Эфир строгого режима

Но это не имело никакого значения. Значение имело лишь то, как он это произносил. Игорь на секунду оторвал взгляд от суфлера и посмотрел прямо в черное жерло объектива, выдерживая зрительный контакт с миллионами невидимых граждан. Он вложил в свой взгляд именно то, что требовалось: спокойное превосходство и легкую, почти отеческую жалость к соседям, не познавшим счастья жить при правильном режиме.

– АНДР официально заявляет: мы не допустим, чтобы хаос, царящий у наших границ, перекинулся на земли свободной Арианской земли, – Игорь чеканил слова, как монеты. – Наша Рабочая армия бдительно несет свою службу.

Он закончил блок и чуть отстранился от стола. В наушнике раздался короткий выдох режиссера: «Отлично, Пельмешкин. Иннес, бери тракторы».

Эфир покатился дальше по накатанным, идеально смазанным рельсам. Тридцать минут они с Авророй перекидывали друг другу информационные блоки, как игроки в пинг-понг. Урожаи. Надои. Заседания Верховного Совета. Очередное открытие отреставрированного памятника в Арианске.

Игорь поймал себя на мысли, что внутри него больше нет ни страха, ни волнения. Вместо них пришел адреналин – холодный и опьяняющий. Это была власть. Абсолютная власть над умами. Ему не нужно было командовать дивизиями или подписывать государственные бюджеты, как это делал отец. Достаточно было просто правильно расставить интонации, и миллионы людей завтра пойдут на заводы с уверенностью, что живут в лучшей из стран.

– На этом наш выпуск подходит к концу, – улыбнулась Аврора, и камеры взяли их общим планом. – Берегите себя и своих близких.

– Слава АНДР, – синхронно, в один голос произнесли они.

Софиты погасли. Ослепительно яркая картинка студии сменилась обычным дежурным полумраком.

– Снято. Всем спасибо, – донеслось из-под потолка.

Аврора с шумом выдохнула и откинулась на спинку жесткого кресла. На её лбу блестела испарина, но глаза светились неподдельным счастьем.

– Игорь, вы были великолепны! – она повернулась к нему, срывая с лацкана микрофон-петличку. – Для первого эфира – просто невероятно. У вас такой уверенный голос, как будто вы лет десять уже в кадре сидите.

– У меня был хороший учитель по сценречи в университете, – Игорь дежурно улыбнулся, отстегивая свой микрофон.

Он врал. Его учила не университетская профессура. Его учила сама жизнь в закрытых кабинетах, где слова всегда значили гораздо меньше, чем интонация, с которой они были сказаны.

Игорь Пельмешкин медленно поднялся из-за полированного стола-полумесяца. Красный диплом, оставленный утром в бардачке машины, действительно больше ничего не значил. Настоящий экзамен он сдал только что. И сдал его блестяще.

Дверь студии с глухим вздохом пневматики отворилась, впуская внутрь гул коридора. На пороге стоял Абиджан Ахиломин – главный режиссер эфира. В свои без малого шестьдесят он выглядел как человек, который лично высек из камня здание телецентра, а затем провел в нем всю жизнь, питаясь исключительно аппаратным озоном и стрессом.

Абиджан пришел на только что переформированный «АНДР 24» мальчишкой, в холодном ноябре семьдесят пятого, когда на улицах еще не до конца отмыли копоть Сентябрьской революции. Он не знал, как работало телевидение при Аркиновых, но зато в совершенстве постиг анатомию новой правды. Для него не составляло труда по щелчку пальцев перекроить реальность: если завтра сверху спускали директиву, что лидер Биранской Республики – не кровавый тиран, а заблудший, но стратегически важный союзник, Абиджан мог за один выпуск новостей заставить всю страну в это поверить.

Он подошел к столу-полумесяцу, тяжело опираясь на трость с потертой костяной ручкой.

– Умница, девочка моя, – Абиджан мягко, почти по-отечески коснулся плеча Авроры. – С тракторами дала отличную эмоцию. Народ должен чувствовать, что мы строим, а не просто заливаем бетон.

Аврора расцвела, её глаза засияли еще ярче. Похвала Ахиломина стоила дорого – он не разбрасывался словами. Затем режиссер медленно повернул голову к Игорю. Его взгляд, выцветший от десятилетий работы перед мерцающими мониторами, стал цепким и колючим. Он смотрел на Пельмешкина не как на юное дарование, а как на сложный, потенциально бракованный механизм.

– А вот вы, товарищ Пельмешкин… – Абиджан выдержал театральную паузу, прислушиваясь к тишине студии. – Голос поставлен. Осанка правильная. Но в глазах слишком много мыслей. Камера это ловит. Зрителю не нужно, чтобы диктор размышлял над текстом. Зрителю нужно, чтобы диктор этот текст чеканил. Запомните: сомнение – это брак по звуку.

– Я учту, товарищ Ахиломин, – ровно ответил Игорь, выдерживая его взгляд. Он знал этот тип людей. Старая гвардия, которая чует «чужаков» за версту.

В кармане режиссера надрывно запищал пейджер. Абиджан бросил взгляд на маленький монохромный экран, и его густые седые брови поползли вверх.

– Отдых отменяется, молодежь, – хмуро бросил он. – Лир Киронк просит вас обоих подняться к нему. Прямо сейчас.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Авроры, уступив место тревожной бледности. Она поспешно собрала свои листы с суфлерным текстом, стараясь выровнять края с маниакальной аккуратностью.

– К Киронку? – тихо переспросила она. – Но ведь мы не отклонились от текста ни на букву…

– Вот у него и спросишь, – отрезал Абиджан, разворачиваясь к выходу. – Идите. И ради всего святого, не перебивайте его, когда он начнет хрипеть.

Отдел идеологического контроля располагался на том же этаже, но казался совершенно другим миром. Если ньюсрум был шумным муравейником, то коридор, ведущий к кабинетам «людей за стеклом», напоминал больничное крыло. Здесь пахло мастикой для пола и крепким, терпким табаком, который в Арианске днем с огнем было не сыскать.

Кабинет Киронка находился в самом конце. На массивной двери не было таблички с именем – только золотая цифра «1».

Игорь осторожно постучал и, услышав глухое «Входите», толкнул дверь.

Лир Киронк сидел за необъятным столом красного дерева, утопая в бумагах. Это был тучный, грузный мужчина лет семидесяти. Его лицо напоминало печеное яблоко – настолько густо оно было изрезано глубокими морщинами. Каждая эта складка казалась следом от начальственных нагоняев, которые ему приходилось принимать на себя, балансируя между гневом высшего руководства и ошибками редакции.

На Киронке был помятый, но явно дорогой костюм песочного цвета. А на шее, плотно стягивая массивный ворот, висел темно-зеленый галстук – точно такой же, какой на официальных портретах носил президент Биран Биранович. В кулуарах телецентра шептались, что этот галстук – единственное, что Киронк забрал с собой, когда в начале девяностых бежал из Биранской Республики, спасаясь от чисток. Теперь этот беглец был главным цензором, парадоксальным образом выстроив блестящую карьеру на ненависти к своей бывшей родине.

– Садитесь, – прохрипел Киронк, указывая коротким пухлым пальцем на два стула перед столом. Он даже не поднял на них глаз, продолжая вычеркивать целые абзацы красным карандашом в каком-то сценарии.

Аврора села на самый краешек стула, выпрямив спину, как отличница на экзамене. Игорь опустился рядом, закинув ногу на ногу, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд исподлобья и принял более официальную позу.

Киронк отложил карандаш. Он долго, изучающе смотрел на Игоря. В этих заплывших, но невероятно умных глазах не было ни трепета перед фамилией, ни попытки угодить. Киронк не знал, кто стоит за этим молодым выскочкой. Для него Пельмешкин был просто куском глины, который принесли в его мастерскую.

– «Милитаристский режим, жестоко подавляющий протесты», – Киронк процитировал фразу из эфира, идеально точно спародировав баритон Игоря. – Звучало убедительно. Даже я почти поверил, что вам не плевать на тех, кого там бьют дубинками.

– Я читал утвержденный вами текст, товарищ Киронк, – спокойно ответил Игорь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Текст – это мертвые буквы, Пельмешкин, – Киронк тяжело вздохнул, и его массивный живот дрогнул. – Я написал этот текст. Я знаю, как пахнет биранский милитаризм. Я им дышал. Я от него бежал, пока такие, как вы, учились завязывать трианерские галстуки в элитных школах Арианска.

Он грузно подался вперед, положив пухлые руки на стол. Зеленый галстук скользнул по полированному дереву.

– Вы думаете, ваша задача здесь – красиво выглядеть рядом с Иннес? – он кивнул на сжавшуюся Аврору. – Она – наше сердце. Она верит. А вы, Пельмешкин… Вы холодный. Я смотрел ваш эфир. Вы не верите ни единому слову про тракторы в Наворске. И про Биранию тоже не верите.

Игорь почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Этот старый, грузный перебежчик видел его насквозь. Видел то, что Игорь так старательно прятал за дорогим костюмом и поставленной дикцией.

– Товарищ Киронк, я… – робко начала Аврора, пытаясь защитить коллегу, но цензор оборвал ее властным жестом.

– Молчать, Иннес. Я разговариваю с ним, – Киронк не отрывал взгляда от Игоря. – Я не требую от вас веры, Пельмешкин. Вера – удел фанатиков и дураков, а ни те, ни другие на телевидении долго не живут. Мне нужен профессионализм. Мне нужно, чтобы вы понимали вес каждого сказанного слова. Если вы произносите «враг», зритель должен чувствовать, как этот враг стоит у него за спиной. Вы справились сегодня. Но если я хоть раз увижу в вашем взгляде сытую скуку арианского мажора – вы полетите отсюда так быстро, что ваш диплом не успеет покрыться пылью.

Киронк откинулся в кресло, тяжело дыша, и потянулся к пачке сигарет без фильтра.

– Вы свободны. Оба. Завтра в четырнадцать ноль-ноль жду вас на читку вечернего блока. И Пельмешкин… – Киронк чиркнул спичкой, окутывая себя сизым дымом. – Смените зажим для галстука. Белое золото в кадре бликует и отвлекает арианский народ от мыслей о родине.

Игорь молча кивнул. Поднимаясь со стула, он понял две вещи. Во-первых, выжить на этом канале будет гораздо сложнее, чем он думал. А во-вторых, старик Киронк был, пожалуй, единственным честным человеком во всем этом огромном здании лжи – потому что он свою ложь конструировал осознанно и не питал на её счет никаких иллюзий.

III

Тяжелая дверь с цифрой «1» закрылась за ними, отрезая прокуренный воздух кабинета Киронка. В коридоре идеологического отдела стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп дневного света.

Игорь остановился, сунул руку под пиджак и отстегнул белый металл от галстука. Зажим, подаренный отцом, скользнул в глубокий карман брюк. Холодный металл больше не касался груди, но его тяжесть теперь ощущалась иначе – как скрытая улика.

Аврора прислонилась спиной к прохладной стене, прикрыв глаза. Её идеальная телевизионная осанка на мгновение сломалась.

– Я думала, он нас уволит, – выдохнула она, и в её голосе впервые за день проскользнули обычные, человеческие нотки страха. – Лир Киронк никогда не вызывает к себе просто так. На прошлой неделе он так же вызвал ведущего утреннего блока. Тот случайно запнулся на отчестве премьер-министра. Больше мы его здесь не видели.

Игорь посмотрел на неё с иронией в глазах, чувствуя странную смесь жалости и холодного расчета. Она была искренней даже в своем страхе.

– Мы не запнулись, Аврора, – он мягко коснулся её плеча, включив интонацию заботливого коллеги. – Он просто проверял нас на прочность. Старая гвардия всегда так делает, им нужно показать свою власть. Твои слова были безупречны.

Она открыла глаза и с благодарностью посмотрела на него.

– Вы правда так думаете?

– Я это знаю. Пойдемте в студию. У нас вечерний блок, и мы должны прочитать его так, чтобы Киронк подавился своей сигаретой от восторга.

Остаток первого дня пролетел как в тумане, сотканном из яркого света софитов, шелеста бумаги и команд Абиджана в наушнике. А затем этот туман растянулся на целую неделю.

Первая неделя на «АНДР 24» оказалась для Игоря курсом молодого бойца в элитных войсках пропаганды. Он быстро понял, что телевидение – это не творчество, а математика. Существовали четкие формулы, отступать от которых запрещалось.

Если в новостях шла речь об АНДР, глаголы всегда стояли в активном залоге и выражали созидание: построили, запустили, перевыполнили, предотвратили. Если речь заходила о Биранской Республике или недружественных западных соседях вроде Арстотцки, использовался пассивный залог и слова разрушения: обанкротились, охвачены протестами, спровоцировали кризис.

К среде Игорь научился не вчитываться в смысл того, что бежит по стеклу телесуфлера. Его мозг адаптировался, разделившись на две независимые части. Одна часть – голосовой аппарат и лицевые мышцы – идеально отыгрывала роль рупора республики. Он хмурил брови, рассказывая о происках иностранных шпионов, и теплел взглядом, упоминая новые льготы для многодетных семей Горатир-Це-Шиона.

Вторая же часть его разума в это время оставалась абсолютно холодной. Сидя в эфире, он мог размышлять о том, что костюмеры канала используют дешевый лацканный клей, от которого чешется шея, или планировать, в какой ресторан Арианска он поедет на выходных.

Аврора же каждый эфир проживала как маленькую жизнь. Игорь наблюдал за ней боковым зрением. Она действительно пропускала через себя каждую строчку. Когда в четверг они читали срочную сводку о сорванной забастовке на мебельной фабрике, где рабочие якобы «добровольно отказались от протестов после разъяснительной беседы», на её глазах выступили настоящие слезы умиления от осознания единства народа. Игорь тогда лишь едва заметно сжал челюсти. Он прекрасно знал, как выглядят «разъяснительные беседы» в подвалах управления безопасности – отец пару раз вскользь упоминал об этом за ужином.

В пятницу вечером, после финального выпуска, напряжение недели наконец отпустило ньюсрум. Журналисты потянулись к выходу, переговариваясь о планах на выходные.

Игорь сидел в пустой гримерной, стирая с лица плотный слой телевизионного тонального крема. В зеркале отражалось уставшее, повзрослевшее лицо. За эти пять дней он не просто освоил профессию. Он стал соучастником. Каждое слово, произнесенное в эфире, оседало внутри невидимым слоем пепла.

– Хорошая была неделя, Игорь, – Аврора заглянула в приоткрытую дверь. Она уже переоделась в свое обычное, простое платье, сняла студийный макияж и снова стала похожа на девчонку из соседнего двора. – Абиджан сказал, что рейтинги вечернего блока поползли вверх. Народ нам верит.

– Да. Верит, – эхом отозвался Игорь, бросая испачканный в тоне ватный диск в мусорную корзину.

– Вы домой? У вас, наверное, семья ждет, чтобы отпраздновать первую неделю? – она тепло улыбнулась.

– Мать ждет, – Игорь поднялся и накинул пиджак. – Отца… часто не бывает дома по вечерам. Работа.

– Передавайте ей привет. И хороших выходных!

Игорь спустился на подземную парковку телецентра. Сев в свою машину, он долго не заводил двигатель. Тишина салона давила на уши. Он достал из кармана зажим для галстука, покрутил его в пальцах и бросил в бардачок, к красному диплому. Оба этих предмета теперь принадлежали прошлой жизни.

Двигатель глухо зарычал. Игорь выехал на вечерние улицы столицы, залитые светом неоновых вывесок государственных корпораций. Ему нужно было поговорить с кем-то, кто понимал истинную цену красивой картинки. Ему нужно было поговорить с матерью.

IV

Квартира встретила Игоря густой, бархатной тишиной, которая бывает только в домах старой постройки, где толщина кирпичных стен надежно глушит любой пульс большого города. В прихожей пахло воском – биранская домработница приходила по пятницам натирать паркет – и тонким ароматом жасмина.

Отца дома не было. Его тяжелое кашемировое пальто отсутствовало на вешалке, а дверь в дубовый кабинет была плотно прикрыта. В последнее время он всё чаще задерживался в Доме Советов: экономика требовала ручного управления, а недовольство в рабочих кварталах – жестких директив.

Игорь прошел в гостиную. Мария Вмутьевна сидела в своем любимом кресле у торшера. На ней была накинута легкая шаль, а в руках она держала бокал с темным, рубиновым вином. В комнате тихо, на грани слышимости, играл старый проигрыватель – что-то инструментальное, без маршевых ритмов и медных труб.

– Пять дней, – произнесла она, не поворачивая головы, когда Игорь опустился на диван напротив. – Всего пять дней, а у тебя уже другой взгляд, Игорек.

Она поставила бокал на столик и внимательно посмотрела на сына.

– У тебя исчез зажим для галстука. Тот самый, из белого золота.

– Бликует в кадре, – сухо ответил Игорь, расслабляя узел шелкового галстука и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Приказ отдела контроля. Оказывается, белое золото слишком отвлекает пролетариат от мыслей о светлом будущем.

Мария усмехнулась – коротко и безрадостно.

– Они всегда боялись блеска. Им комфортнее в сером. Как твоя напарница? Аврора?

Игорь откинул голову на спинку дивана, прикрыв глаза. Перед внутренним взором тут же всплыло одухотворенное лицо Иннес, рассказывающей о тракторах и надоях.

– Она пугает меня, мам, – честно признался он. – Я думал, она просто хорошая актриса. Знаешь, как те девочки с театрального, которые могут заплакать по щелчку пальцев. Но она не играет. Она верит в каждое слово, которое ей пишут. Сегодня мы читали сводку о подавлении забастовки, и она чуть не расплакалась от гордости за нашу доблестную милицию. Как это возможно? Как можно быть такой слепой?

В гостиной повисла тяжелая пауза. Слышно было только легкое потрескивание виниловой пластинки. Когда Мария Вмутьевна заговорила, её голос звучал непривычно глухо, словно слова приходилось проталкивать через физическую боль.

– Она не слепая, Игорь. Она просто выбрала единственный способ выжить. Способ, который не смогла выбрать её мать.

Мария поднялась, подошла к массивному книжному шкафу и провела тонкими пальцами по корешкам старых, еще дореволюционных изданий.

– Я ведь никогда не рассказывала тебе, насколько мы с Ириной были близки. В начале семидесятых, при короле Фреде, мы были не разлей вода. Она уже тогда была звездой Королевских новостей, а я… ну, ты знаешь, я была при дворе. Мы пили шампанское на крыше Ицхак-Тауэр, обсуждали моду, смеялись над неуклюжими министрами. Ирина была живой. Не функцией, не рупором. Женщиной, которая умела чувствовать правду.

Она повернулась к Игорю. В полумраке гостиной её глаза блестели.

– А потом наступил сентябрь семьдесят пятого. Революция. Улицы Арианска в огне, толпы сносят гербы, стреляют в офицеров. Твой отец тогда буквально вытащил меня с того света, спрятав в безопасном месте. Но Ирина осталась на телецентре. Знаешь, почему? Потому что Тутиков понимал: если в эфир посадить вчерашнего рабочего с винтовкой, народ испугается. Ему нужно было знакомое, успокаивающее лицо. Лицо Ирины.

– И она согласилась работать на них? – нахмурился Игорь.

– Ради Авроры, – тихо ответила Мария. – Девочке тогда было всего несколько месяцев. Ирина думала, что сможет сохранить хотя бы каплю достоинства в эфире. Первые недели новой власти она вела новости. Это была фантастическая, отчаянная эквилибристика. Ей приносили тексты про «расстрелы врагов народа», а она умудрялась читать их с такой интонацией и скорбью, что вся страна понимала: это не правосудие, это бойня. Она не добавляла от себя ни слова, Игорь. Она просто делала паузы там, где они не были прописаны. И её глаза… В них была такая мольба о прощении.

Мария подошла к столику и сделала большой глоток вина, словно пытаясь запить стоящий в горле ком.

– Тутиков пришел в бешенство. Для него это было личным оскорблением. Ему нужна была послушная кукла, а не скорбящая мадонна. Наступил день её последнего эфира. Это было в декабре. Я помню этот выпуск так ясно, будто он был вчера. Ирина должна была зачитать указ о конфискации имущества дворянства и смертном приговоре для нескольких генералов старой армии, которых мы обе знали лично.

Игорь подался вперед, чувствуя, как холод, не имеющий отношения к студийным кондиционерам, заползает ему под рубашку.

– Она знала, что за ней пришли, – голос матери дрогнул. – Еще до начала эфира здание телецентра оцепили. В коридоре перед Шестой студией стояли вооруженные люди в кожанках. Ей прямо сказали: «Прочитаешь с улыбкой – поедешь к дочери. Запнешься – поедешь в подвал».

Мария замолчала, глядя куда-то сквозь Игоря.

– И что она сделала? – почти шепотом спросил он.

– Она вышла в эфир. Камера взяла её крупным планом. На ней были то самое бело-голубое полосатое платье. Она посмотрела прямо в объектив и начала читать. Ровным, мертвым голосом. Она дочитала до списка приговоренных к смерти генералов, остановилась. Повисла тишина. Режиссер кричал в наушник, но она медленно подняла руку, сняла с себя микрофон, положила его на стол и сказала: «Я отказываюсь быть вестником вашей крови. Да хранит Господь Арианскую землю».

Игорь судорожно выдохнул. Для 1975 года, в самом пекле революции, сказать такое в прямом эфире означало подписать себе приговор даже не чернилами, а собственной кровью.

– Красный огонек камеры погас, – продолжила Мария, и по её щеке скользнула единственная слеза. – Двери студии открылись. Она даже не сопротивлялась. Просто встала и пошла к ним навстречу. Она знала, что из этого здания живой не выйдет.

– Но ведь у неё был ребенок… – Игорь потер лицо руками. – Неужели нельзя было проявить милость? Отправить в ссылку?

– Милость? – Мария Вмутьевна издала смешок, похожий на треск ломающегося сухого дерева. – Игорь, ты так ничего и не понял. Приказ о её ликвидации подписывал лично Триан Трианович. Ему доложили, что у неё есть младенец. Знаешь, что он сказал? Твой отец слышал это лично. Тутиков сказал: «Гнилое дерево рубят с корнями. Но если ветку отрезать вовремя и привить к нашему стволу, она даст правильные плоды». Ирину расстреляли той же ночью во внутреннем дворе управления безопасности. А маленькую Аврору забрали в государственный интернат для детей «врагов народа», где из неё годами лепили идеальную, восторженную патриотку.

Мария опустилась в кресло, внезапно показавшись Игорю очень старой и хрупкой.

– Вот почему Аврора такая, Игорь. Это не слепота. Это глубочайшая, вшитая на подкорку психологическая защита. Если она хоть на секунду усомнится в системе, ей придется признать, что система убила её мать. Детская психика просто заблокировала этот ужас, заменив его на абсолютную любовь к Вождю. Она – шедевр Триана Тутикова. Его личный триумф.

В прихожей сухо щелкнул замок входной двери. Тяжелые шаги отца раздались в коридоре.

Мария Вмутьевна мгновенно подобралась, смахнула слезу и привычным жестом поправила шаль.

– Твой отец пришел, – прошептала она одними губами. – Запомни то, что я тебе сказала. Ты играешь с машиной, которая перемалывает людей вместе с их детьми. Не вздумай геройствовать. Читай свой суфлер.

Игорь медленно кивнул. Внутри него что-то безвозвратно надломилось. Он смотрел на закрытую дверь дубового кабинета, за которой сейчас снимал пальто человек, служивший монстру, подписавшему тот самый приговор.

V

Ужин в их семье всегда напоминал хорошо отрепетированный дипломатический прием. Массивный стол из темного дерева, накрахмаленная скатерть, приглушенный свет хрустальной люстры. Когда отец, наконец, вышел из кабинета и занял место во главе стола, звон столовых приборов на мгновение стих.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами стали резче, а глубокая складка на переносице выдавала напряжение долгого дня. Мария Вмутьевна молча передала ему блюдо с запеченной рыбой – негласный ритуал заботы, заменявший им пустые расспросы о настроении.

– Слышал твой вечерний блок, – произнес отец, не поднимая глаз от тарелки. Голос его звучал ровно, но в нем угадывались нотки профессионального одобрения. – Интонации правильные. Ты перестал глотать окончания на длинных числительных. Киронк не лютовал?

– Пытался, – Игорь аккуратно отрезал кусок рыбы. – Но, кажется, мы нашли с ним общий язык. Он требует холодного рассудка, а не слепой веры.

Отец усмехнулся, потянувшись за бокалом с минеральной водой.

– Лир Киронк – умный старик. Он знает, что вера – материал хрупкий. Сегодня она есть, а завтра в магазинах пропадает хлеб, и от веры не остается даже крошек. Государство держится не на восторженных глазах, Игорь. Оно держится на сметах, логистике и дисциплине.

Игорь посмотрел на отца. В его голове всё еще звучал рассказ матери о расстрелянной Ирине Иннес и кровожадном Вожде, подписывающем приговоры младенцам. Но человек, сидевший сейчас перед ним во главе стола, совершенно не походил на палача или фанатика. Он был системным администратором огромного, сложного и вечно сбоящего механизма под названием АНДР.

Отец медленно жевал, а его мысли уже витали далеко от этой уютной столовой. Телевидение, эфиры, красивая картинка – всё это была лишь штукатурка на фасаде здания. Сам же он весь сегодняшний день провел в фундаменте.