К вопросу о проститутках

© Борис Егоров, 2017

ISBN 978-5-4485-0317-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К вопросу о проститутках

Если поглядеть на меня повнимательнее, то можно увидеть еще живое доказательство народной мудрости – чем раньше попробуешь, тем быстрее надоест.

В первом классе я был женат на целой куче советских киноартисток. По-хозяйски целовался с их фотографиями из каталога «Совэкспортфильм» и требовал от них делать бутерброды и чистить апельсины. Помню, старшей и любимой женой была у меня Элина Быстрицкая.

А где-то в классе пятом я очень любил играть в мячик с подругами старшей сестры на Люблинском пруду. Мне очень нравилось при каждом удобном случае залезать на взрослых девушек верхом. В воде не было видно, куда там попадали мои шаловливые ручонки.

Читать я научился в пять лет, глотал книги одну за другой и все подряд. В результате в голове у меня была дикая мешанина из книг пополам с жизненными наблюдениями.

В восьмом, по-моему, классе я приглянулся Лариске из девятого класса. Она подослала ко мне подружку, которая нас и познакомила. И стал я регулярно ходить к Лариске домой.

Нда. Одно дело – развратничать с фотографиями, или бултыхаться в пруду в толпе девушек. А вот один на один… на одну.

Я приходил, мы садились на диван. Я клал ладони Лариске на талию и целовал в губы, двигаясь, как пеликан на рыбалке. Подружка моя была постарше, да и вообще говорят, что дамы раньше, чем мужики, понимают, что к чему. И в один прекрасный день Лариске, по ходу, надоела моя пеликанья любовь. Она схватила меня за руку и сунула ее себе под кофточку – прямо на грудь. Лифчика на ней не было. Свят-свят-свят! Я вырвал руку из-под кофточки, вскочил и возмущенно завопил: «Так ты что – проститутка?!» Лариска оторопела, остолбенела… в общем, охренела. Не найдя, что ответить на мой глубокомысленный вопрос, она по извечной женской манере взяла, да и разрыдалась. А я гордо удалился, чуть не лопаясь от осознания непогрешимости своего облико морале.

Оно все бы ничего. Но в руке никак не пропадало ощущение прикосновения к нежной и упругой девичьей груди. Дома бродил по комнатам, как лунатик. Маманя даже заставила меня померить температуру. Короче, к вечеру мой облико морале рассыпался в труху. Какими только всякими словами я себя ни обзывал!

Примерно неделя мне понадобилась, чтобы Лариска разрешила прийти к ней. Я пришел, как фраер – с цветами и с бутылкой вина. (Вино, помню, от большого ума выбрал самое смертоубийственное – бомбу 0,7 «Вермута» с кривой пластмассовой пробкой за рупь двадцать семь.) Подружка моя вроде отмякла. Мы сели на диван, и я с места в карьер полез рукой под кофточку. БАХ! У меня в голове помутилось, и слезы даже выступили. Такую оплеуху Лариска мне закатила – не каждый мужик так сможет. Я тупо пялился перед собой, мало что соображая. А Лариска вскочила и рявкнула: «Я тебе не проститутка!»

Примерно через месяц мы лежали с Лариской голышом в постели и ухохатывались, вспоминая начало нашего знакомства.

Мораль? А нет тут никакой морали. Сплошная аморалка…

Не знаешь – где найдешь, а где потеряшь…

Вот кто бы мне доходчиво объяснил – как получаются… мнэ-э… человеки, которые не любят детей? Даже тех, в появлении которых на свет Божий они приняли самое что ни на есть непосредственное участие. Уж я молчу про чужих…

Гулял я как-то не помню где и зачем. Под влиянием пива похмельный синдром отступил на заранее подготовленные позиции, и самочувствие у меня было вполне… терпимое. И подошла ко мне дама. Но не с собачкой, а с коляской. Посмотрела мне в переносицу пристально так, и сказала: «Хочешь за пятнадцать минут пятерку заработать?»

Ну, в те времена пять рублей – это было весьма и весьма. Тем более для человека без определенных занятий, внутри которого сидел «аркашка» и требовал все время праздника.

Чисто для проформы я спросил: «Че делать-то надо?» Дама мне вполголоса: «У меня живот прихватило. Терпежу никакого не хватает. Постой с коляской, я в туалет сбегаю». Ну, дело житейское, тем более, что я был польщен таким доверием: «Беги, конечно. Пока в штаны не навалила». А она так криво ухмыльнулась, и сунула мне пятерку: «Это чтоб ты не сомневался». Деньги-то я взял, но у меня сразу зашевелилась внутрях какая-то непонятка. Но еще больше я удивился, когда, машинально провожая даму взглядом, увидел, что она запрыгнула в троллейбус.

Где-то через час я перестал себя утешать всякими фантазиями. Передо мной конкретно встал извечный русский вопрос – что делать? Насчет того, кто виноват – это я отложил на потом.

Была у меня боевая подруга, имеющая маленького ребенка-пацанчика. Вот к ней я и приперся вместе с коляской.

Олька сначала просто охренела. А потом хренела дальше – уже со словами: «Я всегда знала, Боренька, что ты ебанутый. Но… не до такой же степени, мать-мать-перемать! Мало мне своего, так ты еще одного приволок неизвестно откуда!»

Ну, я Ольку знал хорошо, поэтому просто подождал, пока она пар спустит. А потом занялись делами. Оля вытащила пацана из коляски, раздела. По одежке определила, что родители – небедные. А я изучал свидетельство о рождении, которое лежало в коляске под пацаном.

А дальше… Дальше мне пришлось поселиться у Ольки. Она ржала: «Ведь никак тебя уговорить не могла. А тут – сам попросился!»

Мальчишка оказался очень классным. Говорить еще не мог, гугукал только. Но все понимал, век воли не видать. Я расшерстил свою сберкнижку, распланированную до весны, поставил на кадык прищепку, и Ольку затерроризировал насчет бухла.

А на трезвую голову закрутилась в башке мысль – надо как-то официально все это улаживать. Пусть родители подписывают отказ в мою пользу, я, хрен с ней, на Ольке женюсь, и утихомирюсь. Буду пацанов растить-воспитывать.

Нашел я координаты папаши, позвонил. Когда до этого мужика дошло, о чем речь – ох, он и завопил! Долго орал. Но, уж когда я материться начал не менее громко – тогда он утих. Согласовали рандеву.

Около Солянки было местечко – там мы встретились. Приехали они на новой «шестерке». Да, они. Мужик суровой внешности, и та самая дама, скорбная животом (я сразу, не смотря на косметику, определил, что ей стучали по голове).

Первый вопрос у мужика был: «Где мой сын?» В общем, беседа была хрен поймешь, на что похожа. Короче, дело было так. Пацан всю ночь кричал, не давал папе спать. И он от большого ума сказал жене-маме: «Зря я на тебе женился, хрен теперь поспишь спокойно. Выгнать вас обоих, что ли?» А жена с устатку все восприняла буквально. И настолько у нее мозги перестали работать, что она ничего умнее не придумала, нежели спихнуть коляску с ребенком первому попашемуся идиоту.

Потом, уже по дороге к Ольге, я у папы поинтересовался: «А ты уверен, что через полгода опять сына кому-нибудь не отдадут?» Он помотал головой: «Ко мне мать приезжает из Домодедова. Будет жить у нас. Она порядок наведет».

Ольга была в печали, мне тоже как-то не по себе было. Забрали родители своего пацана. А мы с Олькой надрались, как два поросенка. Потом утром я собрал вещички и вернулся… на круги своя.

Первое время я позванивал папаше найденыша. А потом перестал…

Кто из нас бандит?

Этот поп чуть меня до кондрашки не довел. Не, из рассказов Шукшина я знал уже, что попы – они тоже интересные бывают. Типа, на нормальных людей похожие. Но этот, извините за выражение, батюшка…

Я не стал заходить в поселковую церковь – дождался попа около его дома. Координаты мне дал наш бригадир. Раньше здесь, у этого отца Романа, иконы брал Брюхан, но он спалился с ширевом, и поехал на принудлечение. Поэтому меня и послали.

Для начала пастырь овец заблудших с полчаса мне мозги выносил, сочувственно объясняя, что не знаком ни с какими Брюхановыми, и что он, упаси Боже, никогда и не думал даже посягать на имущество храма Господня. А в конце торжественно благословил меня и предложил исповедоваться и покаяться в своих грехах.

Опять я вспомнил Шукшина, огляделся по сторонам и сказал: «Слышь, попяра! А ежли я, к примеру, счас тебе в лоб закатаю? Естественный отбор произойдет не в твою пользу, мля буду». Поп внимательно посмотрел мне в глаза, тоже огляделся по сторонам и мотнул головой: «Ну, заходи тогда. Дарвин…»

Роману этому было на вид лет тридцать. И, судя по его аппетиту, ему не долго оставалось до габаритов попа с картины Перова «Чаепитие в Мытищах».

То ли батюшка заскучал по свободному общению, то ли его насторожила перспектива естественного отбора – не знаю. Но он скомандовал своей попадье – или кто она там была – накрыть стол и отправил ее в церковь.

С товаром разобрались быстро. Поп мне – рюкзак с досками, я ему – деньги. Потом сели… трапезничать.

Я в те времена водку пил очень редко – жизнь у меня и так нескучная была. Роман выставил для меня тогдашнюю новинку – советское баночное пиво «Золотое кольцо». От баночки были! Жестянка такого веса и толщины, что, по мне, такой банкой можно было запросто отключить оппонента. Ежли по башке стукнуть. А пиво, помнится – бурда бурдой. Ну, да и хрен с ним.

Сам Роман пил водку – часто и стаканом. Причем внешне он не менялся, только морда багровела все больше и больше.

Ну, а потом, слово за слово, начался разговор. Я Роману задал вопрос, который давно меня интересовал: «Рома! Мне вот хрен с тобой, что ты… мнэ-э… постоянно посягаешь на имущество Божьего храма. У нас ведь сейчас как – у кого что есть на работе, тот то и тащит домой. Мне другое любопытно. С какой рожей ты в церковь заходишь? Как у тебя язык поворачивается благословлять от имени Бога прихожан твоих, а? У тя совесть, как таковая, имеется вообще-то? Кошмары по ночам не мучают, нет?» Роман залпом выдул стакан водки, проглотил, почти не жуя, здоровенный ломоть сала. Ткнул пальцем в потолок: «Хороший вопрос! А почему она должна у меня быть – эта самая совесть? Именно у меня! Ни у кого нету, а я вот такой недоделанный, Богом обиженный, должен совесть иметь!» По ходу, этот вопрос действительно был неприятным для моего собеседника. Потому, что дальше он вообще заревел, как медведь весной: «Последние времена настали! У кого совесть есть – у того дети голодные сидят! Сам-то ты – кто? Бандитствуешь, а мне про совесть говоришь?»

Я кинул в попа надкушенную редиску: «А ты меня с собой не равняй! Кто из нас больше бандит – история рассудит, твою мать! Я у бабки пенсию не половиню – в обмен на уверения и обещания счастливой загробной жизни! Я на себя овечью шкуру не натягиваю, когда из дома выхожу! Какой есть – такой и есть везде. И дома, и на улице, и в ментовке…» И я заткнулся, сам на себя удивляясь – и че это я разошелся?

А Рома, бедолага, вертел глазищами и дышал, как только что спасенный утопленник. Потом схватил со стола бутылку, допил из горла и махнул рукой: «Все. Иди отсюда. С Богом…» И смачно плюнул прямо на ковровую дорожку.

Бригадир мне вставил очередной втык: «Хлыст, вот сколько раз тебе говорить – не лезь не в свое дело! Опять мне надо человека искать. Роман тебя видеть больше не желает. А у меня надежных-непьющих раз-два и обчелся. Кого теперь к нему посылать?»

Убить или не убить – вот в чем вопрос…

Мля впору хыть и на самом деле с выпивкой завязывать. На каком-то по счету – не предскажешь – стакане обязательно начинается ревизия проклятого прошлого. Типа, а прав был, или не прав, а вот сейчас как бы поступил.

Темное это дело, однако, на мой взгляд. Когда был молодой, на тех, за кем жмурики были, смотрел с очень сложным чувством. Тут было и непонимание, и какое-то презрение, хрен поймешь. И любопытство – типа, как ему теперь спится. Да и опаска была – вот он на меня смотрит сейчас, а хрен его знает, чего у него на уме. А сам я о таком даже и не помышлял. Считал, что отмудохать до потери пульса, ну, поломать чего-нито в конструкции – это в порядке вещей. А убивать – это уже к одиннадцати туз. Перебор, в смысле.

Потом повзрослел малость. Посмотрел, как выглядят мертвые друзья. Девочку семилетнюю, изнасилованную и убитую, пришлось однажды помогать собирать по частям. Да и самого несколько раз пробовали на тот свет отправить по беспределу. И куда-то у меня гуманизм уполз. На задворки души. И совесть меня потом совсем не мучила, и спал я спокойно, никто мне не снился – весь в белом за окном, и манит меня за собой…

Разговоры вот на эту тему – не любил. Один орет: «Какой тут может быть базар? Если не я его, тык он меня. Тут уж как карта ляжет». Другой умничает: «Не ты ему жизнь дал, не тебе ее и забирать!» А потом у этого умника гопники режут жену, и он идет на вокзал, где кучкуются бичи. И из «Сайги» делает там маленькое кладбище.

Это я к тому, что, в основном, умничают по этому поводу те, кого лично проблема не коснулась.

Но, с другой стороны, жизнь такие варианты подкидывает – только репу чешешь. Знал я одного пастора-баптиста. К Богу он пришел на зоне – червонец тянул. А там постоянно приезжали баптисты по тюремному служению. Ну и остановился мужик, оглянулся. И завязал… мнэ-э… с темным прошлым.

А пока этот новообращенный лосиживал, такой же крендель, как он, убил на воле его сестру. И публика ждала, что, когда баптист откинется, первое, что он сделает – это за сестру выпустит кишки тому ухарю. Ан нет. Он его по-христиански простил. Только попросил на глаза не попадаться.

Баптиста этого все дружно запрезирали. Не знаю, что у него было внутри, но внешне ему было на всех чихать. Он занимался служением в доме молитвы для всех народов.

Сейчас, когда я сам встал под Божью руку, все равно, думаю, не хватило бы у меня смирения простить убицу близкого человека. Оно конечно, дело не в нем, прощение это нужно самому, для духовного роста. Дык живем-то мы – не на облаке. Я, стал быть, буду духовно расти, а рядом со мной детей убивать будут? В жопу мне такой рост, пардон.

Малость путано получилось, ну, дак кто захочет, тот поймет. Придет время, и Господь разберется с каждым отчетом, который мы Ему будем давать. И решит – кому куда. Аминь.

Тернистый светлый путь

Понедельник. Проснуться-то я проснулся. И давно уже. Но продирать глаза, а, тем более – вставать – совершенно как-то не хотелось. Я прекрасно помнил, что в пятницу вечером, насмотревшись летающих тарелок, я клятвенно обещал своей гражданской жене Лизе, что в понедельник я, кровь из носу, устроюсь на приличную работу с приличной зарплатой. Лиза в очередной раз мне поверила, и выходные дни прошли в праздновании начала новой жизни. С молчаливого неодобрения жены…

Да не. Устроиться на работу – это я проблемой не считал. Все дело в том, что там, где платят приличные по нашим временам деньги, надо было ходить на работу каждый день. А это как-то не совмещалось у меня в голове с понятием счастливой семейной жизни.

Ну, хрен с ним. Встал я. Оделся. Пошел, промыл глаза – че-то плохо открывались. Жена уже ушла на работу, так что на пиво просить было не у кого. Да она бы и хрен дала. В общем, собрал я документы и пошел – на работу устраиваться.

Вторник. Проснулся я в общаге автобазы. В комнате, кроме меня, было еще трое обормотов. Вроде знакомых. Они сидели за столом, лечились. Один увидел, что я очнулся, и махнул рукой: «Айда!» Ну, раз приглашают…

После первой взгляд у меня малость прояснился. Гляжу – че-то у всех кентов морды в синяках. Да и свое рыло как-то странно болит. Ну, разгадки долго ждать не пришлось. Один из кентов – то ли Митя, то ли Леха. А может, и Валера… Короче, он говорит: «Борян, твою бабу надо на Ближний Восток отправить, порядок там наводить. А здесь – изолировать от общества».

Слово за слово – картинка боль-мене сложилась. Вчера вечером они принесли меня ко мне домой. И сообщили жене, что обмывали мое устройство на работу. Теперь, типа, я не хвост собачий, а рабочий по уходу за животными секции копытных Московского зоопарка, во! И зарплата у меня будет охрененная просто – аж целых семьдесят пять рублей. В ответ на это жена сходила на кухню и вернулась, держа в одной руке деревяшку, которой тесто катают, а в другой – которой картошку толкут. И этой самой древесиной она погнала нашу компанию до первого этажа – сами мы жили на пятом.

Где-то через неделю я устроился составителем поездов с зарплатой двести пятьдесят рублей и бесплатным билетом. Пришел клеить разбитый горшок. А дверь мне открыл какой-то крендель в очках: «Вам кого?» Я ему так мягко: «Хрена моего, в натуре!» И тут появилась Лизавета: «А-а, пришел! Секунду подожди». И вынесла мне сумку с моим барахлом.

Вот так и живем. Только соберешься на светлый путь вступить – какая-нибудь падла очкастая все обгадит. Плюнул я тогда на составление поездов, сказал сам себе – да задавитесь вы своей зарплатой, и ушел обратно в зоопарк – зверей объедать…

Страсти и мордасти

По ходу, прав был дядя Миша, бакенщик на пенсии. Сидели мы с ним как-то на берегу Иртыша, и он мне сказал: «Для нормального человека водка – штука полезная. А бывает, что голова от рождения слабая, так тогда лучше к водке и близко не подходить. С ним-то – хрен бы с ним. Вокруг люди страдают, вот в чем беда». Я, помню, хмыкнул: «Дядь Миш, если голова слабая – как он сообразит, что она у него слабая? Он и слушать никого не будет». Дядя Миша согласно кивнул: «Это точно. Вот в том и беда. Ну че, пошли еще накатим, пока солнышко не село?»

Это я к чему вспомнил? Да вот к чему. Шел я как-то по Кузьминкам. Куда и зачем – не помню. Но поддатый – это точно. Навстречу идет дама. Я на нее как глянул – так внутренне и скончался. Красивая до обалдения. А главное, что меня убило – это натуральность красоты. Ни помады, ни туши всякой. Дама эта тащила увесистую сумку, ее малость перекосило, но один хрен было видно, что фигурка по красоте не уступает мордашке.

Ноги у меня малость запутались, и я понял, что уже иду вслед за красоткой. Догнал, отобрал сумку. И сразу сказал: «Да не ори, не ори. Не нужно мне твое барахлишко. У меня просто врожденная аллергия. Плохо мне делается, когда вижу женщин с тяжелыми сумками». Она так неуверенно улыбнулась: «А далеко нести-то…» Я мотнул башкой: «Ну вот тем более».

Странное дело – по виду в ней не было ничего иностранного, но звали ее – Фатима. Шли-шли, трындели о том-о сем. И в конце концов пришли в Текстильщики, почти ко мне домой, только на параллельную улицу. Фатима вдруг остановилась: «Дальше я сама». А я от большого ума и слушать ее не стал: «Пошли, пошли».

Заходим во двор. За столом мужики козла забивают. И один из них встает и идет к нам. Как у Василь Палыча Аксенова – «возмущенные глаза, морда вся в яичнице». Кстати, вот у него эта самая морда была явно азиатская. Подходит этот пудель – и что б вы думали? Не, я многое могу понять. Потом выяснилось, что был муж Фатимы. Ну, увидел ты жену с другим мужиком. Так с ним сначала и разберись! А этот крендель без слов – тресь! – Фатиме по личику. На ногах она устояла, только пару шагов назад сделала. Ах, твою мать-мать-перемать! Я, конечно, уже догадался, что этот хмырь ей не чужой. Но мне уже было все по барабану. И кто он есть, и что за столом еще десяток мужиков. Сумка сама выскользнула из руки, и начал я этого Отеллу окучивать. Тогда я был кмс по боксу в полном, можно сказать, расцвете сил. Лупил я его от души, не давая упасть. Помню, в глазах – сиреневый туман, и убить его хочется. Как-то со стороны в голове слышалось – «Борян! Борян! Завязывай! Убьешь ведь!» Слышать-то слышал, но продолжал дубасить. Но – опять, как в песне – «мне кто-то на плечи повис». С трудом опилки в голове улеглись на место, и я обнаружил, что на одной руке висит Фатима, а за шею меня держит бывший одноклассник Саня – мы с ним вместе в боксе начинали. Саня увидел, что я мал-мала очухался, отпустил меня: «Совсем охренел? За что ты его так? Это ж его баба!» А от этих слов у меня опять… сиреневый туман. Ну, Саня меня знал, поэтому сразу отскочил в сторону: «Да иди в жопу! Долбанутый…»

А дальше… дальше хренотень пошла сплошная. Как в мыльной опере. Я уговаривал Фатиму пойти рука об руку в светлое будущее. Мужа ее поуродованного грозно предупреждал – типа, пальцем тронет, дык я его всех родственников вырежу до седьмого колена. Страсти, короче, и мордасти. А потом окончательно протрезвел и почувствовал себя самым последним мудаком.

«Как пить дать, от рождения у меня голова слабая» – подумал я, махнул рукой и пошел домой. Там у меня под диваном было припрятано…

О вреде кокаина

Были когда-то и мы рысаками. В том смысле, что когда-то я был вице-президентом торговой фирмы. Сам я себя называл зампредседателя артели, что временами бесило президента. Чем торговала эта фирма? А я хрен ее знает. Меня в туда не допускали. Да я и не рвался особо, потому, как знал, что начальный капитал у фирмы появился от «Спортлото». Кто в курсе – тот поймет мою скромность.

В мои обязанности входило – встречи с деловыми партнерами, объяснение особо непонятливым, что 90-е годы прошли, а паяльники и утюги никуда не делись. Но все было очень интеллигентно, в хороших ресторанах и элитных саунах. А еще я должен был обеспечивать бесперебойную поставку кокса для президента. У него были причины ждать пулю в лоб, или мину в тачке. А водка его не успокаивала, а наоборот. Он хватался за ствол и пытался начать зачистку потенциальных киллеров с ближайшего окружения. А вот с кокса он не буянил.

Дисциплина в офисе была почти казарменная. В девять утра все собирались на летучку. Малейшее опоздание по любым причинам немедленно каралось и морально и материально. Сотрудники получали инструкции и клизьмы, потом расходились по рабочим местам.

Полюбить деньги, или их количество у меня так до старости и не получилось. А, кроме могучей зарплаты, нич-чего хорошего или интересного в моей работе не было. Стало мне все это надоедать. А я ведь с детства был человек простой. Почти, как Надежда Константиновна Крупская. Или – грузинский князь…

В общем, заявился я на очередную летучку на полчаса позже. Ввалился в кабинет, молча уселся в свободное кресло и протяжно, с завыванием, зевнул. После минутной тишины президент спросил: «Борис Федорович, мы вам не мешаем?» Яду в голосе было – всю округу потравить можно. Но у меня-то по жилкам гулял антидот – «Арарат» пятизвездочный. Я помахал ладонью: «Нет-нет, что вы. Продолжайте».

Видели вы, как работает сломанный огнетушитель? То пеной забурлит, то захлебнется и квакает что-то невнятное. Вот так и президент. Потом до него дошло, что своим непонятным извержением он роняет свой авторитет крутого. Нажал кнопку и завопил: «Охрана!!!» Влетели два быка – которых я на работу и брал. Президент ткнул пальцем в мою сторону: «Взять! В подвал его! До особого распоряжения!» Быки сразу выпали в осадок. По опыту совместной работы они знали, что, если меня по балде не стукнуть капитально, то взять и в подвал – оно не так уж и просто.

А у меня начался припадок. За шестьдесят четыре года жизни их бывало штук десять. Общий смысл припалков таких – свободу Юрию Деточкину!

Что дальше было в многострадальном офисе – можно посмотреть в плохих криминальных сериалах.

Самый юмор был – это когда по иронии судьбы мы с президентом оказались в одной палате. У меня было сотрясение мозга и поломанная рука. А у него, кроме сломанных ребер – не знаю, сколько – башка была пробита. (Это он в меня выстрелил, я капитально огорчился и автоматом для варки кофе треснул его по чану.)

Короче, разошлись в конце концов мирно. И обоим на пользу пошло. Президент, как мне девочки рассказывали, соскочил с кокса и стал потише на летучках. А я с тех пор никогда не ввязывался в деятельность, которая мне по жизни не интересна.

Что называется, мордой об стол…

В молодости я часто путал влюбленность в женщину с обычным чувством голода, с теоретическим обоснованием – типа, пора уже и жениться, или просто – с состоянием кота, когда он себе яйца лижет.

Вот и в тот раз. Вернулся я в Москву после очередного полевого сезона. Растолкал по углам банки с икрой, набил холодильник балыками, развесил по всей квартире гирлянды настоящей каспийской воблы. Сходил в сберкассу, снял с книжки налички и пустился на поиски приключений в пучинах разврата.

Как и где мы пересеклись с Лялей – я, естественно, не помню. Но в конце концов она оказалась у меня дома. По ее рассказам, работала Ляля модельером-конструктором. Начинала она свою карьеру моделью, но – «ты, Боря, себе и представить не можешь, какой там ужас творится! Стоит только по деловым соображениям переспать с одним начальником, как все остальные в очередь становятся! Как будто это в порядке вещей. А пользы для меня – никакой! В ресторане поужинать – я всегда найду, с кем. Мне продвижение нужно было, а все эти мышиные жеребчики только обещаниями отделывались. И грошовыми подарками…»