Эфир строгого режима

Марфуша закинула ногу на ногу и с вызовом посмотрела на земляка.

– А разве нет? Слушай, Вадим, я понимаю – ностальгия и всё такое. Но раз ты наш, объясни мне одну вещь. Вот открыли у нас границы. Выезжай – не хочу, если справки соберешь. Люди едут в Муарижскую Федерацию, в Друссельштейн, где высокий уровень жизни. Почему ты из всех благополучных стран мира выбрал вот это? – она обвела рукой пыльную улицу и плакат местного вождя. – Песок, жара и диктатор в зеленом галстуке?

Вадим ничуть не обиделся. Он неторопливо отломил кусочек принесенной официантом лепешки и отправил в рот.

– Потому что здесь честнее, девочка.

– Честнее? – фыркнул Игорь, вспоминая слова отца о проекте и стабильности. – У них один президент правит уже черт знает сколько лет. У них нищета на окраинах.

– Верно, – спокойно согласился Вадим. – Я уехал из Арианска в девяносто восьмом, в самый разгар Лирской мясорубки. Я видел, как там работает система. В АНДР государство лезет к тебе в кровать, в тарелку и в голову. Если ты не улыбаешься плакату Тутикова, ты – враг народа. Там всё построено на тотальном лицемерии. Вы строите фасады, а за ними прячете страх.

Он допил кофе и поставил чашку на блюдце.

– А здесь… Да, Биран Биранович – диктатор. Да, экономика хромает. Но местной власти плевать, о чем я думаю на своей кухне. Да и в целом плевать на все мои действия! Они не заставляют меня ходить на парады и не проверяют, висит ли у меня в пекарне портрет вождя. Я плачу налоги, пеку свой хлеб, и меня никто не трогает. Бирания не притворяется раем на земле. Она такая, какая есть. Пыльная, шумная, иногда жесткая, но живая. А вы в своей Ариании живете в огромном, красивом театре, где зрители давно стали заложниками труппы.

Вадим поднялся из-за стола, бросил пару десятитысячных купюр за кофе и кивнул им на прощание.

– Удачи с вашим репортажем. Постарайтесь не сильно врать. Хотя бы самим себе.

Он растворился в толпе, оставив съемочную группу в тягучем молчании. Станко сосредоточенно жевал мясо, делая вид, что очень увлечен едой. Марфуша нахмурилась и впервые за день перестала жевать жвачку, глядя на пустую кофейную чашку Вадима.

А Игорь смотрел на залитую солнцем площадь Бир-Куца и чувствовал, как фундамент его уверенности, старательно возведенный отцом, дает очередную, очень глубокую трещину.

IV

Иллюзия «свободной Бирании», о которой так вдохновенно распинался Вадим, дала трещину всего через пару часов, как только солнце начало клониться к горизонту.

Съемочная группа неспешно возвращалась к своему отелю, когда над Бир-Куцем вдруг пронесся низкий, вибрирующий гул, и целые кварталы погрузились во мрак. Уличное освещение погасло, неоновые вывески торговых лавок мигнули и умерли. Сразу же смолкла музыка из репродукторов.

– Что за черт? – Марфуша инстинктивно схватилась за лямку сумки.

– Веерное отключение, – меланхолично отозвался Станко, не сбавляя шага. – У них износ электросетей процентов восемьдесят. Вечером энергию перебрасывают на правительственные кварталы и военные базы. Обычные люди сидят при свечах.

Игорь наблюдал, как расслабленный южный город мгновенно сжимается в пружину. Владельцы лавок с нервной поспешностью начали опускать металлические жалюзи. Из сумерек вынырнул патруль в песчаной форме – уже не те вежливые ребята на машине, а хмурые солдаты с тяжелыми дубинками. Один из них рявкнул что-то на гортанном биранском, ударив дубинкой по прилавку зазевавшегося торговца фруктами так, что несколько спелых плодов покатились по пыльному асфальту. Торговец даже не пискнул, лишь торопливо начал собирать свой нехитрый товар в корзину.

Слова Вадима о том, что местной власти «плевать, о чем он думает на кухне», теперь звучали по-другому. Возможно, в голову здесь действительно не лезли, но лишь потому, что государство предпочитало бить сразу по рукам. Вадим ненавидел АНДР за идеологию, но, похоже, сам насквозь пропитался биранской пропагандой, закрывая глаза на то, что жил в стране, где не хватало мощности даже на то, чтобы осветить столицу.

В их отеле – массивном здании из пористого камня – гулко тарахтел собственный дизель-генератор, поэтому свет в холле горел, хоть и тускло.

Они собрались в номере Игоря. Станко, сбросив влажную рубашку, развалился в кресле с запотевшей бутылкой местного солодового напитка. Марфуша сидела на краю кровати, отсматривая отснятый материал на маленьком мониторе камеры.

– Картинка – огонь, – удовлетворенно бормотала она, перематывая кадры со стариком. – Завтра утром снимем еще пару общих планов с военными патрулями, и можно на самолет. Мой внутренний эстет требует нормального арианского душа, а не этой струйки теплой воды.

Игорь сидел у окна, глядя на темный город, в котором тут и там зажигались желтые точки керосиновых ламп. АНДР не была идеальной. В Арианске хватало своих проблем, бесконечных очередей за импортом и бюрократии, от которой хотелось выть. Но там работали заводы, по расписанию ходили скоростные поезда, а в домах всегда было светло и тепло. Они строили мощную, пусть и тяжеловесную империю.

Он потянулся к тумбочке и нажал кнопку на пульте массивного телевизора. Экран мигнул, выдал порцию статического шипения и сфокусировался на местном государственном канале.

Игорь замер, чувствуя, как губы сами собой расползаются в ироничной улыбке.

С экрана на него смотрело его собственное зеркальное отражение.

В светлой, сверкающей хромом студии за полированным столом сидел молодой биранский диктор. На нем был безупречный, дорогой костюм, белого цвета и темно-красный галстук. Диктор смотрел в объектив с тем самым выражением спокойного превосходства и отеческой жалости, которое Игорь так долго репетировал перед зеркалом в гримерке «АНДР 24».

Станко лениво скосил глаза на телевизор и, усмехнувшись, начал синхронно переводить:

– «…пока наша республика уверенно движется по пути суверенного развития, на севере Джингии разворачивается настоящая гуманитарная катастрофа…»

На экране за спиной диктора появилась картинка. Это был Понтельер – тяжелый промышленный город на западной окраине Арианской области. В кадр попали серые бетонные заборы заводов «TrianTech», закопченные трубы, извергающие дым в свинцовое небо, и вереница уставших рабочих в одинаковых темных куртках, бредущих к остановке троллейбуса под моросящим дождем.

Картинка была обрезана так мастерски, что в нее не попал ни новенький торговый центр через дорогу, ни отреставрированный фасад дома культуры. Только серость, грязь и тяжелый труд.

– О, коллеги работают! – радостно хмыкнула Марфуша, отрываясь от своей камеры. – Узнаю почерк. Камеру чуть снизу взяли, чтобы трубы казались больше, а цветокоррекцию утянули в синий. Классика!

– «…очередной провал плановой экономики режима Тутикова, – продолжал переводить Станко, отхлебывая из бутылки. – Простые арианцы вынуждены трудиться в нечеловеческих условиях, пока верхушка РПТТ продолжает бряцать оружием на наших границах…»

Биранский диктор сделал выверенную, идеальную паузу. Точно такую же, какую Игорь делал, когда рассказывал об инфляции биранского хака. В глазах иностранного ведущего читалась искренняя, фанатичная уверенность в своей правоте. Он продавал своему народу тот же самый товар – стабильность на фоне чужого горя.

Игорь откинулся на спинку стула и тихо рассмеялся. Это был не смех веселья, а скорее нервная разрядка.

Круг замкнулся. Две огромные государственные машины стояли по разные стороны границы и снимали друг друга через кривые объективы. Арианцы пугали свой народ нищетой Бирании, чтобы те не жаловались на цензуру. Биранцы пугали свой народ индустриальным мраком АНДР, чтобы те не жаловались на отключения света.

– Идеальная система, – прошептал Игорь.

– Чего говоришь? – переспросила Марфуша.

– Ничего. Просто подумал, что мы с этим парнем могли бы вести новости в одной студии. Никто бы даже разницы не заметил.

Он выключил телевизор. Темный экран поглотил лицо биранского диктора. В номере стало тихо, лишь за окном мерно гудел генератор. Игорь лег на кровать, закинув руки за голову. Командировка сделала свое дело. Последние остатки юношеских иллюзий испарились в этом душном южном воздухе.

Завтра вечером они вернутся в Арианск. Завтра он сядет в кресло Шестой студии и прочитает свой текст о загнивающем Бир-Куце с такой холодной и блестящей убедительностью, что Лир Киронк будет аплодировать ему стоя.

Потому что теперь Игорь Пельмешкин точно знал: в этом мире нет правды. Есть только тот, кто пишет сценарий.

Утро следующего дня прошло в суете. Марфуша всё-таки заставила их встать в шесть утра, чтобы снять, как хмурые биранские солдаты патрулируют сонные улицы, после чего они побросали вещи в кофры и умчались в аэропорт Бир-Куца.

Биранские пограничники выпустили их так же легко, как и впустили – шлепнули штамп, пожелали счастливого пути и отвернулись.

А вот родной Арианск встретил их ледяным дыханием инструкций.

Самолет авиакомпании «АНДРФЛОТ: Арианские Авиалинии» мягко коснулся бетонки, и уже через полчаса съемочная группа стояла в огромном, отделанном серебристой авиационной сталью зале прилета. Здесь не было хаотичной южной суеты. Пассажиров сразу же выстроили в строгие, извивающиеся змейкой очереди перед кабинками паспортного контроля. Воздух пах озоном, дезинфекцией и легкой тревогой.

Марфуша и Станко, чьи паспорта были пухлыми от командировочных штампов, прошли контроль на удивление быстро. У оператора лишь бегло проверили номера на кофрах с аппаратурой, а Марфуша просто сунула в окошко какую-то красную карточку спецдопуска, пожевала жвачку, кивнула и пошла к ленте выдачи багажа.

Игорь оказался у стойки номер четыре.

За толстым, бронированным стеклом сидел пограничник – молодой, с идеально выбритым лицом и абсолютно пустыми, водянистыми глазами. Его форма сидела на нем так безупречно, словно он в ней родился.

Игорь уверенно протянул красный паспорт. Пограничник взял документ, медленно пролистал его до нужной страницы и уставился в монитор компьютера. Прошла минута. Две. Пять.

Очередь позади Игоря, состоящая из уставших коммерсантов и дипломатов, начала недовольно переминаться с ноги на ногу.

– Цель визита в Биранскую Республику? – наконец произнес пограничник. Голос его звучал глухо через динамик внутренней связи, лишенный любых эмоций.

– Официальная командировка от телеканала «АНДР 24», – Игорь постарался улыбнуться своей фирменной телевизионной улыбкой. – Снимали репортаж для предвыборного эфира.

– Форма 7-Б на вывоз съемочного оборудования и форма 12 на командирование в страну с враждебным статусом.

Игорь выудил из внутреннего кармана пиджака стопку аккуратно сложенных листов с синими печатями и просунул их в узкую щель под стеклом. Пограничник принялся изучать их с такой тщательностью, будто искал в тексте зашифрованные послания.

– В маршрутном листе указано проживание в гостинице «Бир Аль Шарутим», – монотонно констатировал офицер, водя пальцем по строчкам. – Однако штамп о регистрации в Бир-Куце поставлен на два часа позже вашего прибытия в отель. Где вы находились эти два часа?

– Ужинали, – Игорь почувствовал, как воротник рубашки начинает неприятно давить на шею. – Мы просто зашли в кафе по дороге из аэропорта.

– С кем из граждан Биранской Республики вы вступали в неформальный контакт?

– Ни с кем. Мы заказали еду и ушли. Слушайте, офицер, я – ведущий вечерних новостей. Моя смена завтра в прямом эфире, меня ждет руководство. Вы наверняка видели меня по телевизору.

Пограничник медленно поднял глаза от бумаг. В его водянистом взгляде не дрогнуло ровным счетом ничего.

– По телевизору показывают фильмы про космос, гражданин Пельмешкин, но это не значит, что актеры умеют управлять ракетой, – сухо отчеканил он. – Закон о пересечении границы с недружественными государствами един для всех. Назовите адреса, которые вы посещали вне согласованного съемочного плана.

– Я же сказал, никаких адресов. Только промзона и центр, – голос Игоря потерял бархатистость и приобрел стальные, раздраженные нотки.

Позади кто-то тяжело вздохнул, звякнув тележкой.

– Молодой человек, вы можете отвечать быстрее? Люди домой хотят! – крикнул тучный мужчина из очереди.

– Тишину соблюдать, – не повышая голоса, но так, что очередь мгновенно заткнулась, произнес пограничник в микрофон. Затем он снова посмотрел на Игоря. – Гражданин Пельмешкин. У вас в паспорте есть отметка о покупке местной валюты в неофициальном обменном пункте.

– Это сдачу в кафе дали!

Начался бюрократический ад. Пограничник задавал вопросы по кругу. Он заставил Игоря вспомнить, на каком такси они ехали, какого цвета был автомобиль, о чем они говорили с водителем и почему у него на ботинках следы красной глины, если они не выезжали за пределы заасфальтированной столицы.

Игорь стоял перед окошком, чувствуя себя абсолютно голым. Вся его власть, вся его популярность, все связи его отца здесь, перед этим стеклом, превратились в пыль. Для государственной машины он был просто подозрительной единицей, вернувшейся с зараженной территории. Система, которую он защищал каждый вечер, сейчас методично и безжалостно просвечивала его самого.

Допрос длился ровно пятьдесят четыре минуты.

Наконец, пограничник снял трубку стационарного телефона, набрал короткий номер, тихо произнес несколько слов, выслушал ответ и положил трубку. Затем он взял печать, тяжело дыхнул на нее и с громким, как выстрел, стуком опустил на страницу паспорта.

– С возвращением в АНДР. Следующий!

Игорь выхватил паспорт и, не оглядываясь на ненавидящую его очередь, зашагал к выходу. Спина была мокрой.

В зоне выдачи багажа, прислонившись к пустой, уже остановившейся карусели, стояли его коллеги. Станко меланхолично допивал какую-то газировку ядовито-желтого цвета из пластиковой бутылки, а Марфуша листала журнал, громко хлопая пузырями жвачки.

Увидев Игоря, она демонстративно посмотрела на свои массивные наручные часы.

– Ну наконец-то. Я уже думала звонить Ахиломину, чтобы он срочно искал тебе замену. Решила, что ты прямо на границе попросил политического убежища в Бирании из-за их вкусного мяса.

– Очень смешно, – огрызнулся Игорь, поправляя съехавший галстук. – Вы как вообще прошли?

– Как профессионалы, – хмыкнул Станко, закидывая кофр на плечо. – А ты, звезда экрана, наверное, решил права покачать? Сказал ему, что ты – голос нации?

– Что-то вроде того, – мрачно признался Игорь.

– Ошибка новичка, – Марфуша похлопала его по плечу. – Здесь, Игорек, твое лицо на билбордах работает только до тех пор, пока ты не подходишь к кабинке пограничника. Для них мы все – потенциальные шпионы, пока не докажем обратное. Добро пожаловать домой. Поехали в телецентр. Нам еще твою помойку монтировать, чтобы успеть до выборов.

Игорь кивнул, направляясь к раздвижным стеклянным дверям аэропорта. На улице моросил мелкий майский дождь. За гранитными колоннами терминала гудел родной, отлаженный, как часовой механизм, город.

Арианск ждал свой вечерний эфир.

V

16 мая 2010 года. Шестая студия телецентра «АНДР 24».

Холодный воздух кондиционеров приятно холодил кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Игорь сидел за полированным столом, расправив плечи. Справа от него Аврора поправляла бумаги, сверяясь с последними пометками редактора. Она была спокойна, сосредоточена и слегка улыбалась – обычное рабочее настроение перед хорошим выпуском.

В наушнике сухо щелкнул голос Абиджана Ахиломина: – Готовность десять секунд. Суфлеры заряжены. Иннес, начинаешь ты. Дайте хорошую, праздничную картинку. Поехали.

Красный глаз центральной камеры вспыхнул. Зазвучали торжественные аккорды заставки.

– Слава АНДР! Здравствуйте, дорогие телезрители, – голос Авроры заполнил студию, ровный и приветливый. – Вы смотрите вечерний выпуск новостей. Сегодня шестнадцатое мая – день, который определит вектор развития нашей страны на ближайшие пять лет. И мы начинаем с главных событий этой недели.

Камера плавно переехала на Игоря. Зеленые буквы поползли по стеклу суфлера.

– В то время как наша республика демонстрирует уверенный экономический рост, за нашими южными рубежами ситуация продолжает стремительно ухудшаться, – Игорь произнес это безупречным, поставленным баритоном, не моргнув и глазом. – На днях наша съемочная группа вернулась из Бир-Куца, столицы Биранской Республики. То, что мы там увидели, не оставляет сомнений: милитаристский курс соседнего государства привел его к гуманитарной катастрофе.

На панорамном экране за их спинами появилась картинка. Игорь скосил глаза на контрольный монитор.

Марфуша поработала на славу. Цветокоррекция была уведена в пыльные, желто-серые тона. В кадре появилась та самая улица в промзоне. Камера Станко медленно скользнула по облезлой теплотрассе, задержалась на переполненном мусорном баке и выхватила плакат Бирана Бирановича. Новенькая больница из белого камня исчезла, словно её никогда и не существовало – только глухая кирпичная стена и безысходность.

– Инфраструктура Бир-Куца изношена до предела, – продолжал читать Игорь, идеально синхронизируясь с видеорядом. – Местные жители страдают от регулярных веерных отключений электричества и нехватки базовых продуктов. На улицах столицы доведенные до отчаяния старики вынуждены просить помощи у редких иностранцев.

На экране появился крупный план того самого дедушки с велосипедом. Бутылка с ледяной водой осталась за кадром. Зрители видели лишь глубокие морщины, выжженную солнцем кожу и протянутую дрожащую мозолистую руку на фоне проезжающего военного патруля.