Коллекция личных кошмаров. Том II

— Вы вошли в дом, — сказал я. — Что вы увидели?

— Мы вошли в прихожую. Там никого не было. Затем я прошёл в гостиную — пусто. Прошёл на кухню — пусто. Затем я поднялся на второй этаж и зашёл в спальню.

Гришин остановился. Он перевёл взгляд на окно, за которым начиналась дождливая серость, и продолжил:

— Она лежала на кровати. На спине. Идеально ровно, руки сложены на груди, как в гробу. Глаза закрыты. На лице — улыбка. Я таких улыбок не видел никогда в жизни. Спокойная, светлая, как будто она смотрела на что-то очень хорошее. Я подумал сначала, что она просто спит. Но она была холодная. — Он сделал паузу. — Мы вызвали скорую. Врач констатировал смерть. Сердечная недостаточность.

— Вы указали в рапорте, что тело обнаружено на пороге, — сказал я. — Почему?

Гришин посмотрел на меня исподлобья. На его лице не появилось ни удивления, ни раздражения — только усталость.

— Потому что я не хотел объяснять начальству, что покойница лежала на кровати с улыбкой, как в раю, а часы в гостиной шли задом наперёд. — Он произнёс это спокойно, но с нажимом на последних словах. — Вы слышали? Я сказал: часы шли задом наперёд. То есть, механические часы. Старые, настенные, «Янтарь». Они не остановились. Они шли в обратную сторону. Я проверил: на них было 3:07 — время, которое они показывали, когда мы вошли. Но стрелки двигались против часовой стрелки. Я перевёл их на правильное время — через час они снова показывали 3:07. И снова шли задом.

Я записывал каждое слово в блокнот, не поднимая взгляда. Гришин, казалось, не обращал на это внимания. Он смотрел на меня, и в его глазах было странное выражение — не страх, не надежда, а желание быть понятым.

— Я не сказал этого в рапорте, — повторил он. — Потому что не понял бы никто. Ни начальник, ни прокурор, ни эксперты. У нас есть норма, есть регламент, есть инструкции. В инструкции не предусмотрено, что часы могут идти задом наперёд. И улыбка, как у святой, на лице женщины, которая три года не выходила из депрессии после смерти мужа. — Он развёл руками. — Вот так.

— Вы сохранили часы? — спросил я. Почему именно 3:07? Это время, когда она умерла? Или когда что-то произошло?

— Нет. Они стояли на стене в гостиной. Когда я выходил из дома, часы показывали снова 3:07. Я снял их с гвоздя и положил в ящик для вещдоков. Через два дня, когда я открыл ящик, часы стояли. Механизм был разобран — кто-то его сломал. Сторож сказал, что ночью слышал в кабинете странный стук. Я не знаю, кто это был. Я списал на вандалов и сдал часы в утиль.

Он замолчал. Я молчал тоже. В кабинете было тихо — только тиканье настенных часов (обычных, не «Янтаря») и шум дождя за окном.

— Я понимаю, что вы хотите написать, — сказал Гришин, вставая из-за стола. — Напишите. Только не называйте меня в статье. Мне ещё служить здесь. Если начальство узнает, что я рассказал журналисту про часы и про спальню — меня переведут в участок на другом конце области, а там негде жить, и платят меньше. Я не могу себе этого позволить. У меня двое детей и ипотека.

— Не назову, — ответил я. — Мне нужны только факты.

— Факты — вот они, — Гришин взял папку из ящика стола и положил передо мной. — Вы можете посмотреть протокол. Я не дам вам его копировать, но прочитать — прочитайте. Убедитесь, что я не вру.

Я открыл папку. Протокол был заполнен стандартным языком — «обнаружение трупа», «осмотр места происшествия», «сердечная недостаточность», «место обнаружения — прихожая, порог». Акт осмотра был датирован три дня назад. Подпись — лейтенант Гришин. Я закрыл папку и вернул её обратно.

— Спасибо, — сказал я. — Я всё понял.

Гришин кивнул и сел обратно на стул. Он взял ручку и начал что-то писать в журнале, давая понять, что разговор окончен. Я встал, вышел из кабинета, спустился по лестнице и вышел на улицу под дождь.

В машине я открыл блокнот и записал: Гришин, лейтенант, подтверждает: тело обнаружено в спальне, на кровати, лицом вверх, руки сложены на груди, улыбка. Рапорт содержит ложные сведения о месте обнаружения — указан порог. Часы в гостиной — механические, «Янтарь», шли в обратном направлении, показывали 3:07. Позднее — сломаны (утилизированы). Мотив искажения — служебная безопасность, отсутствие недобросовестности. Но я никак не могу отделаться от мысли: почему именно 3:07? И что произошло в этот момент?

Я закрыл блокнот, завёл мотор и выехал из посёлка. До следующей встречи оставалось несколько часов. Я знал, что моим следующим собеседником будет отец Михаил — священник, который принимал исповедь у Зинаиды Павловны. Дождь усиливался.

Из кабинета участкового я вышел под дождь, который к тому времени усилился до плотного, обложного. Я сел в машину, завёл двигатель и включил обогрев лобового стекла. В салоне было холодно. Я достал блокнот, перечитал последние записи, затем убрал его во внутренний карман куртки и достал телефон, чтобы найти контакты местной церкви.

Согласно заметкам Веры Сергеевны, Зинаида Павловна Кротова последние двадцать лет ходила на исповедь к отцу Михаилу — священнику церкви Покрова Пресвятой Богородицы, расположенной в двух километрах от посёлка Красные Сосны. Я нашёл номер телефона приходской канцелярии в интернете и позвонил. Трубку взяла женщина, представившаяся как староста. Я попросил соединить меня с отцом Михаилом. Она ответила, что батюшка занят и перезвонит позже. Я оставил свой номер.

Ждать пришлось дольше, чем я рассчитывал. Я поехал в сторону храма, оставил машину на стоянке у кладбища, но входить внутрь не стал — решил сначала дождаться звонка. Прошло два часа. Звонка не было. Я позвонил снова. Та же женщина ответила, что отец Михаил просил передать, что не даёт интервью журналистам. Я объяснил, что мне не нужно интервью, мне нужна информация по конкретному прихожанину. Она ответила: «Батюшка не обсуждает тайну исповеди» — и положила трубку.

Я не стал настаивать. Вместо этого я провёл остаток дня в посёлке, изучая расписание богослужений. Вечерняя служба начиналась в семнадцать часов. Я приехал к храму за пятнадцать минут до начала, зашёл внутрь и встал у задней стены, у свечного ящика. Народу было немного — несколько пожилых женщин, мужчина с ребёнком, пара подростков. Отец Михаил служил ровно, без лишней торжественности, читал тексты нараспев, но с заметной усталостью в голосе. Я простоял всю службу, не садясь. Когда она закончилась, прихожане начали расходиться. Я остался.

Отец Михаил вышел из алтаря, снял ризу и повесил её на крючок. Он был одет в простую чёрную рубашку с потёртыми манжетами, худощавый, с седой бородой и глубокими морщинами на лбу. Ему было около пятидесяти пяти лет. Он увидел меня, стоящего в заднем ряду, и его лицо не выразило ни удивления, ни радости.

— Вы не оставите меня в покое? — спросил он, подходя ближе. Голос у него был низкий, но не громкий — спокойный, с лёгкой хрипотцой после долгой службы.

— Я не прошу вас говорить, — ответил я, оставаясь на месте. — Я прошу только одно: если Зинаида Павловна призналась вам на исповеди, скажите мне — она боялась или радовалась?

Отец Михаил долго молчал. Он смотрел на меня, затем перевёл взгляд на иконостас, потом на пустые скамьи. В храме было тихо, пахло ладаном и воском. Где-то за стеной слышался шум дождя.

— Она была счастлива, — сказал он наконец. — Как девушка, которая ждёт жениха. Я не видел у неё такого лица за все двадцать лет, что она ходила ко мне на исповедь. Это было странно. Я спросил её о причине. Она рассказала, что по ночам слышит голос мужа. Он зовёт её. Она сказала, что он просит открыть дверь. Она была уверена, что это он, что он вернулся к ней.

— Что вы ей ответили? — спросил я.

— Я сказал ей, что это не Коля. Это лукавый. — Отец Михаил перекрестился. — Я сказал ей, что не может мёртвый говорить голосом живого — это бес искушает, чтобы завладеть душой и отвести от Бога. Я посоветовал ей молиться, не поддаваться, не открывать дверь. Она согласилась. Она сказала: «Я поняла, батюшка, спасибо». И ушла.

— А через две недели она умерла, — сказал я.

— Да. — Священник опустил взгляд. — Через две недели. Я не знаю, открыла ли она дверь. Но я знаю одно: она хотела уйти. Она не хотела жить без него. И когда ей показалось, что он вернулся — она была готова отдать всё за эту встречу.

Я помолчал, записывая его слова в блокнот. Затем поднял взгляд.

— Вы верите, что её муж мог вернуться? Что душа умершего способна вернуться и говорить с живым?

Отец Михаил покачал головой. Медленно, без колебаний.

— Я верю в Бога. В остальном — разбирайтесь сами. — Он повернулся и направился к выходу из храма, не оборачиваясь. На пороге он остановился, но не обернулся, а только произнёс вполголоса: — Если вы найдёте правду, напишите мне. Я хочу знать, правильно ли я сказал ей тогда. Или я ошибся.

Он вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один в пустом храме. Свечи догорали в подсвечниках, и в помещении становилось всё темнее. Я сложил блокнот, сунул ручку в карман и вышел вслед за священником. Дождь к тому моменту прекратился. Над посёлком нависало низкое серое небо, и с запада подходила новая туча.

Я сел в машину. В блокноте появилась новая запись, которую я потом включу в статью: «Отец Михаил, священник храма Покрова, подтверждает: Зинаида Павловна на исповеди утверждала, что слышит голос покойного мужа, зовущего её открыть дверь. Священник предупредил её, что это может быть демон. Она согласилась. Через две недели — умерла. Причина смерти — сердечная недостаточность (не подтверждена объективными данными). Священник допускает, что решение открыть дверь было принято добровольно и с радостью».

Я завёл мотор и выехал с церковного двора. Нужно было ещё разобрать записи и подготовить черновик статьи. Но сначала — найти место, где можно выпить кофе и привести мысли в порядок. Единственное кафе в посёлке работало до девяти вечера. Я успевал.

Я выехал с церковного двора, когда небо над Красными Соснами начало темнеть окончательно — не от заката, а от плотной, низкой облачности, которая уже несколько часов висела над посёлком. Дождь прекратился, но дорога оставалась мокрой, и фары старой «Лады» выхватывали из темноты влажный асфальт и редкие силуэты деревьев. Я ехал не спеша, ориентируясь по навигатору, и через пять минут нашёл единственное в посёлке заведение, которое работало после девяти вечера: придорожное кафе с вывеской «Уют», где подавали кофе, чай и незамысловатую еду.

Я припарковался у входа, заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на светящееся окно кафе. Внутри, судя по силуэтам, сидело два-три посетителя. Я взял диктофон, блокнот и ноутбук, вышел из машины и вошёл внутрь. Запах жареного лука и дешёвого кофе встретил меня в дверях. Я занял столик в углу, у окна, откуда была видна пустая трасса и темнеющий лес за ней. Заказал чёрный кофе без сахара и стакан воды.

Я открыл ноутбук, но не стал запускать текстовый редактор. Вместо этого я достал телефон и начал просматривать фотографии, сделанные за день: дом Зинаиды Павловны с синими ставнями, опечатывающая лента на двери, влажные следы на крыльце, заколоченное окно спальни. Я перелистывал снимки медленно, останавливаясь на каждом, затем закрыл галерею и отложил телефон в сторону. Я не чувствовал готовности писать статью. Материала было достаточно — показания трёх свидетелей, протокол осмотра, фотографии, — но внутри меня не было той сухой, профессиональной ясности, с которой я обычно начинал работу. Что-то мешало. Что-то, что я не мог сформулировать словами.

Я выключил ноутбук, отодвинул его на край стола и достал блокнот в кожаной обложке, который носил с собой всегда. Это был тот самый блокнот, который я никогда не показывал коллегам и не использовал для черновиков статей. В нём я записывал не факты, не цитаты, не хронологию событий — в нём я формулировал то, что не мог включить в опубликованные материалы. В нём жили правила.

Кофе принесли через минуту. Я сделал глоток, ощутил горьковатый вкус на языке, затем взял ручку и открыл блокнот на чистой странице. Сначала я выписал всё, что видел и слышал за день, но не в виде перечисления фактов, а в виде коротких тезисов, которые складывались в систему. Затем, поверх этих записей, я начал выводить главное — то, к чему меня подводили все свидетели, все детали, все несоответствия в официальных документах.

Я написал:

Правило первое: мёртвые могут звать. Они способны обращаться к живым — голосом, стуком, светом, сном. Но не всегда тот, кто зовёт, является тем, кого мы ждём. Демон может имитировать голос, лицо, интонации, память — всё, что угодно, чтобы быть услышанным. Различие не в громкости зова, а в том, что он просит взамен.

Правило второе: если дверь заперта изнутри, но она открыта для того, кто пришёл, — значит, открыл её сам умерший. Зинаида Павловна не была заперта в доме. Она не была заточена. Она не была жертвой взлома или насилия. Дверь была заперта на засов, который можно открыть только рукой, изнутри. И она её открыла. Участковый соврал о месте обнаружения, но не о главном: она вышла навстречу тому, кто её звал. Добровольно. С улыбкой, которую свидетели описывают как «счастливую» и «спокойную».

Правило третье: тот, кто притворяется любовью, всегда говорит правдиво — но не о себе. Он говорит о нашей тоске, о нашем страхе, о нашем желании вернуть утраченное. Он называет нас по имени. Он использует слова, которые мы помним. Но он никогда не скажет, кто он на самом деле. И потому единственный способ отличить подлинный зов от ложного — это задать вопрос не о том, кого мы потеряли, а о том, чего мы хотим сейчас. Зинаида Павловна хотела увидеть мужа. Она получила голос, который звал её по имени. Этого оказалось достаточно, чтобы открыть дверь.

Я остановился, перечитал написанное, затем перевёл взгляд на фотографию на телефоне — следы на крыльце. Влажные, босые, исчезающие к утру. Я подумал о том, что могло оставить эти следы. О том, что, возможно, они вели не от двери к крыльцу, а наоборот — откуда-то из темноты к порогу. И о том, что Зинаида Павловна не была жертвой. Она была добровольцем. Она приняла решение, которое никто не принимал за неё. Она открыла дверь сама, потому что хотела этого больше, чем боялась. И она встретилась с тем, кто стоял по ту сторону порога. Встретилась — и не вернулась.

Я закрыл блокнот, положил ручку на стол и откинулся на спинку стула. Кофе в кружке почти остыл. Я сделал ещё один глоток и поставил кружку на блюдце. Официантка подошла, чтобы убрать посуду, и я попросил принести ещё одну порцию кофе.

— Что-то ещё? — спросила она.

— Нет, спасибо. Только кофе.

Я выключил диктофон, который всё это время лежал на столе, но не был включён — я не записывал мысли в блокноте, я их просто писал. Диктофон был для фактов, для интервью, для цитат. Блокнот был для другого. Я убрал его во внутренний карман куртки и взял ноутбук, но не открыл его. Я просто сидел, глядя в окно, на пустую трассу и на редкие фары машин, проезжающих мимо посёлка в сторону Покрова. Было тихо. В кафе играла негромкая музыка, кто-то за соседним столиком тихо разговаривал. Я слушал этот фон, но не вникал в него. Я думал о том, что Зинаида Павловна открыла дверь добровольно. И о том, что в этом жесте было больше мужества, чем в любом акте самосохранения. Она не боялась. Она хотела. Но что, если я ошибаюсь? Что, если за каждым правилом стоит нечто, что я не могу контролировать?

Статью я напишу завтра. Утром, когда голова будет ясной, а детали уложатся в стройную последовательность фактов. Я включу в неё все три свидетельства — соседки, участкового, священника, — но оставлю за скобками правила, которые записал в блокноте. Они не для газеты. Они для меня.

Я сделал глоток свежего кофе и почувствовал, как первый раз за весь день напряжение в плечах начало спадать. Не потому, что я нашёл ответы — их не было. А потому, что я наконец-то понял, как формулировать вопросы. И первый из них, который я оставлю в статье риторическим, уже сложился в голове: «Может ли любовь пережить смерть и найти способ достучаться до живых? Или же тоска по умершему открывает дверь чему-то, что лишь притворяется любовью?»

Я не знал ответа. Но я знал, что Зинаида Павловна Кротова умерла не от сердечной недостаточности. Она умерла потому, что услышала голос, который не могла не слушать. И она пошла за ним не как жертва, а как доброволец. И это различие — между жертвой и добровольцем — станет для меня главным в следующих историях. Я это чувствовал. Но я также чувствовал, что вопрос, который я оставил риторическим, теперь казался мне не просто вопросом, а предчувствием.

Я допил кофе, оставил на столе чаевые, взял ноутбук и диктофон, вышел из кафе и направился к машине. Ночь стояла тихая, безветренная, и над Красными Соснами зажглись первые звёзды. Я сел в машину, завёл двигатель и поехал в сторону Покрова, чтобы снять номер в гостинице. Завтра — статья. А сегодня — только дорога и тишина. Но тишина больше не казалась мне пустой. Она ждала, и я чувствовал, что скоро мне придётся ответить на вопрос, который я боялся задать.

История №2. Отражение в чужом зеркале

Прошло четыре дня после Красных Сосен. Я сижу в хостеле во Владимире — комната на четверых, дешёвый матрас, продавленная подушка с липкими пятнами, которые я стараюсь не рассматривать. Сосед по койке, мужчина лет пятидесяти с тяжёлым дыханием, храпит с перерывами, как старый компрессор, и каждый раз, когда он замолкает, в коридоре начинают спорить двое — голоса приглушённые, но отчётливые, будто они выясняют отношения уже не первый час. Я не могу уснуть, поэтому сижу на кровати, поджав ноги, и листаю форумы экстрасенсов на телефоне. Ноутбук сдох ещё вчера — перегрелся и выключился окончательно, не подавая признаков жизни. Я пытался запустить его трижды, безуспешно. Теперь он лежит в рюкзаке мёртвым грузом.

Форум «Грань» — один из тех сайтов, где собираются люди, которым некуда больше пойти. Экстрасенсы, уфологи, контакты, практики народной магии, просто потерянные. Я захожу на него второй раз за вечер, прокручивая ленту сообщений. Большинство — объявления о снятии порчи, реклама амулетов, жалобы на соседей. Но иногда попадаются короткие посты практиков, которые описывают реальные выезды. На такие я обращаю внимание.

Пост, который я замечаю, опубликован три недели назад. Пользователь Марк_сенс, без аватарки, без подписи. Текст короткий, без лишних деталей: «Вызывали в Ржев, в квартиру к антиквару. Старинное трюмо, бывшее у местной знахарки, давало в отражении чужую фигуру. Жена антиквара сейчас в ПНД. Зеркало уничтожено. Случай тяжёлый, есть запрос на повторный визит».

Я перечитываю трижды. Фраза «чужая фигура» застревает в голове. Вспоминаю следы на крыльце дома Зинаиды Павловны — влажные, босые, ведущие от края крыльца к двери и обратно. Там была одна фигура. Здесь — «чужая». Не «умерший муж», не «голос из темноты», а фигура, которая не должна была быть в отражении. Это потенциальный механизм, который я ещё не видел.

Я регистрируюсь на форуме. Никнейм — Илья_Громов, без указания профессии. В личном сообщении Марку пишу коротко, без приветствий и объяснений: «Здравствуйте. Мне нужна консультация. Плачу». Отправляю.

Через час приходит ответ: «Скиньте контакты, позвоню». Я отправляю номер телефона. На часах — половина второго ночи. Сосед перестаёт храпеть, в коридоре затихают голоса. Я выключаю экран, кладу телефон на тумбочку и закрываю глаза. Завтра, возможно, будет звонок.

Звонок раздался через два дня. Я сидел в том же хостеле, за столом в общей кухне, пил чёрный кофе из пластикового стаканчика и просматривал заметки, сделанные в Красных Соснах. На экране телефона высветился незнакомый номер — код региона, который я не узнал. Я взял трубку после второго гудка.

— Илья? — Голос мужской, деловой, без намёка на мистику. — Это Марк. Вы писали мне на форуме.

— Да, здравствуйте. Спасибо, что позвонили.

— Я не трачу время на пустые разговоры. Вы сказали, что вам нужна консультация. Что именно?

Я представился журналистом, собирающим серию материалов о случаях контакта с умершими. Объяснил, что прочитал его пост о зеркале и хотел бы получить более подробную информацию для статьи. На том конце провода наступила пауза. Я услышал, как Марк выдохнул — не раздражённо, а скорее устало.

— Я не даю интервью бесплатно. Моя консультация — три тысячи рублей за час. Если вы готовы платить — я готов говорить. Если нет — извините, я не работаю для прессы.

— Я готов, — ответил я без колебаний.

— Хорошо. У вас есть двадцать минут. Запись — только письменная, без диктофона. Идёт?

— Идёт.

Марк начал рассказывать, не дожидаясь дополнительных вопросов. Его голос звучал ровно, без эмоциональных модуляций, как у человека, который привык докладывать факты. Он говорил об антикваре из Ржева — Дмитрии Рябове, который приобрёл на блошином рынке старинное трюмо, ранее принадлежавшее знахарке по имени Агафья. Знахарка умерла в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году при невыясненных обстоятельствах. Марк подчеркнул это словосочетание — «невыясненных обстоятельствах», — но не стал уточнять.

— Когда я вошёл в квартиру, — продолжал он, — я понял сразу: зеркало — это дверь, но не источник. Источник — знахарка. Она не ушла. Она застряла. И она не одна.

— Что значит «не одна»? — спросил я.

— В отражении две фигуры. Одна — пожилая женщина в тёмном платке, я опознал её как Агафью по описанию родственников. Вторая — кто-то ещё. Меньше ростом, скрюченная. Я не смог идентифицировать.

— Вы сказали Дмитрию, кто это?

— Сказал. Он не знает. Он вообще не знает, что делать. Его жена в психиатрическом отделении, он сам на грани срыва. Я посоветовал ему уничтожить зеркало. Он уничтожил. Но это не помогло.

— Почему?

— Потому что зеркало — это только дверь. А источник — Агафья. Она не в зеркале, она привязана к нему. Когда зеркало разбили, она не исчезла. Она просто перестала быть видимой. Но она всё ещё там. И она ждёт.

Я записывал ключевые фразы в блокнот, стараясь не упустить детали. Марк говорил быстро, но чётко, без лишних отступлений.

— А кто вторая фигура? — повторил я свой вопрос.

Марк замолчал. Я ждал. В трубке слышалось только его дыхание — ровное, но с затянувшейся паузой.

— Я не скажу, — ответил он наконец. — Потому что сам не понял. Дмитрию нужна помощь, но он боится. Будьте осторожны — он не просто боится, он врёт.

— О чём?

— Не знаю. Но я почувствовал, когда был у него в квартире: он говорит одно, а думает другое. Он что-то скрывает. Что именно — я не выяснял. Моя работа — фиксировать присутствие, а не копаться в мотивах клиентов.

— Вы дадите мне его контакты?

— Дам. Но предупреждаю: он не обрадуется. Скажите, что я вас направил. И не говорите, что вы журналист. Он не любит прессу.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Запись разговора я не веду, вы тоже не вели. За консультацию переведёте на карту — я скину номер в сообщении. Если будут ещё вопросы — пишите. Но помните: я не консультант по вызову духов. Я фиксирую то, что вижу. Если вы ищете ответы, ищите их у Дмитрия. Только будьте готовы к тому, что ответов вы не получите.

Марк положил трубку. Я посмотрел на блокнот. В нём появились новые строки: источник — знахарка Агафья (ум. 1988, невыясненные обстоятельства); вторая фигура — скрюченная, меньшего роста, не идентифицирована; зеркало — дверь, но не источник; Дмитрий Рябов — антиквар, жена в ПНД, врёт о чём-то. Я обвёл слово «врёт» кружком и поставил рядом вопросительный знак. Затем закрыл блокнот, допил остывший кофе и набрал номер, который Марк скинул в сообщении. Дмитрий Рябов. Я позвонил. Трубку не брали. Я позвонил снова. Через минуту — ещё раз. На шестом гудке включился автоответчик. Я оставил короткое сообщение, назвав себя журналистом и сославшись на Марка. Теперь оставалось ждать.

Сообщение на автоответчике я оставил в половине четвёртого дня. Через час телефон зазвонил. На экране высветился тот же номер, что я набирал пять раз подряд. Я взял трубку после первого гудка.

— Илья Громов? — Голос мужской, усталый, с настороженной интонацией. — Это Дмитрий. Вы звонили.

— Да, здравствуйте. Мне дал ваш номер Марк. Я хотел бы поговорить о трюмо, которое вы приобрели. Я журналист, пишу серию статей о случаях контакта с умершими.