Ахтиар

Глава

Пролог

Мост «Миру Мир» нависал над землёй тяжёлой стальной дугой, будто застывшая волна, которую время покрыло ржавчиной и пылью. Под ним было темно даже днём: бетонные опоры отбрасывали густые тени, а редкие лучи, пробивавшиеся сквозь щели в перекрытиях, ложились на землю косыми полосами, едва освещая груды щебня и ржавые рельсы.

Здесь, в этом укромном, но высоком месте, и обосновались четверо сталкеров: Ванёк, Жорка, Ленка и Тарасов. Они пришли сюда не случайно. Сергеевич, который отправлял их в этот рейд, знал: с «Миру Мир» открывается большое, не закрытое горами пространство, и высота давала шанс поймать хоть какой-то сигнал — хоть из Севастополя, хоть из Бахчисарая, хоть из любого другого уголка Крыма, где ещё могли оставаться живые. Он надеялся, что кто-то подаст весточку, что где-то ещё теплится жизнь, что не все убежища замолчали навсегда.

Задача у группы была двойная: проверить старое железнодорожное депо, посмотреть, не уцелело ли там что-то полезное — инструменты, запчасти, горючее, — и заодно попытаться поймать сигналы из других убежищ. Не ради славы, не ради наград — ради того самого хрупкого чувства, что ты не один в этом мёртвом мире.

Ванёк колдовал над станцией — старой, собранной из обломков разной аппаратуры, перепаянной столько раз, что даже он сам уже не помнил, где какой провод должен быть. Жорка сидел рядом, смотрел на шкалу, ловил малейшие колебания, будто от этого зависела его собственная жизнь. Ленка проверяла аккумуляторы — они садились быстрее, чем хотелось бы, и каждый ватт был на счету. Тарасов стоял на стреме, всматриваясь в полумрак, прислушиваясь к звукам, которые в мёртвом городе могли означать всё что угодно: от ветра, гуляющего между балок, до чьих-то осторожных шагов.

И вдруг станция ожила. Сначала это был просто треск — привычный, почти родной, тот, что стал для сталкеров голосом мира. Потом сквозь треск пробился звук — не музыка, не речь, а что-то среднее между ними. Тонкий, дрожащий голос, будто говоривший из самого сердца пустоты.

— …триста двенадцать… сто пять… лаборатория… установка для… — голос оборвался, захлебнулся в шуме, потом снова прорезался, как лезвие сквозь ткань. — …не включать… не активировать…

Слова были бессвязными, обрывочными, как будто кто-то кричал в темноте, надеясь, что его услышат. Цифры сыпались, как камни, без всякого смысла: «семьдесят восемь… двести три… сорок один…». И снова: «…лаборатория… установка…».

Ленка замерла, пальцы застыли над переключателями. Жорка наклонился ближе к динамику, будто хотел разглядеть источник звука прямо в решётке. Ванёк тихо выругался, но не от злости, а от напряжения — он знал, что такие сигналы не приходят просто так.

— Ещё! — тихо, но твёрдо сказал Жорка. — Давай ещё.

Станция снова затрещала, и на секунду показалось, что голос вернётся. Но вместо него пришёл только нарастающий гул, который перешёл в пронзительный визг, а потом оборвался так резко, будто кто-то дёрнул рубильник.

Тишина ударила по ушам сильнее любого крика.

— Что это было? — прошептала Ленка, будто боялась спугнуть даже эхо сигнала.

— Не знаю, — отозвался Ванёк, не отрывая взгляда от приборов. — Но это не случайность. Кто-то пытался нам что-то сказать.

Тарасов медленно опустил автомат, но не убрал его — просто перевёл в положение «наготове».

— Лаборатория… установка… — повторил Жорка, словно пытаясь ухватить за хвост ускользнувший смысл. — Звучит так, будто там что-то важное. Или опасное.

— Или и то, и другое, — мрачно добавил Тарасов. — В нашем мире редко бывает просто «важное».

Они переглянулись — не словами, а взглядами, в которых читалось одно и то же: этот сигнал нельзя оставить без внимания. Даже если он приведёт их в самое пекло, даже если окажется ловушкой. Потому что в мире, где почти все молчат, любой голос — это шанс. А шанс — это то, за что сталкеры держатся до последнего.

— Надо сообщить Сергеевичу, — сказала Ленка. — Пусть решает, что делать дальше.

Ванёк кивнул, снова склонился над станцией, будто надеялся, что она вдруг снова заговорит, откроет им ещё хоть кусочек тайны. Но станция молчала. Только треск помех напоминал о том, что секунду назад здесь звучал чужой голос — голос из другого убежища, из другой беды, из другого конца света.

***

Станция ещё гудела остаточным током, когда из темноты под мостом «Миру Мир» впервые донёсся стрёкот — короткий, резкий, будто кто-то щёлкал кастаньетами прямо у виска. Ванёк замер над панелью, пальцы так и остались лежать на тумблерах. Ленка резко обернулась к проёму, где бетонная арка резала сумрак на ровные куски. Жорка потянулся к автомату, но не вскинул его — пока не хотел спугнуть тишину, которая вдруг стала слишком хрупкой.

А потом из тени вынырнули они.

Мутанты не бежали — они скользили, прижимаясь к земле, извиваясь, будто их тела не имели нормального скелета. Кожа у них была тёмной, маслянистой, будто покрытой слоем мазута, а на боках виднелись странные вздутия, пульсирующие в такт их движению. Головы казались слишком большими для тел, глаза — белыми, без зрачков, и в них не было ни голода, ни ярости, только холодная, механическая целеустремлённость.

Первый бросился на Жорку — не с рёвом, а с тихим, почти музыкальным свистом, который резанул по нервам сильнее любого крика. Жорка успел вскинуть автомат и дать короткую очередь. Тварь дёрнулась, но не упала — лишь попятилась, оставляя на бетоне тёмные маслянистые следы.

— Они быстрые! — крикнул Тарасов, уже занимая позицию у опоры, чтобы прикрыть фланг. — Бейте в голову!

Ванёк сорвал с пояса гранату, выдернул чеку и швырнул в гущу теней. Взрыв грохнул глухо, будто земля сама вздохнула и тут же закашлялась. В воздухе закружились пыль, осколки бетона и чёрные клочья. Но даже после взрыва из дыма вынырнули ещё трое.

Ленка прицелилась и выстрелила, стараясь не думать о том, что патронов мало. Одна тварь рухнула, дёрнувшись всем телом, как сломанная кукла. Вторая метнулась к ней, когти щёлкнули в сантиметре от её руки. Ленка отшатнулась, поскользнулась на щебне, но удержалась на ногах. Тарасов ударил короткой очередью, и мутант отлетел в сторону, врезавшись в ржавую балку.

Бой длился, казалось, вечность, хотя на деле прошло не больше двух минут. Когда последний мутант рухнул, дёргаясь в последних судорогах, под мостом снова повисла тишина — но теперь она была не спокойной, а насторожённой, будто сама темнота затаила дыхание.

— Уходим! — рявкнул Ванёк, голос сорвался на хрип. — Сейчас ещё набегут! Они всегда ходят стаями.

Жорка, не глядя, подхватил коробку с аккумуляторами — самую тяжёлую, но самую нужную. Ленка метнулась к станции, одним движением сорвала кабели, свернула провода в тугой моток, схватила корпус под мышку. Тарасов уже стоял у выхода из-под моста, прикрывая группу, и короткими очередями бил по теням, где что-то шевелилось, шуршало, собиралось в новую стаю.

— Пошли! — крикнул он, отступая спиной вперёд, не сводя глаз с темноты. — Бегом!

Они рванули прочь от «Миру Мир», не разбирая дороги, скользя по щебню, перепрыгивая через ржавые рельсы, врезаясь плечами в бетонные опоры. Воздух пах гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом свежей крови и разложения, который въедался в ноздри и заставлял дышать чаще, будто тело само подгоняло: быстрее, быстрее.

Когда они вырвались из-под моста и оказались на открытой насыпи, ветер ударил в лицо, сдувая липкую пелену ужаса, и на секунду стало легче. Но только на секунду. Из-за поворота насыпи донёсся стрёкот — знакомый, мерзкий, от которого по спине бежали ледяные мурашки. Мутанты шли по следу.

Тарасов оглянулся, оценил расстояние, прикинул время.

— В обход! — выдохнул он. — Через старую дорогу, мимо Инкермана. Там хоть видимость хорошая, не застанут врасплох.

Ванёк кивнул, не тратя слов. Он знал эту дорогу: разбитое шоссе, заросшее бурьяном, с провалами асфальта и остатками старых указателей, которые уже никто не читал. Зато там не было узких проходов, где тварь могла прыгнуть из темноты прямо в лицо.

Часть первая

Глава 1

Выход

— Кирюха… Кирюююха… — я повторял его имя вполголоса, будто пытался не разбудить саму тишину комнаты, а просто слегка потревожить её. Воздух тут стоял густой, пропитанный запахом сырого бетона и старой ткани, и даже шёпот отдавался глухим эхом.

Кирюха лежал на потрёпанном матраце, пожелтевшем от плесени и времени, свернувшись калачиком, как ребёнок. Он не шевелился, не моргал, будто сон накрыл его плотным одеялом, отрезав от всего мира. Я сделал шаг ближе, опустил ладонь на край стола — и только тогда, уже не сдерживаясь, рявкнул:

— Кирилл!!!

Звук ударил по комнате, как раскат грома в узком тоннеле. Парнишка подскочил так резко, будто под матрацем вспыхнул огонь. Он потянулся, зевнул, и плечи его опустились от усталости, словно на них только что положили ещё один тяжёлый бронежилет.

— Дядь Лёша… — протянул он сонно, едва разлепив губы, — я только недавно с дозора на Западном портале… Пятнадцать часов без сна… Ну пожалейте…

Его голос звучал, как у мальчишки, который умоляет не будить его в школу. Голова снова потянулась к матрацу, будто сама искала забытья, и я видел, как ему хочется просто закрыть глаз, провалиться обратно в темноту и не слышать ни приказов, ни тревог, ни этого вечного «надо».

— А ну не спать! — гаркнул я и с силой ударил ладонью по столу. Дребезг старой мебели прозвучал как финальный аккорд, после которого отступать было некуда.

Кирюха вздрогнул, выпрямился, и сон слетел с него, как пыль с одежды после резкого порыва ветра. Теперь передо мной стоял не сонный мальчишка, а двадцатитрёхлетний боец — высокий, статный, с тёмными, спутанными волосами и лицом, на котором усталость боролась с готовностью подчиняться. Он нахмурился, будто пытался собрать мысли в кучу, и замер по стойке «смирно», хотя никто не требовал от него уставной выправки.

— Сегодня вечером ухожу в рейд к бухте, — сказал я уже спокойнее, но в голосе осталась сталь, не допускающая возражений. — Сергеич послал. Ты и Настя остаётесь. Постарайся в этот раз не вляпаться ни в какую историю. Ясно?

Он молча кивнул, и в этом кивке было не столько согласие, сколько попытка показать: «Я здесь. Я слушаю. Я постараюсь».

— И ещё, — добавил я, чуть жёстче, чтобы до него точно дошло, — Насте передай, чтоб не водила своего хахаля к нам в комнату. Не то приду — их обоих вышвырну в коридоры жить, пусть там уют наводят. Понял?

Ещё один кивок. Кирюха уже тянулся к дверной ручке, будто хотел поскорее выйти туда, где не нужно стоять навытяжку перед дядей Лёшей, где можно снова стать просто парнем, который устал и хочет передохнуть.

Дверь хлопнула, и комната сразу стала тише, будто вместе с Кирюхой из неё ушла часть жизни. Я остался один среди разбросанных вещей, пустых банок и старых карт. Тишина теперь не давила — она была союзницей. Спокойно, без суеты, я начал собирать рюкзак: проверил магазины, уложил фильтр, затянул ремни так, чтобы ничего не болталось. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным.

Здесь не было места спешке. Здесь была только работа — тяжёлая, необходимая, без красивых слов. И пока я готовился к выходу, где‑то в глубине убежища Кирюха шёл по коридору, потирая лицо ладонью, пытаясь стряхнуть остатки сна и убедить себя, что день уже начался, хочет он того или нет.

По коридору бродили люди, слышались их негромкие переговоры, пахло гарью.

Пройдя по коридору пару десятков метров, я свернул в открытую комнату, где сидели двое крепких и здоровых парней. Это были Антонов и Валерка; второго в шутку звали Валерьянкой.

— О‑о‑о, Лёха пришёл! — громко и радостно сказал Антонов и, разведя руки для объятий, стал приближаться ко мне. — Давненько мы не виделись, дружище!

— Та‑да уж… — проговорил я и, скинув рюкзак, обнял старого друга. — А вы тут какими судьбами?

— Да мы с Валеркой с Нулёвки решили свалить, а то, скажу я тебе, так и сгнили бы там от скуки да сырости проклятой. Да и Сергеич предложил в рейд выйти — всяко веселее.

Нулёвка была самым нижним уровнем нашего убежища — местом, где бетон казался толще, а тишина — тяжелее. Здесь, в полумраке, подсвеченном тусклыми аварийными лампами, стояли огромные резервуары: массивные, холодные, будто спящие чудовища из серого камня. Вода в них поступала из подземных источников, и этот ровный, едва слышный гул был единственным звуком, который не давал забыть, что внизу всё ещё течёт жизнь. Но вместе с водой сюда пробиралось и нечто иное — то, что делало Нулёвку не просто складом ресурсов, а зоной постоянной угрозы.

Сюда отправляли двоих бойцов для дозора. Не ради славы, не ради наград — просто чтобы не дать твари проползти выше, туда, где люди спят, где дети шепчутся в темноте, где кто-то надеется дожить до утра. Это был пост, на который шли без восторга, но шли, потому что знали: если не они, то кто?

Зубастики были кошмаром, который предпочитал действовать исподтишка. Они напоминали пиявок, только увеличенных в десять раз, с телами, покрытыми бугристой, почти резиновой кожей, и пастями, похожими на живые шестерёнки — бесчисленные ряды зубов, острых, как осколки стекла. Они не ревели, не топали, не предупреждали. Они подкрадывались бесшумно, сливаясь с тенями, и нападали, когда человек был наиболее уязвим — во сне.

Их тактика была пугающе простой: присосаться, высасывать жизненные соки, пока жертва не превратится в высохшую оболочку. Иногда оба дозорных засыпали от усталости, и тогда их находили утром — холодными, иссушёнными, будто из них выкачали не только кровь, но и саму силу жить.

Но страшнее всего были те, кто успевал проснуться. Представь: ты открываешь глаза, чувствуешь, как по телу ползёт липкий холод, а где-то рядом щёлкают зубы. Ты хватаешься за оружие, стреляешь, гасишь тварь… и думаешь, что победил. Но победа эта была с горьким привкусом. Яд или ферменты, которые зубастики впрыскивали в жертву, разъедали мышцы изнутри. Человек оставался жив, но каждое движение превращалось в пытку. Даже лёгкое шевеление отзывалось такой болью, что хотелось кричать, но крик застревал в горле, потому что любое напряжение делало боль ещё невыносимее. И в конце концов, даже если тварь была мертва, человек всё равно умирал — медленно, в мучениях, которые казались бесконечными.

Я сам однажды стоял на Нулёвке. Помню этот холод, ползущий по спине, когда услышал едва уловимый шорох в темноте. Мой напарник спал, свернувшись калачиком, а из тени уже тянулись эти мерзкие, скользкие тела. Зубастики стрекотали зубами, будто предвкушали пир, и в этом звуке было что-то особенно жуткое — как будто они улыбались. Я среагировал на долю секунды раньше, чем они успели присосаться. Два выстрела в упор разорвали тишину, и твари обмякли, так и не успев насладиться своей добычей. Напарник даже не проснулся от грохота — только вздрогнул и что-то пробормотал во сне. А я остался стоять, чувствуя, как адреналин обжигает вены, и понимая, что сегодня мы выжили. Но это «сегодня» не гарантировало ничего на завтра.

— Это точно, — подхватил Валерка, и его голос прозвучал не как эхо страха, а как вызов ему. — Да и зубастые совсем озверели. Внаглую, бывало, перли на нас. Один день вообще в рукопашную отбивались от них, пока патроны сверху ждали. Жуткое дело…

Он произнёс это спокойно, без надрыва, будто рассказывал о чём-то обыденном — о том, как чинил фильтр или менял лампочку. Но за этой простотой скрывалась настоящая сталь. Валерка не из тех, кто хвастается, но его поступки говорили громче слов. В рукопашной с зубастиками не было места изяществу: только грубая сила, скорость и отчаянная необходимость выжить. Он отбивался топором, прикладом, даже куском арматуры — всем, что попадалось под руку. И каждый раз, когда лезвие входило в плотную плоть твари, а та извивалась и щёлкала зубами, он знал: один промах, одна секунда промедления — и эта тварь окажется на нём.

Валерка встал, и тень от него легла на стену, будто сама комната стала чуть меньше. Он подошёл ко мне, и его шаг был твёрдым, уверенным — шагом человека, который привык нести тяжесть не только своего тела, но и чужих жизней. Протянул руку для рукопожатия — не как формальность, а как молчаливое «мы ещё живы», как подтверждение, что рядом есть тот, кто прикроет спину. Его ладонь была широкой, мозолистой, тёплой — и в этом тепле чувствовалась не просто жизнь, а воля к ней.

Он был именно тем человеком, который ходил по коридору убежища так, будто сам тоннель был слишком тесен для его размашистой поступи — и казалось, даже бетонные стены чуть отступали, давая ему дорогу. Почти два метра чистой силы, широкие плечи, мощная шея; в каждом движении — уверенность человека, который привык встречать опасность лицом к лицу, не отводя взгляда.

Тёмные кудри падали на лоб непокорными волнами, а длинная бородёнка, заплетённая в тонкую косичку, выглядела нарочито небрежно — словно вызов всей этой серой, угрюмой действительности. Валерка знал, что выглядит странно, и именно поэтому ни за что не соглашался её расплетать или стричь: в этом была его маленькая, упрямая свобода. «Пусть хоть борода будет моей», — усмехался он, когда кто-то пытался поддеть его за эту деталь.

Его чёрные глаза вспыхивали, стоило только заговорить о рейде. В них не было холодной расчётливости — только живой азарт, почти мальчишеский, но за ним скрывалась стальная воля. Он первым бросался в атаку, и это не было безрассудством: Валерка чувствовал ритм боя, угадывал момент, когда нужно рвануться вперёд, пока враг ещё не успел собраться. Легенды о его схватках с гигантскими улитками передавались из уст в уста, обрастая новыми деталями, но в основе каждой лежала правда: он действительно побеждал там, где другие отступали.

Для женщин убежища он был воплощением силы и тепла — богатырь из старых сказок, только с автоматом на плече и противогазом за спиной. Они тянулись к нему не только из-за внешности: рядом с Валеркой даже в самых тёмных коридорах становилось светлее. Он умел рассмешить в тот самый момент, когда казалось, что смеяться уже нечему, и этим спасал не меньше жизней, чем своим оружием.

Но за широкой улыбкой и громогласным смехом пряталась глубокая ответственность. Он знал, что люди смотрят на него, ждут от него смелости, и потому не позволял себе показывать страх. Даже когда внутри всё сжималось от предчувствия беды, он делал шаг вперёд — и отряд шёл за ним.

Антонов был другим: без размаха, без лишней энергии. Его шаги были тихими, почти кошачьими, несмотря на крепкое телосложение. Чуть ниже Валерки, но в плечах — такой же мощный, он напоминал сжатую пружину: внешне спокойный, но готовый в любой момент выдать всю свою силу.

В его лице не было ничего броского, но оно запоминалось: резкие скулы, прямой нос, взгляд, который будто видел сквозь стены. Он редко говорил много, а когда говорил — каждое слово имело вес. В убежище его ценили не за красноречие, а за то, что он умел находить выход там, где остальные видели только тупик.

Антонов был следопытом до мозга костей. Он читал следы на пыльном бетоне, как другие читают книги: по едва заметному смещению камешка, по царапине на стене, по странному запаху в воздухе он мог понять, что здесь недавно прошла тварь или пряталась засада. В рейдах он шёл первым, и в этом не было бравады — только привычка брать на себя самую опасную роль, чтобы остальные могли вернуться домой.

История с западнёй возле подземелий Химскладов стала для всех уроком. Тогда, окружённые со всех сторон, они могли бы погибнуть, если бы не холодный ум Антонова. Он не паниковал, не кричал, не пытался прорваться напролом. Вместо этого он нашёл узкий лаз, о котором знали только старые инженеры, и вывел отряд через заброшенные коммуникации, где даже мутанты не решались появляться. Он привёл всех обратно — целыми, живыми, пусть и измотанными до предела. Именно тогда к нему окончательно приклеилось негласное звание человека, который не теряет голову ни при каких обстоятельствах.

С Валеркой они были полной противоположностью, но вместе работали как единый механизм: один рвался вперёд, другой удерживал равновесие. Антонов не осуждал безрассудства товарища — он знал, что в этом мире иногда нужно просто броситься в атаку, чтобы выжить. А Валерка, в свою очередь, никогда не спорил с решениями Антонова: он понимал, что стратегия — это тоже сила, только другого рода.

Их союз был не просто дружбой, а чем-то большим: взаимным доверием, выстроенным на сотнях пройденных километров и десятках спасённых жизней. И когда Антонов тихо говорил: «Пора», Валерка не задавал лишних вопросов — он просто брал оружие и шёл следом.

Химсклады выглядели так, будто сама земля хотела их скрыть: проржавевшие ворота, обвалившиеся козырьки, бетонные плиты, покрытые коркой грязи и сажи. Когда-то это была военная часть, строгая и неприступная, а теперь — логово, где выжившие сами загнали себя в клетку. Подземные бункеры, рассчитанные на ограниченное число людей, с годами превратились в переполненные катакомбы, где каждый метр пространства имел цену, а каждый глоток воздуха казался чуть тяжелее прежнего.

Именно здесь власть взял Альбинос — человек, чьё прозвище звучало как клеймо. Он не просто захватил контроль: он перекроил само понятие порядка, заменив его на свою волю, жестокую и капризную. Его глаза, неестественно светлые, будто выцветшие, смотрели на мир с холодным презрением. Он носил потрёпанный бронежилет поверх рваной куртки, а на поясе — сразу два пистолета, не столько для защиты, сколько как символ: «Я решаю, кто живёт».

Под его началом бункеры Химскладов стали напоминать пороховую бочку: вооружённые приспешники, грубые, готовые на всё, ходили по коридорам с видом хозяев, а простые жители старались не встречаться с ними взглядом. Хаос здесь был не отсутствием порядка, а его извращённой формой — порядком, который держался на страхе.

С годами население росло, а пространство не расширялось. Бетонные стены будто сжимались, выдавливая из людей остатки человечности. И тогда Альбинос нашёл «решение»: слабых — за порог. Сначала стариков, тех, кто уже не мог работать или сражаться, выгоняли на поверхность, туда, где царили мутанты, радиация и пустота. Раз в месяц он устраивал свой мрачный ритуал — оглашал «смертный приговор», и очередной дедушка или бабушка исчезали в тяжёлой тишине коридоров. Потом очередь дошла до людей среднего возраста: тех, кого он считал недостаточно полезными.

Это было не просто жестоко — это было расчётливо. Альбинос отсекал всё, что считал балластом, чтобы сохранить ресурсы для «сильных». Но он просчитался: у людей, которых он лишал родителей, просыпалась ярость. Молодые парни, ещё помнившие, как пахнет свежий хлеб и как звучит смех матери, не могли просто смотреть, как их родных обрекают на смерть.

Восстание вспыхнуло внезапно, как искра в сухом лесу. Но у Альбиноса было оружие, дисциплина и безжалостность. Его приспешники подавили бунт в считаные часы: выстрелы в коридорах, крики, которые быстро затихали, и тишина, ставшая ещё тяжелее от осознания, кто теперь хозяин. После этого страх в Химскладах стал осязаемым — он висел в воздухе, как запах гари, и проникал в каждую щель.

Однажды лазутчик принёс весть, от которой у Альбиноса загорелись глаза: неподалёку существовал другой объект — Двести двадцать первый. Там кипела жизнь: женщины, дети, старики, запасы, пространство. Он был больше Химскладов в несколько раз, и в сознании Альбиноса это место мгновенно превратилось в идеальную крепость. Он хотел не просто выжить — он хотел править.

Но армия его «верных псов» была слишком мала для такой операции. Тогда он придумал сделку, циничную и блестящую в своей жестокости: он прекратит изгнания, если каждый мужчина в Химскладах встанет под его знамя и пойдёт в бой. Это был не выбор, а ловушка: согласившись, люди теряли право на отказ. И они согласились — не из преданности, а из страха за своих близких.

Через несколько дней Химсклады превратились в военный лагерь. Автоматы раздавали всем подряд, гранаты — тем, кто казался крепче, противогазы и фильтры — каждому. Защитных костюмов не хватило, но Альбинос убедил всех, что поход будет недолгим. «Мы возьмём объект, и защита больше не понадобится», — говорил он с уверенностью человека, который не сомневается в своей правоте. Его слова звучали как обещание, но в них слышался приговор.