глазницы стали глубокими ямами. Скулы заострились. Полуулыбка теперь выглядела как оскал.
Я попятился, спиной упёрся в столик с инструментами. Что-то звякнуло и упало на пол. Я не мог отвести глаз от её лица.
И тут её веки дрогнули.
Я видел это чётко в багровом свете. Тяжёлые синюшные веки задрожали мелкой дрожью. Потом медленно поползли вверх. Под ними не было глаз. Только две мутные белые полусферы. Как у варёной рыбы. Бельма, затянутые плёнкой.
Но они смотрели. Прямо на меня. Этот белый слепой взгляд впивался в лицо, узнавал меня.
Воздух стал ледяным. Изо рта пошёл пар. Я хотел закричать, но горло сжалось. Хотел бежать, но ноги не слушались. А женщина лежала неподвижно и смотрела на меня мёртвыми глазами. Только губы, кажется, чуть шевельнулись. Будто она хотела что-то сказать, но не могла.
— Этого не может быть, — прошептал я чужим голосом. — Ты мёртвая.
В ответ стало ещё тише. А потом я услышал звук. Тихий, влажный шорох. Так шуршит мокрая ткань, когда её мнут в руке.
Это шевелились её пальцы на простыне. В красном свете я видел это ясно. Её рука с длинными ногтями и облупившимся тёмным лаком медленно сжималась и разжималась на простыне. Движения были дёрганые, будто кто-то учился управлять куклой.
Я попятился и снова упёрся спиной в столик. На этот раз не удержался. Лоток с инструментами с грохотом упал на пол, всё рассыпалось по кафелю. Звук ударил по нервам.
А она начала подниматься.
Не как живой человек, с усилием. А плавно, без напряжения, будто её тянули вверх за грудь. Спина прямая, словно палка. Простыня сползла, открыв сорочку со штампом.
В красном свете она казалась тёмной фигурой. Сидела на каталке, покачиваясь, голова упала на грудь, волосы закрыли лицо.
Потом хрустнула шея.
Звук громкий и сухой, как треск ветки. Голова начала поворачиваться в мою сторону. Медленно, с щелчками позвонков. Она поворачивала голову слишком далеко, как живой человек не может.
Волосы упали с лица. Снова эти белые глаза без зрачков. В красном свете они казались налитыми кровью.
Я хотел закричать. Воздух застрял в горле. Получился только сип.
Она приоткрыла рот. Челюсть отвисла с чавкающим звуком. Рот открылся шире, чем у человека. Тёмная щель без звука. Только сладковатый запах ударил в нос.
Хуже всего — она пыталась говорить. Губы шевелились без звука, складывались в слова. От этого стало совсем жутко.
Ноги сработали быстрее головы.
Я рванулся в сторону, поскользнулся на инструментах, хрустнуло стекло под ногой. Я не оборачивался. Краем глаза видел, что она сидит на каталке и голова поворачивается за мной, а рот беззвучно открывается.
Дверь. Где дверь?!
Нащупал холодную ручку, налёг всем телом и вывалился в коридор, ударившись плечом. В коридоре горел нормальный жёлтый свет. Я пробежал несколько шагов и вдруг понял.
Я оставил дверь открытой.
Ужас сменился паникой. Если это выйдет в коридор? Если пойдёт за мной?
Я развернулся. Ноги дрожали. Дверь в третью секционную была настежь, из неё лился красный свет. Я не видел, что внутри. И не хотел.
Собравшись с силами, я бросился обратно. Схватился за дверь, зажмурился и захлопнул её. Удар гулко разнёсся по коридору. Дрожащими пальцами нащупал задвижку и с лязгом задвинул её.
Я прижался лбом к холодной двери и пытался отдышаться. Слушал.
За дверью тихо. Только гул холодильника сквозь стены и моё рваное дыхание.
Я отодвинулся и посмотрел на руки. Они тряслись. Ладони мокрые от пота. А левая ладонь, которой коснулся её руки, горела. В центре пульсировала горячая точка.
Я взглянул на запертую дверь. На ней табличка: «Секционная №3. Вход только в спецодежде». Обычные буквы, но теперь они казались зловещими.
И вдруг из-за двери раздался звук. Тихий, но ясный. Скрип колёсика каталки по полу.
Она сдвинулась с места.
Не помня себя, я развернулся и побежал по коридору. Подальше от третьей секционной. Подальше от красного света. Подальше от неё.
Коридор летел мимо меня серой лентой. Кафель на полу мелькал, сливаясь в сплошное белое пятно. Я бежал, не чувствуя тела — только стук сердца в ушах и свист дыхания. Левая ладонь горела огнём.
Где-то впереди была дверь на улицу. Тяжёлая, с наклейкой «Запасной выход». Свобода. Свежий воздух. Живой мир. Я проскочил мимо каморки дежурного санитара. Там было темно, дверь приоткрыта, пахло табаком и кофе. Ещё двадцать метров — и я выйду. Позвоню Борису Ильичу. Пусть орёт, пусть увольняет. Главное — убраться отсюда.
И тут ноги сами замедлились.
Я остановился посреди коридора, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Перед глазами всё ещё стояла она: сидит на каталке, голова вывернута, белые бельма смотрят на меня, рот беззвучно шевелится.
«Ты труп, — сказал я себе. — Ты видел труп. Труп не может сесть. Труп не может открыть глаза. Это галлюцинация. Переутомление. Нервы. Первое дежурство».
Но внутренний голос возразил: «А если не галлюцинация? Если она правда села? И ты оставил её там одну».
Я выпрямился. Коридор впереди уходил вправо, к выходу. Позади оставалась дверь в секционную. Я стоял между ними. Бежать или проверить?
«Надо убедиться, — подумал я. — Заглянешь в окошко, увидишь её лежащей и успокоишься. Поймёшь, что всё привиделось. Пойдёшь пить чай с печеньем».
Звучало разумно. Но всё тело кричало: не ходи.
Я развернулся. Медленно пошёл обратно по коридору. Шаг. Ещё шаг. Кроссовки скрипели по кафелю. В мёртвой тишине этот звук казался громким. Даже холодильники притихли.
Вот и дверь. Белая, с облупившимся косяком и стальной задвижкой. Задвижка на месте. Это хорошо. Если бы она пыталась выйти, задвижка была бы сорвана.
На двери, чуть выше глаз, было зарешечённое окошко. Квадратное, с мутным стеклом и сеткой. Такие делают в дверях психбольниц. Чтобы видеть, но не быть замеченным.
Я подошёл вплотную. Сердце колотилось в горле. Ладони мокрые. Я вытер их о штаны, приподнялся на цыпочки и заглянул в окошко.
В секционной было темно. Не просто выключен свет, а полная, плотная чернота. Красная лампа погасла. Или её выключили. Или...
Я прижался лбом к стеклу, вглядываясь. Глаза привыкали к темноте. Вот столик у стены. Вот открытая дверца холодильника — я так и не задвинул ящик. А вот посреди комнаты...
Каталка.
Она стояла на месте. Но что-то было не так. Я напряг зрение.
На каталке белела простыня. Та самая, накрахмаленная, с синим штампом. Она лежала скомканная, будто её сорвали и бросили.
А тела не было.
Я моргнул. Протёр глаза и снова прильнул к стеклу.
Пусто.
Каталка была пуста. Только скомканная простыня белела в темноте. Её край свисал до пола, создавая тень, похожую на скорченную фигуру. Но это была только тень.
Женщина исчезла.
У меня перехватило дыхание. Я отшатнулся от окошка. Этого не могло быть. Я сам запер дверь снаружи. Задвижка цела. Окон в секционной нет. Вентиляция узкая.
Она не могла уйти. Но её там не было.
Я снова припал к стеклу, обшаривая взглядом каждый сантиметр. Может, она упала? Лежит на полу за каталкой?
Я посмотрел вниз. У края каталки, где простыня касалась пола, что-то темнело. Маленькое. Похожее на босую ступню.
Сердце пропустило удар. Я отпрянул, прижавшись спиной к стене. Дверь передо мной — запертая, надёжная. Но теперь это казалось насмешкой. Потому что если она уже внутри, то запирать дверь бессмысленно.
Я вспомнил скрип колёсика. Она сдвинулась с места. Двигалась. И теперь её нет на каталке.
В коридоре было тихо. Слишком тихо. Даже холодильники, кажется, перестали гудеть. Я стоял, вжавшись в стену, и слушал эту глухую тишину. Где-то там, за моей спиной, были другие помещения — подсобки, архив, лестница. Тёмные коридоры.
И где-то там была она. С тёмными волосами и царапиной на лбу. С белыми глазами. В казённой сорочке. С биркой на ноге. Пять-Сорок Семь.
Я отлепился от стены и на ватных ногах пошёл обратно по коридору. Туда, где в конце была каморка дежурного санитара. Там дверь с замком. Телефон. Хоть какое-то укрытие.
Я шёл, стараясь не смотреть по сторонам. Боялся увидеть в боковых проходах белое пятно сорочки или услышать за спиной шлёпающие шаги босых ног.
И всю дорогу меня не покидало чувство, что кто-то смотрит мне в спину. Кто-то, кому я понадобился. Кто-то, кто выбрался из холодильника и теперь ищет меня.
Ведь я коснулся её руки. И она открыла глаза.
Она видела меня. Запомнила. И теперь, кажется, пришла за мной.
Я не помню, как добежал до каморки. Помню только, как захлопнул дверь, прижался к ней спиной и дрожащими руками задвинул щеколду. Тонкая железка, которая в обычной жизни никого не остановит, теперь казалась единственной защитой от того, что бродило по коридорам.
Каморка дежурного санитара была маленькой, как тюремная камера. Узкая койка с серым одеялом, старая тумбочка с чайником и пыльный телевизор под потолком. Пахло пылью, носками и табаком.
Я не стал включать верхний свет. Боялся, что яркая лампочка сделает меня заметным. Включил только маленький ночник у кровати — тусклый, оранжевый, с абажуром в виде гриба. С ним было чуть спокойнее.
Я сел на край койки, обхватил голову руками. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулаки, но дрожь не унималась. Перед глазами стояла каталка, скомканная простыня и пустота там, где лежала Пять-Сорок Семь.
Телефон. Надо позвонить!
Я схватил трубку старого аппарата на тумбочке. Гудок есть. Набрал номер Бориса Ильича, выученный в первый день практики. Длинные гудки. Пять. Шесть. Семь. Никто не отвечал. Видимо, он отключил телефон и спал.
Я бросил трубку. Я остался один. В здании, где только что на моих глазах ожил труп.
До рассвета ещё несколько часов. Самых длинных в моей жизни.
Я сидел на койке, поджав ноги, и слушал. Каждый звук теперь имел значение.
Где-то щёлкнул холодильник. В трубах что-то булькнуло. Скрипнула половица в коридоре — старая, рассохшаяся, всегда скрипела от перепада температуры. Я знал это умом. Но сердце всё равно замирало.
А потом я услышал шаги.
Тихие, мягкие, шлёпающие. Так ходят босиком по холодному кафелю. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Звук приближался.
Я замер. Глаза впились в щеколду на двери — тонкую, почти игрушечную. Если та тварь захочет войти, её ничто не остановит.
Шаги остановились. Прямо за дверью.
Я смотрел на ручку, ожидая, что она начнёт поворачиваться. Секунда. Две. Десять. Тишина. Только кровь стучит в висках. А потом раздался звук. Тихий, осторожный скрежет. Будто кто-то водил ногтем по дереву. Медленно, сверху вниз.
Царап-царап-царап.
Я зажал рот рукой, чтобы не закричать. Ноготь царапал дверь с той стороны — тот самый, с облупившимся тёмным лаком. Я узнал этот звук.
Это длилось вечность. Потом стихло. Шаги удалились по коридору.
Остаток ночи я не спал. Сидел, смотрел на дверь и слушал. Иногда казалось, что я слышу её снова — далёкий скрип двери, плеск воды, тихое дыхание за стеной. Но к каморке она больше не подходила.
Когда за маленьким окошком под потолком начало светать, я почувствовал облегчение. Рассвет. Скоро придёт Борис Ильич, и кошмар закончится.
Я услышал, как хлопнула входная дверь. Тяжёлые шаги загремели по коридору — не босые, а грузные, в сапогах. Борис Ильич пришёл.
Я вскочил, открыл щеколду и вылетел в коридор. Патологоанатом стоял у своего кабинета в халате, с кружкой кофе. Увидев моё лицо, он нахмурился.
— Горелов? Ты что, не спал? Выглядишь как покойник. Что случилось?
— Борис Ильич... — голос сорвался. — Там... в третьей секционной... тело. Пропало.
Он посмотрел на меня поверх кружки с недоверием.
— Что значит «пропало»? Ты переложил его, как я велел?
— Я... я не успел. Оно... она... — я запнулся, понимая, как глупо это звучит. — Она села, Борис Ильич. Открыла глаза. Я запер дверь, а когда заглянул — её уже не было.
Патологоанатом медленно поставил кружку и пошёл к третьей секционной. Я поплёлся следом.
Он распахнул дверь и застыл. Я заглянул через его плечо.
В секционной горел яркий свет. Каталка пустая, простыня скомкана. Дверца холодильника открыта, ящик пуст. Тела нет.
Борис Ильич повернулся ко мне. Лицо покраснело, на лбу вздулась вена.
— Горелов... — сказал он тихо, но с угрозой. — Ты совсем с ума сошёл?
— Борис Ильич, я всё объясню...
— Молчать! — рявкнул он. — Я тебя на практику взял, думал нормальный парень. А ты что устроил? Где тело, я тебя спрашиваю?! Пять-Сорок Семь! По ней завтра экспертиза!
— Я не знаю, где оно! — закричал я. — Я правду говорю! Она села на каталке! Смотрела на меня! Глаза белые, как у варёной рыбы! Потом исчезла!
Борис Ильич прищурился, взял меня за подбородок и повернул лицо к свету.
— Зрачки расширены, — сказал он с отвращением. — Руки трясутся. Алкоголем не пахнет, но это неважно. Ты что, Горелов, обкурился? Таблеток наглотался? Или просто крыша поехала от первого дежурства?
— Я ничего не принимал! — я вырвался. — Клянусь!
— Клянётся он, — хмыкнул патологоанатом, оглядывая пустую комнату. — Тогда где тело? Улетело? Испарилось? Или, может, ты его продал? Студенты иногда воруют трупы для анатомички. Это статья, между прочим.
— Да кому я его продам?! — закричал я. — В Зареченске? Ночью? Я даже не знаю никого!
— Может, дружки в общаге ждут, — он пожал плечами. — Или сам решил пошутить. Спрятал труп, чтобы утром посмотреть, как я бегаю. Признавайся, Горелов, где тело? В подсобке? В шкафу? В туалете?
— Нет там тела! — почти кричал я. — Она сама ушла!
Борис Ильич устало потёр переносицу. Подошёл к телефону в углу, набрал номер.
— Алло? Сергеич? Это Шпагин из морга. У меня ЧП. Труп пропал. Женский, неопознанный. Прямо из холодильника. Присылай наряд. Да, практикант, похоже, замешан. Нет, не пьяный, но с головой не в порядке. Жду.
Он повесил трубку и повернулся ко мне. Взгляд стал тяжёлым и усталым.
— Слушай сюда, Горелов, — сказал он тихо. — Сейчас приедут менты. Ты им про «села на каталке» и «белые глаза» не рассказывай, если не хочешь в психушку. Скажешь: задремал, проснулся — тела нет. Может, кто-то проник. Халатность, выговор, отчисление. Это максимум. Но если будешь нести чушь про живых покойников — я тебе не завидую. Понял?
Я молча кивнул. В висках стучало, левая ладонь горела, а перед глазами стояла она — сидит на каталке, поворачивает голову, открывает рот.
Борис Ильич вздохнул, достал из кармана пачку «Беломора» и закурил прямо в секционной.
— Эх, Горелов, Горелов, — выпустил он дым к потолку. — И зачем я тебя одного на ночь оставил? Нельзя молодых одних в морг пускать. Фантазия бурная, а мозгов мало.
Я не ответил. Я стоял, сжимал и разжимал горящую ладонь и чувствовал, как под кожей пульсирует что-то чужое, холодное. Что-то, что появилось, когда я коснулся её руки.
Борис Ильич не верил мне. Менты не поверят. Никто не поверит. Но я знал правду. Она ушла. Она где-то там, за стенами морга. И почему-то мне казалось, что наше знакомство только начинается.
Наряд приехал через сорок минут. Двое в форме и один в штатском — тот самый следователь Сергеич. Фамилия Рябов, но все звали по отчеству. Грузный мужик лет пятидесяти с усталым лицом. Мешки под глазами, серый цвет кожи, галстук сбит набок, взгляд равнодушный.
Он вошёл в секционную, даже не поморщился от запаха. Оглядел пустую каталку, скомканную простыню, открытый ящик холодильника. Двое молодых оперативников начали осматривать помещение, заглядывать в углы, фотографировать на телефоны.
— Следов взлома нет, — сказал один, ощупав дверной косяк. — Замки целые, окон нет. В вентиляцию только хорёк пролезет.
— Значит, свой, — равнодушно сказал Рябов и посмотрел на меня. — Практикант, значит?
Я стоял у стены. Голова гудела, левая ладонь горела. Я спрятал руку в карман халата, чтобы никто не увидел синеватые прожилки на коже.
— Арсений Горелов, — сказал я. — Студент третьего курса. Практика.
— Ясно, Арсений Горелов, — Рябов достал потёртый блокнот. — Давай по порядку. Ты заступил на дежурство вчера. Тебе поручили переложить тело номер Пять-Сорок Семь. Что было дальше?
Я замер на секунду. Вспомнил слова Бориса Ильича про психушку. Стиснул зубы и начал врать.