- -
- 100%
- +
Часть I. Проба голоса
Глава 1. До эфира
I
Июньское солнце раскалило крышу иномарки так, что воздух над металлом дрожал видимой волной. Внутри работал кондиционер — негромко, ровно, с той уверенной тихостью дорогих вещей, которые не нуждаются в том, чтобы заявлять о себе вслух.
На пассажирском сиденье лежала картонная папка с красным дипломом. «Журналистика». Игорь покосился на неё, потом снова перевёл взгляд на улицу.
Мимо прошли две девушки в лёгких платьях — явно с того же факультета, физически ощутимо потные, с тяжёлыми сумками через плечо. Они что-то горячо обсуждали, не глядя по сторонам. На припаркованную у тротуара иномарку не обратили никакого внимания. Это был отработанный городской рефлекс: в стране, где официально царило абсолютное равенство, чужое богатство полагалось не замечать. Особенно то, которому по всем законам здесь вообще не следовало существовать.
Игорь опустил стекло на два пальца. Снаружи сразу навалился горячий воздух с примесью липового цвета и выхлопа — запах Арианска в июне, неизменный с детства. Над проспектом, на высоте четвёртого этажа, с огромного винилового плаката смотрел Триан Трианович Тутиков. Лидер был изображён в своём неизменном красном галстуке, с указующим жестом в сторону горизонта, где художник поместил вечное солнце революции и ровные ряды новых жилмассивов. Плакат выцвел с прошлого лета — красный галстук приобрёл оттенок варёной свёклы — но никто не торопился его менять.
В кармане завибрировал телефон. Новейшая модель, которую не найти ни в одном магазине «TrianTech».
«Жду в семь. У себя. Будь вовремя».
Отец никогда не подписывался.
Игорь убрал телефон, завёл двигатель. Мотор взял низкую ноту — сдержанную, солидную. Машина тронулась, вливаясь в поток старых грузовиков и разбитых «БАЗов», среди которых выглядела примерно так же уместно, как столовое серебро в заводской столовой.
Впрочем, фамилия Пельмешкин именно туда его теоретически и отправляла. Игорь давно научился об этом не думать.
II
Квартира встретила его тишиной и запахом заварного чая — муарижского, с бергамотом, который мать покупала через знакомых и берегла для послеобеденных часов.
Мария Вмутьевна сидела в гостиной с большим альбомом на коленях — не листала, просто держала раскрытым на какой-то странице с акварелями. Свет из высокого окна падал на её руки, на тёмно-синий шёлк домашнего платья. Она подняла голову, когда Игорь вошёл, и в её взгляде мелькнуло что-то между облегчением и привычной сдержанностью.
— Ты рано.
— Вчера праздновали с курсом. На сегодня сил не осталось, — он ослабил узел галстука, опустился в кресло напротив. — Отец написал. Просит в семь.
Мать закрыла альбом. Этот жест Игорь знал с детства — так она убирала всё личное, прежде чем говорить о делах.
— Волнуешься?
— Немного. Завтра ставят в пару с Авророй Иннес.
Чайник на столике тихо щёлкнул, остывая. Мария Вмутьевна встала, налила две чашки — аккуратно, без лишних движений. Протянула одну сыну и вдруг замерла, держа свою чашку двумя руками, глядя в неё так, будто там было что-то кроме чая.
— Иннес, — повторила она тихо. — Аврора. Надо же.
— Ты её знаешь?
— Её мать знала, — мать опустилась обратно в кресло. — Ирина Иннес. До революции она вела новости на Королевском канале. Настоящая была — понимаешь? Не функция, не голос системы. Женщина. Когда она читала сводки, даже плохие, казалось, что кто-то живой смотрит тебе в глаза и говорит правду. У неё было такое полосатое платье, бело-голубое... — она чуть улыбнулась своим мыслям. — Глупость, конечно, помнить платье. Но помню именно его.
Игорь ждал. Мать говорила о прошлом редко и никогда без причины.
— А потом пришёл семьдесят пятый год, — голос её стал ровнее, суше, как бывает, когда человек пересказывает то, что давно отболело. — Революции нужны другие голоса. Громкие. Чёткие. Ирина была не из таких. Она попыталась остаться собой в эфире — и это стало её приговором. Говорили потом разное. Официально — «не вписалась в новую эпоху».
Пауза. За окном по проспекту прошёл троллейбус, звякнув на повороте.
— А Аврора?
— Аврора выросла в государственном интернате, — просто сказала мать. — Говорят, она искренне верит в каждое слово, которое ей дают читать. — Она подняла взгляд на сына. — Это либо трагедия, либо спасение. Я до сих пор не решила, что именно.
Она сделала глоток чая. Разговор был закончен — именно так, без точки, как всегда у матери: скажет главное и замолчит, давая додумывать самому.
В прихожей послышался щелчок входного замка. Тяжёлые, уверенные шаги — человек, который никогда не ходит тихо, потому что ему незачем.
— Иди, — мать поправила прическу привычным, почти незаметным движением. — И галстук завяжи нормально. Ты знаешь, как он это не любит.
III
Кабинет отца занимал дальний конец квартиры — туда, где заканчивался жилой мир и начинался другой, деловой, пропитанный запахом кожи, орехового дерева и едва уловимого табачного дыма. Звуки проспекта сюда не доходили. Двойные рамы и тяжёлые портьеры делали это пространство отдельным от всего остального Арианска.
Отец сидел за широким столом под единственной лампой с зелёным абажуром. Перьевая ручка двигалась по бумаге размашисто, без остановок — он подписывал документы с той же механической точностью, с какой, наверное, делал всё остальное. На угол стола Игорь положил красный диплом.
Отец не посмотрел на него.
Закончил страницу, отложил ручку, снял очки, потёр переносицу. Только тогда взглянул на диплом — коротко, без интереса.
— Матери отдай. Поставит на полку, — он откинулся на спинку кресла. — Твоё настоящее обучение начинается завтра.
Из верхнего ящика появился серебряный портсигар. Щелчок замка — но курить он не стал, просто держал в пальцах, как держат что-то привычное в минуты, когда нужно думать вслух.
— «АНДР 24» — это не телевидение, Игорь. Телевидение — это развлечение. А это кровеносная система страны. Люди приходят с заводов, стоят в очередях, считают АРы1[1] до следующей получки. Включают телевизор. И вот тут — ты. Твоя задача не в том, чтобы сообщать им новости. Твоя задача — чтобы они выключили телевизор с правильным ощущением внутри. Порядок есть. Всё под контролем. Враги известны.
Он поставил портсигар на стол.
— Тебя поставят с Иннес. Она верит в каждое слово — это её сила и её потолок. Ты устроен иначе. Ты должен понимать механику, а не верить в неё. Понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Нет, пока не понимаешь, — без раздражения, просто констатируя факт. — Поймёшь через год. Главное сейчас — не сомневаться в эфире. Голос, взгляд, осанка. Если в суфлере написано, что сборы ягоды в Виноградской области выросли втрое — ты произносишь это так, будто сам утром собирал эти ягоды. Сомнение — это брак. Его видно сразу.
Пауза. За стеной, в гостиной, мать переставила что-то на столике — тихий звук фарфора о фарфор.
Отец открыл нижний ящик стола и достал небольшую бархатную коробочку. Положил перед Игорем без предисловий.
Внутри на тёмном шёлке лежал зажим для галстука. Белое золото, строгая форма, никаких украшений — только едва заметная гравировка на внутренней стороне, которую нужно было специально наклонить к свету, чтобы прочитать.
— Он держит узел на месте, — сказал отец. — Пусть напоминает тебе о том же самом.
Игорь провёл пальцем по металлу. Гладкий, холодный, точный по весу.
— Спасибо.
— Завтра — строгий костюм, без студенческого. Машина в семь. — Отец уже надевал очки, придвигал к себе следующую стопку бумаг. — Матери скажи, чтобы не сидела допоздна.
Аудиенция была окончена.
Игорь встал, сжал коробочку в руке и вышел. Дубовая дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком — не хлопком, не выстрелом, просто щелчком хорошо подогнанного замка.
Он остановился в коридоре. В гостиной мать снова открыла свой альбом. Из кабинета уже снова доносился тихий скрип пера по бумаге.
Красный диплом остался лежать на столе. Никто из них не вернулся за ним.
Завтра начинался прямой эфир.
Глава 2. Красный огонёк
I
Главный телецентр «АНДР 24» возвышался над проспектом Сентябрьской революции монолитной серой скалой. Это здание, построенное в разгар «Великого подъема» восьмидесятых, должно было символизировать непоколебимость государственной мысли. Его узкие окна напоминали бойницы, а над массивными входными дверями из литой бронзы висел колоссальный барельеф: рабочий и солдат, держащие земной шар, над которым сияла пятиконечная звезда.
Служебный черный седан, присланный за Игорем ровно в семь утра, плавно затормозил у полированного гранитного крыльца. Водитель, молчаливый мужчина в сером костюме, коротко кивнул на прощание. Игорь вышел на утренний морозный воздух, машинально поправив узел темно-синего шелкового галстука. Белое золото подаренного отцом зажима холодно блеснуло на солнце.
Внутри телецентр оказался похож на улей, помещенный в мраморную шкатулку. Вестибюль украшала колоссальная мозаика, изображающая сцену Сентябрьской революции : суровые лица рабочих Ицхак-Града , знамена и, конечно же, возвышающаяся над всеми фигура молодого Триана Тутикова.
Охранник на проходной, изучив новенький пластиковый пропуск Игоря, вытянулся по стойке смирно:
— Доброе утро, товарищ Пельмешкин. Шестая студия, третий этаж. Вас уже ожидают.
Лифт, отделанный шпоном красного дерева, бесшумно вознес его на нужный этаж. Здесь имперский пафос вестибюля сменялся деловой, почти стерильной суетой. По длинным коридорам, устланным ковровыми дорожками, чтобы глушить звук шагов, сновали люди с кипами бумаг. Пахло свежей типографской краской от распечаток суфлера, озоном от аппаратуры и дешевым растворимым кофе. Из приоткрытых дверей монтажных доносились обрывки фраз: «...вырежи этот кадр, тут у губернатора лицо кислое...», «...где хроника из Биранобада?!...».
Игорь толкнул тяжелую звукоизоляционную дверь с табличкой «Гримерная №3».
Яркий свет лампочек, обрамлявших огромные зеркала, на секунду ослепил его. В комнате пахло пудрой и лаком для волос. У дальнего зеркала, отвернувшись к нему спиной, сидела девушка. Две гримерши суетились вокруг нее, поправляя и без того идеальную укладку.
— А я вам говорю, это просто невероятно! — звенел чистый, искренний голос. Девушка говорила с таким воодушевлением, будто зачитывала не сухие цифры, а любовное письмо. — Вы только вдумайтесь: тысяча новых рабочих мест! Завод по производству тракторов в Багне перевыполнил план на двадцать процентов! Это же значит, что в следующем году мы сможем...
Она осеклась, заметив в зеркале отражение Игоря. Гримерши мгновенно расступились. Девушка легко вскочила с кресла и повернулась к нему.
Это была Аврора Иннес.
Вживую она выглядела еще более хрупкой, чем на огромных плакатах, расклеенных по всему Арианску. У нее были огромные, какие-то по-детски распахнутые глаза и безупречная, абсолютно искренняя улыбка. На ней был строгий, но элегантный жакет винного цвета. Никаких дорогих украшений — телеведущая АНДР должна быть близка к народу.
— Вы, должно быть, Игорь Пельмешкин? — она шагнула ему навстречу, протягивая узкую теплую ладонь. — Аврора. Я так ждала нашего знакомства! Главный редактор сказал, что вы — лучший выпускник курса.
— Рад встрече, Аврора, — Игорь ответил на рукопожатие, включив свое фирменное обаяние арианского мажора, но слегка приглушив его до нужной градуса "скромного таланта". — Надеюсь, я не испорчу вам статистику перевыполнения плана. Вы так вдохновенно говорили о тракторах, что мне самому захотелось пойти работать в поле.
Аврора звонко рассмеялась. В этом смехе не было ни капли фальши или телевизионной наигранности. Игорь мысленно содрогнулся, вспомнив вчерашние слова матери об Ирине Иннес. Как могла дочь легенды, расстрелянной этой системой, стоять здесь и искренне радоваться победам режима?
— Ой, перестаньте, — она смущенно поправила идеальный локон. — Я просто читала утреннюю сводку. Знаете, иногда читаешь эти новости и чувствуешь такую гордость за нашу страну! Столько всего строится, столько открывается. А мы с вами имеем честь рассказывать об этом миллионам.
Она произнесла слово «честь» с большой буквы. Игорь посмотрел в ее глаза и понял страшную вещь: она не играла. Она была абсолютно, кристально чиста в своей вере в каждое слово, которое ей приносили на напечатанных листах. Она была идеальным, безупречным инструментом.
— Да, — медленно кивнул Игорь, чувствуя, как холодный металл подаренного отцом зажима касается его груди. — Нам выпала большая честь.
— У нас еще есть почти двадцать минут, — Аврора легко оторвалась от туалетного столика, словно птица с ветки. — Пойдемте, я покажу вам Шестую студию. Она теперь и ваша тоже. Хочу, чтобы вы привыкли к свету, пока там нет суеты.
Они вышли из гримерной и оказались в водовороте телевизионного закулисья. Игорь шел за ней, впитывая атмосферу места, которое отец назвал «кровеносной системой республики». Это была настоящая фабрика, где сырая реальность перемалывалась в гладкий, удобоваримый продукт.
Они миновали просторный ньюсрум — сердце редакции. Десятки журналистов сидели за мониторами компьютеров, стучали по клавишам, перекрикивались через перегородки. Но Игорь, выросший среди высшей номенклатуры, сразу заметил то, чего не видели другие. В этом хаосе была строгая, почти военная иерархия. В дальнем конце зала, за стеклянной перегородкой, сидели трое мужчин в одинаковых серых костюмах. Они не суетились и не кричали. На их столах высились стопки распечатанных сценариев. Это был отдел идеологического контроля. Именно оттуда тексты выходили с красными печатями «Утверждено», превращаясь в непреложную истину.
— Осторожно, — Аврора мягко потянула его за рукав, пропуская мимо запыхавшегося техника с мотком толстых кабелей. — Перед эфиром тут всегда немного нервно. Сегодня мы даем большой блок про новые жилмассивы в Наворске и, конечно, международную сводку.
Она толкнула тяжелую, обитую звукопоглощающим материалом дверь, и они шагнули в Шестую студию.
После гудящего ньюсрума здесь царила звенящая, почти храмовая тишина. Студия встретила их арктическим холодом — мощные кондиционеры работали на пределе, чтобы ведущие не потели под безжалостным светом софитов. В центре возвышался массивный полированный стол в форме полумесяца. За ним — огромный панорамный экран, на котором сейчас была выведена статичная заставка: крутящаяся планета Джингия с обратным отсчётом до эфира по середине.
Напротив стола черными жерлами зияли объективы трех массивных телекамер. Под каждой из них тускло поблескивали стекла телесуфлеров.
— Наше рабочее место, — Аврора провела ладонью по гладкой поверхности стола и заняла кресло слева. Игорь сел рядом. Кресло оказалось неожиданно жестким. — Знаете, Игорь, в университете учат дикции, правильному дыханию, умению держать зрительный контакт. Но никто не учит тому, как справляться с тяжестью этих слов.
Она придвинула к себе папку с логотипом канала и открыла ее. Игорь скосил глаза на первый лист. Текст был усыпан жирными выделениями: «гнусные биранские провокаторы», «очередная победа арианских строителей», «несокрушимая воля Триана Триановича».
— Я всегда прочитываю текст вслух перед зеркалом, — доверительно продолжила она, глядя на бумаги так, будто это были стихи великого классика. — Важно поймать ритм. Когда мы говорим о Биранской Республике2[1], голос должен быть твердым, как гранит. Мы защищаем наш народ даже интонацией. А когда речь идет о стройках… тут нужна гордость. Светлая гордость. Попробуйте. Не смотрите на суфлер как на врага. Пусть текст станет вашими собственными мыслями.
Игорь кивнул, изображая внимательного ученика. Внутри него разливался холод, не имеющий ничего общего со студийными кондиционерами. Он смотрел на эту красивую, умную девушку и понимал: система достигла абсолютного совершенства. Аврору не нужно было заставлять врать. Ей не нужны были кураторы из серого отдела или строгие отцы в дубовых кабинетах. Она сама, добровольно и радостно, перековала свой разум под нужды телеканала.
Двери студии бесшумно распахнулись, и внутрь ворвалась жизнь.
Появились операторы, деловито занимая места за камерами. Подбежал звукорежиссер — молчаливый парень в растянутом свитере. Он быстро пропустил провод микрофона-петлички под пиджаком Игоря и ловко закрепил прищепку на лацкане, чуть ниже подаренного отцом зажима.
— Проверка звука. Раз, два. Скажите что-нибудь, товарищ Пельмешкин, — глухо попросил он.
— Слава АНДР, — ровным, хорошо поставленным баритоном произнес Игорь.
— Уровень отличный, — кивнул звукорежиссер и убежал к пульту.
Аврора поправила свой микрофон, бросила быстрый взгляд в маленькое зеркальце, встроенное в стол, и выпрямила спину. В этот момент она преобразилась. Исчезла милая, немного наивная девушка из гримерки. На ее месте появилось Лицо Республики — строгое, вдохновенное, готовое вести миллионы за собой.
Над центральной камерой зажегся красный предупреждающий сигнал. Из динамика под потолком раздался искаженный помехами голос режиссера эфира:
— Пять минут до эфира. Товарищи ведущие, полная готовность. Суфлеры загружены. Поехали.
II
Красный глаз камеры номер один вспыхнул с безжалостной пунктуальностью снайперского прицела. В ту же секунду в скрытом наушнике Игоря грянули тяжелые, торжественные аккорды заставки — музыка, под которую просыпалась, работала и засыпала вся страна.
— Слава АНДР! Здравствуйте, товарищи. Вы смотрите новости на канале «АНДР 24», — голос Авроры заполнил студию.
Она смотрела прямо в объектив, и в этом взгляде была такая обезоруживающая чистота, что любой рабочий у экрана телевизора в Фанариоте или Омее должен был немедленно отставить тарелку с едой и внимать каждому её слову.
— Сегодня мы начинаем наш выпуск с грандиозных вестей с севера нашей необъятной родины, — продолжала она, и её интонация неуловимо потеплела, словно она рассказывала о личной радости. — В Наворске досрочно сдан в эксплуатацию новый жилмассив для передовиков электронной промышленности. Десятки семей уже сегодня получат ключи от светлых, просторных квартир, построенных благодаря неустанной заботе нашей партии и личному контролю Великого лидера Триана Триановича.
Аврора сделала идеальную, выверенную паузу. В наушнике Игоря сухо щелкнул голос режиссера: «Камера два. Пельмешкин, твой выход».
Красный огонек перепрыгнул на объектив прямо перед ним. По темному стеклу телесуфлера поползли светящиеся зеленые буквы.
Игорь слегка подался вперед, положив руки на полированный стол — жест уверенного, знающего себе цену человека. Он почувствовал, как металл зажима для галстука холодит грудь через тонкую ткань рубашки. «Твоя задача — быть убедительным», — прозвучал в памяти глухой голос отца.
— В то время как наша республика уверенно шагает в будущее, созидая и строя, за нашими южными границами разворачивается совершенно иная картина, — баритон Игоря прозвучал густо и весомо. Он сам удивился тому, насколько властно зазвучал его собственный голос. — Правительство так называемой Биранской Республики продолжает загонять свой народ в пучину экономического кризиса. По данным нашего аналитического центра, инфляция биранского хака достигла исторических максимумов, а на улицах Бир-Куца вновь вспыхивают стихийные протесты, которые жестоко подавляются милитаристским режимом.
Строки на суфлере ползли вверх. Игорь читал текст, который был написан в кабинетах идеологического отдела за несколько часов до эфира. Он понятия не имел, что на самом деле происходит на улицах Бир-Куца. Никто в АНДР этого не знал — границы были на замке, а глушилки исправно резали любые радиосигналы с юга. Возможно, там действительно бушевали протесты. А возможно, биранцы прямо сейчас так же ужинали и смотрели свои собственные, такие же выверенные новости.
Но это не имело никакого значения. Значение имело лишь то, как он это произносил. Игорь на секунду оторвал взгляд от суфлера и посмотрел прямо в черное жерло объектива, выдерживая зрительный контакт с миллионами невидимых граждан. Он вложил в свой взгляд именно то, что требовалось: спокойное превосходство и легкую, почти отеческую жалость к соседям, не познавшим счастья жить при правильном режиме.
— АНДР официально заявляет: мы не допустим, чтобы хаос, царящий у наших границ, перекинулся на земли свободной Арианской земли, — Игорь чеканил слова, как монеты. — Наша Рабочая армия бдительно несет свою службу.
Он закончил блок и чуть отстранился от стола. В наушнике раздался короткий выдох режиссера: «Отлично, Пельмешкин. Иннес, бери тракторы».
Эфир покатился дальше по накатанным, идеально смазанным рельсам. Тридцать минут они с Авророй перекидывали друг другу информационные блоки, как игроки в пинг-понг. Урожаи. Надои. Заседания Верховного Совета. Очередное открытие отреставрированного памятника в Арианске.
Игорь поймал себя на мысли, что внутри него больше нет ни страха, ни волнения. Вместо них пришел адреналин — холодный и опьяняющий. Это была власть. Абсолютная власть над умами. Ему не нужно было командовать дивизиями или подписывать государственные бюджеты, как это делал отец. Достаточно было просто правильно расставить интонации, и миллионы людей завтра пойдут на заводы с уверенностью, что живут в лучшей из стран.
— На этом наш выпуск подходит к концу, — улыбнулась Аврора, и камеры взяли их общим планом. — Берегите себя и своих близких.
— Слава АНДР, — синхронно, в один голос произнесли они.
Софиты погасли. Ослепительно яркая картинка студии сменилась обычным дежурным полумраком.
— Снято. Всем спасибо, — донеслось из-под потолка.
Аврора с шумом выдохнула и откинулась на спинку жесткого кресла. На её лбу блестела испарина, но глаза светились неподдельным счастьем.
— Игорь, вы были великолепны! — она повернулась к нему, срывая с лацкана микрофон-петличку. — Для первого эфира — просто невероятно. У вас такой уверенный голос, как будто вы лет десять уже в кадре сидите.
— У меня был хороший учитель по сценречи в университете, — Игорь дежурно улыбнулся, отстегивая свой микрофон.
Он врал. Его учила не университетская профессура. Его учила сама жизнь в закрытых кабинетах, где слова всегда значили гораздо меньше, чем интонация, с которой они были сказаны.
Игорь Пельмешкин медленно поднялся из-за полированного стола-полумесяца. Красный диплом, оставленный утром в бардачке машины, действительно больше ничего не значил. Настоящий экзамен он сдал только что. И сдал его блестяще.
Дверь студии с глухим вздохом пневматики отворилась, впуская внутрь гул коридора. На пороге стоял Абиджан Ахиломин — главный режиссер эфира. В свои без малого шестьдесят он выглядел как человек, который лично высек из камня здание телецентра, а затем провел в нем всю жизнь, питаясь исключительно аппаратным озоном и стрессом.
Абиджан пришел на только что переформированный «АНДР 24» мальчишкой, в холодном ноябре семьдесят пятого, когда на улицах еще не до конца отмыли копоть Сентябрьской революции. Он не знал, как работало телевидение при Аркиновых, но зато в совершенстве постиг анатомию новой правды. Для него не составляло труда по щелчку пальцев перекроить реальность: если завтра сверху спускали директиву, что лидер Биранской Республики — не кровавый тиран, а заблудший, но стратегически важный союзник, Абиджан мог за один выпуск новостей заставить всю страну в это поверить.
Он подошел к столу-полумесяцу, тяжело опираясь на трость с потертой костяной ручкой.
— Умница, девочка моя, — Абиджан мягко, почти по-отечески коснулся плеча Авроры. — С тракторами дала отличную эмоцию. Народ должен чувствовать, что мы строим, а не просто заливаем бетон.