Коллекция личных кошмаров. Том II

На том конце провода повисла пауза. Я слышал дыхание, затем звук зажигалки — он курил. Пауза длилась не меньше десяти секунд.

— Я не даю интервью, — сказал он наконец. — И не хочу, чтобы моё имя фигурировало в газетах. Но если вам действительно нужно поговорить, я согласен встретиться. Только не в парке, не у меня дома и не в людном месте. Есть кафе на вокзале. Там много людей, есть камеры. Я чувствую себя там в безопасности. — Он сделал паузу. — И не говорите, что вы журналист. Скажите, что вы мой старый друг, который случайно проезжал через Ржев.

— Хорошо, — ответил я. — Когда?

— Сегодня вечером. В восемь. Я буду сидеть в углу у окна, буду пить чай. Вы подойдёте, сядете напротив и не будете включать диктофон. Иначе я встану и уйду.

— Договорились.

Я положил трубку и посмотрел на часы. До восьми оставалось четыре часа. Я собрал рюкзак, вышел из хостела, сел в машину и завёл двигатель. До Ржева — около двухсот километров. По трассе, если без пробок, — два с половиной часа. Я выехал сразу же. По пути я прокручивал в голове разговор с Марком и только что состоявшийся разговор с Дмитрием. Марк сказал: «Он врёт». Дмитрий сказал: «Я не даю интервью». Но согласился встретиться. Он боится, что его увидят с журналистом, но не боится говорить. Он боится того, что он сам знает о зеркале. Или того, что он скрывает. В любом случае, он скрывает что-то важное. Что именно — я должен был выяснить через несколько часов.

Я приехал во Ржев за сорок минут до назначенного времени. Вокзал встретил меня запахом дешёвого фастфуда и влажного асфальта — недавно прошёл дождь. Я припарковался на платной стоянке, вышел из машины и направился к зданию вокзала. Нашёл кафе — оно располагалось в торце первого этажа, с отдельным входом, без вывески, только пластиковая табличка «Кофе, чай, выпечка» над дверью. Внутри было светло, дёшево и людно: за столиками сидели люди с чемоданами, пара подростков с телефонами, пожилая пара с багажом. Камеры видеонаблюдения были видны на стенах — три штуки, направленные на вход и на центральный проход. Дмитрий сидел в углу у окна, лицом к двери. Я узнал его по описанию Марка: мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с тёмными кругами под глазами. На нём были джинсы и тонкая хлопковая рубашка — явно не по погоде. На улице было около десяти градусов, но он не надел куртку. Руки его дрожали, когда он поднимал чашку с чаем. Я подошёл к его столику, сел напротив. Диктофон я оставил в машине. Блокнот и ручку достал, но положил на стол, не открывая.

— Здравствуйте, — сказал я негромко.

— Здравствуйте, — ответил он, не глядя мне в глаза. Он перевёл взгляд на блокнот, затем на мои руки, затем снова на чашку. — Вы не пишете?

— Я запоминаю. Говорите.

Он вздохнул, отставил чашку и начал рассказ. Говорил он быстро, сбивчиво, перескакивая с одной детали на другую, не дожидаясь вопросов. Начал с блошиного рынка, где приобрёл трюмо. Описал продавца — пожилого мужчину, который представился внуком покойной знахарки и предупредил, что зеркало «не для спальни». Затем — как поставил трюмо в спальне, как жена Алёна сначала обрадовалась, а через два дня сказала, что видит в отражении женщину в тёмном платке. Я слушал, но заметил: он не смотрит в глаза, говорит слишком быстро, пропускает детали. Особенно те, что касались момента, когда зеркало было разбито. Я перебил его на середине фразы.

— Вы сказали Марку, что зеркало уничтожено, — сказал я. — Но вы не сказали, кто его разбил.

Дмитрий замолчал. Его лицо побледнело — не постепенно, а мгновенно, как будто я выключил свет в его глазах. Он опустил взгляд на стол, на свои руки, которые перестали дрожать и замерли. Пауза длилась несколько секунд. Он поднял чашку, сделал глоток, поставил обратно и, не глядя на меня, ответил:

— Я разбил его. Не Алёна.

Он замолчал снова. Я не торопил его. В кафе играла негромкая музыка, за соседним столиком кто-то смеялся. Дмитрий смотрел в окно на перрон, где стояла электричка, и его лицо в отражении стекла выглядело так же бледно, как и вживую.

Прошло около минуты. Затем он повернулся ко мне и заговорил. Голос его был тише, чем в начале разговора, но ровнее — он перестал сбиваться.

— Это я разбил зеркало. Не Алёна. — Он сделал паузу. — Алёна вообще не подходила к нему после того, как увидела женщину. Она боялась. А я разбил его, потому что увидел в нём свою мать.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни страха, ни стыда — только усталость.

— Она умерла десять лет назад. Я был подростком. Она пропала без вести — мы так и не нашли тело. Следствие закрыли, сказали — несчастный случай. Но я знал, что она не ушла. Она просто исчезла. — Он перевёл дыхание. — И вот, когда я посмотрел в то зеркало, я увидел её. Она стояла за моей спиной. Она улыбалась. Я ударил молотком. Я разбил зеркало, потому что не мог смотреть на неё и не мог смотреть на себя в этом отражении.

— Алёна потом проснулась и нашла осколки. — Он сжал пальцы. — Она ничего не помнила. Ни того, как я встал, ни того, как я взял молоток. Просто проснулась и увидела разбитое зеркало. Я сказал ей, что это она разбила его во сне. Она поверила.

Я записывал в блокнот, не поднимая глаз. Потом поднял голову и спросил:

— Зачем вы врёте?

Дмитрий ответил не сразу. Он посмотрел на свои руки, затем на меня. В его голосе не было оправдания — только объяснение.

— Потому что если бы я сказал правду, вы бы не приехали. Вы бы подумали: «Человек, который разбил зеркало сам, ищет оправдания». А мне нужна помощь. Я хочу, чтобы кто-то объяснил, что это было. Моя мать умерла десять лет назад. Я её не хоронил — она пропала без вести. Теперь я знаю, где она. В зеркале. — Он замолчал. — И она не одна.

— Вторая фигура, — сказал я.

— Да. — Он кивнул. — Марк сказал, что это ребёнок. Девочка. Но я не знаю, чья она. И я не знаю, как она там оказалась.

Я закрыл блокнот и посмотрел на Дмитрия. Он сидел, опустив плечи, и его руки снова дрожали.

— Вы должны показать мне фотографию, — сказал я. — Ту, что сделали до того, как разбили зеркало. Вы её сохранили?

Он кивнул, достал телефон и начал искать в галерее. Его пальцы дрожали, он несколько раз промахивался мимо нужного файла. Наконец он нашёл фотографию и повернул экран ко мне. Я посмотрел на изображение. Мутное, нерезкое, но отчётливое: зеркало, в котором отражалась комната, кресло, и в отражении — две фигуры. Одна — женщина в тёмном платке. Вторая — маленькая, скрюченная, с непропорционально большой головой. Я смотрел на фотографию несколько секунд, затем поднял глаза.

— Вы отправите мне это? — спросил я.

Дмитрий колебался, затем покачал головой.

— Нет. Я не хочу, чтобы это попало в интернет. Вы можете посмотреть, но не копировать.

— Тогда я не могу вам помочь, — сказал я. — Я ухожу. Если хотите, чтобы кто-то разобрался, что это было, — отправьте фото. Если нет — я напишу статью о зеркале-убийце и о том, как вы разбили его, чтобы скрыть правду. Без фотографии.

Дмитрий смотрел на меня долгим взглядом. Затем опустил голову, нажал на экран и через несколько секунд поднял глаза.

— Отправил.

Я открыл телефон. Фотография пришла. Я посмотрел на неё ещё раз, затем убрал телефон в карман, встал и поблагодарил Дмитрия. Он кивнул, не глядя на меня. Я вышел из кафе, оставив его сидеть у окна с остывшим чаем.

Но ушёл не далеко. Остановился у входа, достал телефон, открыл полученную фотографию и посмотрел на неё ещё раз, прежде чем убрать в карман. Затем вернулся за столик. Дмитрий поднял голову, удивлённый моим возвращением. Я сел напротив, положил блокнот на стол и открыл его на чистой странице.

— Кто вторая? — спросил я. — Вы сказали, что не знаете. Но вы видели её. Она была в зеркале вместе с вашей матерью. Кто она?

Дмитрий отвёл взгляд. Он смотрел в окно, на перрон, но его глаза не фокусировались на внешних объектах — он смотрел внутрь себя.

— Я не знаю, — ответил он тихо. — Марк сказал, что это ребёнок. Девочка. Но я не знаю, чья она.

Я вспомнил историю в Красных Соснах: голос, который притворялся любовью, но не был любовью. Здесь было то же самое, но в другой форме. Мать, которая притворялась собой. И ребёнок, который не был рождён — или не был похоронен.

— Вы должны показать мне фотографию, — сказал я. — Ту, что сделали до того, как разбили зеркало. Вы её сохранили?

Дмитрий колебался. Его пальцы сжались на чашке, затем он медленно достал телефон из кармана джинсов. Открыл галерею, нашёл нужный файл и повернул экран ко мне. Я посмотрел на изображение. Мутное, нерезкое, но отчётливое: зеркало, в котором отражалась комната с креслом, и в отражении — две фигуры. Одна — женщина в тёмном платке, силуэт которой я уже мысленно идентифицировал как знахарку Агафью. Вторая — маленькая, скрюченная, с непропорционально большой головой, застывшая в позе, которая не могла быть естественной для живого человека.

— Отправьте мне это, — сказал я.

Дмитрий покачал головой.

— Нет. Я не хочу, чтобы это попало в интернет. Вы можете посмотреть, но не копировать.

Я помолчал. Затем закрыл блокнот, встал и сказал:

— Я ухожу. Если хотите, чтобы кто-то разобрался, что это было, — отправьте фото. Если нет — я напишу статью о зеркале-убийце и о том, как вы разбили его, чтобы скрыть правду. Без фотографии.

Дмитрий смотрел на меня долгим взглядом. Я не торопился. Через несколько секунд он опустил голову, нажал на экран и поднял глаза.

— Отправил.

Я открыл телефон. Фотография пришла. Я посмотрел на неё ещё раз, затем убрал телефон в карман, сел обратно, открыл блокнот и записал ключевые детали. Дмитрий сидел молча, глядя в окно. Я дописал последнюю строку, закрыл блокнот и вышел из кафе, оставив его за столиком с остывшим чаем.

На этот раз я ушёл окончательно. Остановился у вокзала, нашёл свободную скамейку на привокзальной площади, сел и достал телефон. На экране всё ещё была открыта фотография, которую Дмитрий отправил мне минуту назад. Я увеличил изображение, насколько позволяло разрешение, и всмотрелся в детали. Две фигуры в зеркале. Первая — женщина в тёмном платке, с лицом, которое невозможно было разобрать из-за мутности снимка, но силуэт соответствовал описанию Марка: знахарка Агафья. Вторая — маленькая, согнутая фигура, с непропорционально большой головой. Ребёнок. Не новорождённый, но и не взрослый. Застывший в позе, которая не могла быть естественной для живого человека.

Я смотрел на фотографию несколько минут, перебирая в голове все детали, которые сообщил Марк: «Знахарка умерла при невыясненных обстоятельствах», «Она не ушла, она застряла», «Она не одна». Затем закрыл галерею, убрал телефон в карман, достал блокнот и ручку. На скамейке, под низким серым небом Ржева, я написал:

Правило четвёртое: зеркало — не окно, а дверь, которая открывается в обе стороны. Но открыть её можно только изнутри. Живой не может войти в зеркало, но умерший может выйти из него. Если зеркало разбито, дверь не закрывается — она становится невидимой.

Правило пятое: если в зеркале две фигуры, значит, дверь открывали дважды. И второй раз — не тот, кто хотел войти, а тот, кого заставили. Знахарка не просто застряла — она утащила с собой кого-то, кто не хотел уходить. Я должен быть уверен, что в моём ритуале будет только одна фигура. Иначе я приведу не Анну, а того, кто ждал дольше.

Я закрыл блокнот, положил ручку в карман и набрал номер Марка. Трубку взяли после второго гудка.

— Марк, это Илья. Извините, что беспокою. У меня есть вопрос.

— Слушаю.

— Вы сказали, что знахарка Агафья умерла при невыясненных обстоятельствах. Вы знаете, при каких?

На том конце провода наступила тишина. Я слышал только его дыхание — ровное, но с затянувшейся паузой. Затем он ответил. Голос его звучал так же ровно, как и в первый раз, но теперь в нём появилась нотка, которой я не слышал раньше.

— Она утонула в колодце. Вместе с внучкой. Ей было три года.

— Спасибо, — сказал я.

Я положил трубку. Посмотрел на телефон, затем на фотографию, затем снова на блокнот. Вторая фигура в зеркале теперь имела имя — не имя, а обстоятельства. Она была той самой внучкой, которую знахарка утащила с собой в колодец. И теперь они обе ждали в зеркале. Ждали, когда кто-то откроет дверь снова. Я убрал телефон в карман, закрыл блокнот и встал со скамейки. На площади было холодно, и я направился к машине, чтобы уехать из Ржева в гостиницу. Нужно было записать всё, что я узнал, и подготовить черновик статьи. Но прежде чем завести двигатель, я посмотрел на кулон Анны, висящий на груди под рубашкой. Одна фигура. Она должна остаться одна.

Я сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Поставил рычаг на нейтраль, выключил печку и достал телефон. Открыл фотографию, которую Дмитрий отправил мне в кафе. Две фигуры в зеркале. Женщина в тёмном платке — знахарка Агафья. И ребёнок — согнутый, с непропорционально большой головой, застывший в позе, которая не могла быть естественной. Внучка. Три года. Утонула вместе с бабкой в колодце. Я смотрел на фотографию. Знахарка не просто «застряла» в зеркале — она утащила с собой внучку. Не потому, что хотела причинить ей зло, а потому что не могла оставить её одну. Или потому что не могла уйти сама, не забрав с собой того, кого любила. Теперь они обе ждали в зеркале. Ждали, когда кто-то откроет дверь. Чтобы выпустить ребёнка. Или чтобы забрать ещё одного.

Я выключил экран, убрал телефон, достал блокнот и ручку. На чистой странице, поверх предыдущих записей, я вывел:

Правило шестое: призраки, утащившие с собой живых, не уходят. Они ждут, когда кто-то ошибётся — и займёт их место. Знахарка не отпустила внучку, потому что не могла отпустить себя. Её любовь стала цепью, которая удерживает обеих. Я не должен ошибиться. Я не должен стать тем, кто займёт чьё-то место. В моём ритуале будет только одна фигура. Только Анна.

Я закрыл блокнот, убрал его во внутренний карман куртки и переключил передачу. Выехал с привокзальной площади, направился к трассе на Владимир. Через сорок минут я был в гостинице — той же, что и в прошлый раз, с дешёвым номером и видом на пустырь. Я поставил чайник, сел за стол, открыл ноутбук и начал писать статью. Не о зеркале-убийце, не о Дмитрии и его матери. О другом: о том, как любовь к умершим может стать дверью, в которую войдут те, кого ты не звал. О том, что даже самая сильная тоска не всегда открывает правильный путь. И о том, что, если не проверить, кто стоит за дверью, можно впустить не того, кого ждёшь, а того, кто ждал дольше. Я писал до полуночи, выпил три чашки кофе и лёг спать с мыслью, что завтра продолжу.

А наутро я сел за стол, поставил чайник и открыл ноутбук. В окне светился пустырь, за которым темнела трасса — редкие фары машин, уходящих в сторону Москвы. Я набрал адрес редакции «Вечернего экспресса», вошёл в систему и начал писать статью. Сухо, без эмоций, с цитатами Марка и Дмитрия. Я изложил факты: зеркало знахарки, две фигуры в отражении, уничтожение артефакта, психиатрическое отделение, в котором оказалась жена антиквара. Не упомянул ни имени Дмитрия, ни названия посёлка, ни конкретных обстоятельств гибели знахарки — только общий рисунок, достаточный для того, чтобы читатель понял механизм. В конце я добавил абзац, который не входил в формат стандартной заметки, но который я счёл необходимым.

«Автор не рекомендует читателям проверять старые зеркала на наличие посторонних фигур. Если вы увидите в отражении кого-то, кто не смотрит на вас, — не разбивайте зеркало. Просто закройте его тканью и не открывайте три дня. Зеркало — это дверь, но она открывается в обе стороны. И не всегда тот, кто стоит по ту сторону, хочет войти. Иногда он ждёт, когда вы войдёте сами».

Я перечитал текст, поправил два знака препинания и нажал «отправить». Через секунду статья ушла в редакцию. Я закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и несколько минут сидел неподвижно, глядя в потолок. Чайник закипел и автоматически выключился, но я не стал наливать чай. Вместо этого я достал из-под рубашки кулон Анны — маленький серебряный кружок на цепочке — и положил его на стол перед собой. Свет настольной лампы падал на металл, и на его поверхности отражалась моя собственная рука, лежащая рядом. Я смотрел на кулон долго. Он был подарком, который я вручил ей за месяц до гибели. Она носила его не снимая. Он был на ней в момент катастрофы. И теперь он лежал передо мной, единственный физический якорь, который мог бы открыть дверь, если я решусь.

Я взял кулон в руку, сжал его в ладони. Слишком много деталей, слишком много совпадений. Я не хотел верить в то, что собирался сделать, но я знал, что если я не попробую, то никогда не смогу простить себе эту недосказанность. И я произнёс вслух, негромко, так, чтобы меня слышала только пустая комната:

— Я не позволю тебе стать второй фигурой. Ты будешь первой и единственной.

Я положил кулон обратно на стол, рядом с блокнотом, и выключил свет. В номере стало темно — только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески. Я лёг на кровать, закрыл глаза и стал слушать тишину. Где-то за стенами гостиницы шумела трасса, но этот шум казался далёким, почти нереальным. Я думал о двух фигурах в зеркале — о женщине и ребёнке, которые ждали, когда кто-то откроет дверь. И о том, что я не должен стать тем, кто ошибётся. Завтра будет новый день, новая история, новые правила. Сегодня — только тишина и кулон на столе.

История №3. Перекрёсток на Покров

Я сижу в придорожной забегаловке под Тверью. За окном — моросящий дождь, который идёт уже второй день подряд, не переставая. Вода стекает по стеклу, искажая очертания редких машин, проезжающих по трассе. На столе передо мной — стопка местных газет, которые я выпросил у администратора гостиницы за пятьдесят рублей и обещание вернуть их в целости. Я пролистываю страницы одну за другой, просматривая криминальную хронику и колонки происшествий. Это моя обычная методика: в региональных газетах часто попадаются заметки, которые не попадают в федеральные издания, но содержат детали, необъяснимые с точки зрения официальных заключений.

Взгляд цепляется за заметку в самом низу полосы. Заголовок короткий, без вычурности: «Трагедия в Малых Лужках: подросток умер во сне, предсказав свою смерть». Я перечитываю дважды. Текст заметки умещается в пять строк, но в нём есть ключевые слова: «четырнадцатилетний Кирилл Свиридов», «умер во сне от сердечного приступа», «за неделю до смерти назвал другу точную дату своей кончины». Всё. Больше — ни адреса, ни контактов, ни подробностей.

Пальцы покалывают — старый рефлекс, выработанный за годы работы в хрониках происшествий. Это не просто странная смерть. Предсказанная смерть — это уже не зов умершего, это знание, пришедшее извне. Я хочу понять, откуда оно пришло и как оно было передано.

Я откладываю газету, достаю телефон и набираю номер редакции, указанный в выходных данных. Трубку берёт женщина с усталым голосом.

— Редакция «Тверского вестника», слушаю.

— Здравствуйте, меня зовут Илья Громов. Я корреспондент «Вечернего экспресса», пишу серию материалов о необычных случаях в регионе. Мне нужны контакты семьи Свиридовых из Малых Лужков. Я хотел бы поговорить с матерью Кирилла.

На том конце провода наступает пауза.

— Мы не даём адреса частных лиц. Это наша политика. Вы можете написать запрос на имя главного редактора, но вряд ли получите ответ.

— Понимаю, — говорю я. — Спасибо.

Я кладу трубку. Метод прямого запроса не сработал. Я перебираю в уме возможные варианты: найти страницу Кирилла в социальных сетях, найти номер школы, найти других родственников. Школа — самый надёжный вариант. Я набираю в поисковой строке название деревни и слово «школа». Через минуту нахожу номер. Звоню. Трубку берёт женщина — судя по голосу, секретарь или вахтёрша.

— Здравствуйте, меня зовут Илья. Я сотрудник благотворительного фонда помощи детям и подросткам, попавшим в трудную ситуацию. В связи с трагической гибелью Кирилла Свиридова из Малых Лужков мы хотели бы предложить семье материальную помощь и психологическую поддержку. Вы не могли бы дать мне контакт его матери?

— А откуда вы знаете о Кирилле? — спрашивает женщина. Голос её становится настороженным.

— Нам сообщили из районной администрации. Мы работаем по всей области, стараемся охватить все случаи, особенно когда ребёнок уходит из жизни внезапно. Это наша работа.

— Ну, не знаю... — она колеблется. — Наталья Сергеевна переживает очень тяжело. Она просила никому не давать её номер.

— Я не буду беспокоить её звонками без необходимости. Если она откажется от помощи, я просто оставлю ей контакт нашего координатора. Это займёт не больше минуты.

Пауза. Я слышу, как она вздыхает.

— Ладно. Запишите. Это номер Натальи Сергеевны. Только не говорите, что я вам дала. У нас тут все друг друга знают.

— Я позвоню ей, но не скажу, откуда у меня её номер. Спасибо.

Я записываю номер, смотрю на него несколько секунд, затем сохраняю в контакты и откладываю телефон в сторону. Допиваю остывший кофе, оставляю на столе чаевые и выхожу из забегаловки под дождь. В машине я включаю обогрев и набираю номер Натальи Сергеевны. Трубку не берут. Я жду минуту, набираю снова — те же длинные гудки, переходящие в автоответчик. Я не оставляю сообщение. Кладу телефон на пассажирское сиденье, завожу двигатель и смотрю на мокрый асфальт. Через пятнадцать минут набираю номер в третий раз. На четвёртом гудке раздаётся щелчок, и голос — усталый, настороженный, с отчётливой ноткой раздражения — произносит в трубку:

— Алло. Кто это?

— Наталья Сергеевна? Меня зовут Илья Громов. Я журналист, пишу серию материалов о необычных случаях смерти. Я прочитал заметку о вашем сыне в «Тверском вестнике» и хотел бы поговорить с вами.

— Я не даю интервью. — Голос становится резче. — Вы все одинаковые. Напишете, что мой сын был психом, что он сам себя довёл, что у него были галлюцинации. Я это уже слышала. Достаточно.

Я не перебиваю. Дожидаюсь, пока она замолчит, и говорю:

— Я не пишу о психике. Я пишу о том, что люди видят. О том, во что они верят. Ваш сын предсказал свою смерть за неделю. Это факт. Он не ошибся. Я хочу понять, как он это узнал.

Она молчит долго. На том конце слышно только дыхание, затем щелчок зажигалки — она закуривает. Я жду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.