Там, на Угрюм-реке

Как и рассчитывали, вышли на девятую магистраль: просека с затёсами пересекала наш путь под острым углом, мы свернули на неё. Теперь мы точно знаем, что до лагеря нам осталось около семи километров, дойдём. Местность слегка всхолмлённая, попадаются небольшие подъёмы и спуски, гривки, болотинки. Один из ручьёв образовал широкую долину, заросшую карликовой берёзкой. Когда мы к ней подошли, то сначала даже не поняли, что за белая река пересекла нам путь – плотный туман тонким слоем заполнил низину широкой лентой. Славка как шёл впереди, так и погрузился в туман, а я остановился вверху, на берегу – интересно было смотреть, как по поверхности тумана движется лошадиная голова, а всё остальное, в том числе низкорослый Славка, скрыто в белой пелене. Наконец они «выплыли» на другом берегу, и в молочную реку окунулся и я.

А сумерки понемногу сгущаются, хотя дорогу мы ещё видим, глаза привыкают к темноте. И тут раздался выстрел – наши беспокоятся, дают знать, где находятся и что беспокоятся. А осталось совсем немного, но мы тоже ответили выстрелом, пусть знают, что мы рядом. Минут через двадцать вышли к костру, подвели к дымокуру и «беглецов» – но что с них возьмёшь? Они себя виноватыми не чувствуют. Олег на ночь привязал их к деревьям, они сытые, переживут. Ну, а мы ужинали, рассказывали, как искали лошадей и как нам дико повезло. День, конечно, для работы потерян, его не вернуть, на новое место будем переезжать завтра.

– 10 —

И опять пошли трудовые будни: рейсы, связки, переходы. Понемногу обрастаем бородами, об кусты, ерник и сучки рвётся наша одежда, дубеет кожа на лицах и на руках, всё остальное тело плотно закрыто одеждой, иначе кровососущие заедят. С работой дошли до самой «вершинки» Нижней Тунгуски, расположились табором на левом её берегу. Река здесь совсем узкая, мы её перешагиваем одним шагом: раз! – и ты уже на другом берегу великой реки. Славка, как только пришли на место, пошёл рыбачить, река хоть и узкая, но попадаются глубокие ямки, есть шанс покушать рыбки. И правда, вернулся уже в темноте, принёс каждому по хариусу, засолили, завтра съедим.

На следующий день мы со Славкой совершили «выдающийся» рейс – увидели исток Нижней Тунгуски. Маршрут сложился так, что, стартуя утром на левом берегу и не пересекая реки, вечером мы оказались на её правом берегу, то есть обошли её исток. В середине маршрута нам попалось болотце, мы его прошли, но русла, даже маленького ручейка, в нём не было, вот из этого болотца, значит, и вытекает великая река. Я в пикетажке так и записал: «исток Нижней Тунгуски» и отметил координаты. Может, мы со Славкой первые, кто здесь побывал (кроме рубщиков, которые провели здесь профиль), места здесь совершенно нехоженые, как говорится – не ступала нога человека.

А между тем заход наш приближается к концу, подобрали уже и вторую заброску продуктов, и её доедаем. Я вполне освоился с работой, всё у меня получается, набираюсь опыта, от ежедневной ходьбы накачиваются ноги.

Со Славкой, с напарником, мне крупно повезло, у нас сложились такие крепкие отношения, какие могут сложиться только при совместной трудной работе. Он мне сразу понравился – невысокий, коренастый, рыжий и кудрявый. Теперь я уже знаю про него кое-что, на перекурах рассказал. Родом он из Ростовской области, из Батайска, из донских казаков, вот оттуда, видимо, его смелость и отчаянность. Семья была большая, в шестнадцать лет Славка ушёл из дома (просто ушёл – и всё!) и с тех пор скитается по Советскому Союзу, а сейчас ему двадцать шесть. За это время он успел два раза посидеть понемногу: то за драку, то за воровство, уже три года, как осел в Сибири. Работать в экспедиции ему нравится: обут, одет, кормят, есть хоть тряпишная, но крыша над головой, работа, конечно, тяжёлая, но, с другой стороны, можно поохотиться и порыбачить, а для него охота пуще неволи. Зимой хуже – надо где-то жить, и самый лучший вариант – устроиться куда-нибудь в кочегарку. Такова судьба всех бичей, так здесь называют сезонных рабочих.

Я на него гляжу и удивляюсь: после работы вечером все мечтают поваляться под дымокуром и отдохнуть, а он попросит у меня карту посмотреть, есть ли где поблизости речка или озеро, и уходит с ружьём, если есть хоть час светлого времени.

На днях он после переезда на новое место тоже собрался поохотиться, в четырёх километрах от нас кучка небольших озёр, должны утки быть. Я ему говорю:

– Компас хоть возьми!

А он:

– На фиг он мне, всё равно не умею пользоваться.

И ушёл. Утки на озёрах, видимо, были, потому что несколько выстрелов до нас донеслось, но потом небо потемнело, пронёсся шквал ветра, и началась гроза. Сверкали молнии, лил дождь, мы, конечно, спрятались в палатку и переживали, как там наш Славка? Когда дождь кончился, было уже совсем темно. Мы периодически кричим, чтобы Славка нас услышал и взял направление, но далеко, не слышит. Потом услышали выстрел и стали кричать все хором, чтобы погромче. Видимо, он всё-таки услышал, потому что следующий выстрел прозвучал уже поближе. Тут уж мы стали кричать почти непрерывно и через какое-то время и его крик услышали. Так он на наш голос и вышел: весь мокрый насквозь с ног до головы, рыжие кудри прядями свесились и прилипли, но вид бодрый, неунывающий. Достал из рюкзака двух уток, нам работа – щипать их, опаливать, потрошить. Костёр мы раскочегарили к его приходу хороший, он аж готов залезть в него, до того промок и замёрз. Тут же у костра стал переодеваться в сухое, сам что-то рассказывает, и вдруг в костре как жахнет взрыв! Все аж присели. Это патрон из славкиного кармана упал в костёр, когда тот переодевался, и взорвался. Мы к нему:

– Ну-ка проверь патроны, может, ещё рванёт?

Проверил, ещё два подобрал около костра, остальные в наличии, мы вздохнули свободно. Уже часов в двенадцать только легли спать, но ничего, утром, как обычно, пошли в рейс.

16 августа мы этот заход закончили, запланированную работу выполнили и 17‑го с утра двинулись на базу, в Токму. Утро выдалось солнечное, настроение у всех выше некуда – увидим людей, расслабимся, отдохнём. Перед отходом я поставил свой дырявый сапог на пень (весь заход так и проходил в дырявом сапоге с мокрыми ногами) и сфотографировал на память – хороший снимок вышел!

До Токмы 14 километров, шли сначала по профилю, потом вышли на охотничью тропу, по ней совсем хорошо идти, и к обеду мы были на месте:

– Здравствуй, славное стойбище Токма!

Это в местной газете мы вычитали такое выспренное обращение, оказывается, на этом месте испокон веков было тунгусское стойбище, сейчас стало село. Тунгусам (эвенкам) при советской власти построили рубленые дома, но они всё равно ставят во дворе конические чумы и летом живут в них.

– 11 —

Мы опять расположились на поляне аэродрома, парни стали ставить палатку, а мы с Вилем пошли в контору отчитываться о работе и закрывать наряды. Все были на месте, и Крисан, и Зуевский, и женщины-камералки обрадовались нам, ведь все переживают за полевиков, которые скитаются по глухой тайге, всякое может случиться (и случается). Да и работу мы выполнили быстро, это очень хорошо, надо до холодов постараться закрыть всю площадь. Вместе с Зуевским, нашим главным геодезистом, мы подсчитали объём выполненных работ, вышло неплохо, норму перекрыли почти в три раза, значит, и заработок будет неплохой, а это немаловажно: романтика романтикой, а деньги получить приятно. Я особенно доволен – такой классный турпоход совершил, да ещё за него деньги немалые получу. Вот работку нашёл!

Следующий заход наметили дня через два, будем отрабатывать юго-восточный угол площади, а пока отдохнём и будем собираться, затариваться.

Пока мы были в конторе, наши разбили лагерь, наварили макарон по-флотски (это любимая вилева еда, он готов есть их хоть каждый день), скинули с себя таёжное рваньё. Всех, конечно, интересует, что мы заработали, услышали прикидочные цифры – остались довольны.

Кроме нас, на поляне народа немного, в основном все в тайге. Появились ещё двое новеньких: молодые парни, им всего по 18 лет, из Тулы, приехали искать таёжной романтики. Забегая вперёд, сразу скажу, что один из них, Витя, в первом же заходе разрубил топором ногу, его вывезли вертолётом в Киренск, и никто его больше не видел. А второй, Генка Огородников, длинный такой, с виду хиляк, но настырный, старательный, отработал этот сезон в отряде гравиков, приехал и на следующий год и показал себя неплохо – окреп, натаскался. Вот тебе и «тульский самовар», как его сразу прозвали.

Ещё в экспедицию прилетел Паша Пентин, техник-гравиметрист («гравик», так мы их зовём), но я с ним только мельком успел познакомиться, он уводил свой отряд в тайгу. Паша мой одногодок, он, как и я, только что отслужил армию, но он успел до армии закончить геологоразведочный техникум и немного поработать в этой экспедиции, такого специалиста здесь очень ждали: осень не за горами, а гравиразведки ещё очень много, пока всего один отряд работает.

Пока отдыхали и собирались, мы неожиданно попали на свадьбу. Наша кладовщица Зинаида Павловна (все её зовут просто Зинка-бичиха) решила устроить свадьбу со своим «возлюбленным» Генкой, рубщиком просек, он как раз с напарником тоже вышел на базу. Водки в магазине нету, но Зинке, видимо, лётчики привезли несколько бутылок, и вот они объявили о своей свадьбе. Она сшила себе белое кисейное платье, приладила фату на голову, с утра ходит накрашенная и гордая.

Всё началось чинно и благородно: уселись на поляне, открыли банки тушёнки, маринованных огурцов, компотов, налили по первой в эмалированные кружки, другой посуды не имеется. Роль тамады сразу взял на себя наш Алик Светлолобов, он здесь самый красноречивый – встал в театральную позу, одну руку завёл за спину, другой поднял свою кружку и выспренно провозгласил:

– Без базара, сегодня, бля буду, незабываемое событие – свадьба наших лучших корешей: Зинаиды Павловны и Генки…э-э, ладно, просто Генки. Желаем вам любви и куль червонцев, век воли не видать!

После этих слов он картинно выкинул левую руку из-за спины, в ней оказался завёрнутый в крафтовую бумагу небольшой букетик простеньких полевых цветов, по берегу Непы нарвал, и, изобразив галантность, протянул невесте:

– Что за свадьба без цветов? Пьянка, да и всё!

Все одобрительно зашумели: «В цвет сказал!» – а Славка даже попробовал продолжить Высоцкого: «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты!», но в общем гвалте замолк, всё равно не слышно.

Много не говорили, ораторов больше не нашлось – выпили за молодых и сразу стали кричать «Горько!», а потом повторять и повторять. Получилась самая настоящая пьянка – шум, гам, тарарам. Зинка перепилась больше всех, фату она потеряла, да и вообще, вскоре все, кажется, и забыли про свадьбу, начался пьяный базар про тайгу и просеки, про медведей и заработки, про всё, кроме свадьбы. Зинке взбрело в голову пойти в контору и пригласить начальство, она залезла в дюральку, чтобы переплыть на другой берег, оттолкнулась от берега, но её качнуло, лодка перевернулась, и наша Зинаида Павловна, невеста в белом кисейном наряде, плюхнулась в воду. Воды неглубоко, она барахтается в воде, поднимает муть со дна, матерится. Люди и на том и на этом берегу смотрят, смеются, Генка-жених подбежал, давай её вытаскивать, урезонивать:

– Зинка, пойдём, люди кругом смотрят.

А Зинка открытым текстом на всю вселенную:

– Да пошли они все …тра-та-та-та-та!

Для меня такие сцены впервые, ну что ж – познаю жизнь. Я этой пьянки удачно избежал, с утра ушёл с Вилем в контору, специально, чтобы не тянули за рукав к столу. Я выпить, конечно, могу, но в этой гулянке участвовать не хотелось.

Назавтра все мучаются с похмелья, но водки достать негде, так что бичи варят чифир (крепкий чай), им раскумариваются. Опять все собрались у общего «стола» (вокруг костра), травят всякие были и небылицы. Зинка рассказала, как они с подругой ходили на танцы, ещё там, в городе:

– Пошли, мы, значит, с Зойкой в Дом культуры, у нас там по выходным всегда танцы. Всё нормально, танцуем, и кавалеры нас приглашают неплохо. Мы поддатые немного, по стакану красного пропустили перед танцами – какой дурак трезвым на танцы пойдёт? Короче, танцуем, всё хорошо. И уже вечер в самом разгаре, можно сказать, мы довольны, только во время танго я чувствую, у меня – дзинь! – лопнула резинка в трусах. Вот чёрт, что делать? Трусы вниз поползли. Тогда я посильнее к своему кавалеру прижалась и веду его в самую толпу, в самую гущу, а он рад-перерад, лапает меня по всему периметру. Чувствую, трусы всё ниже и ниже, наконец, упали на пол, я через них переступила и повела парня в другую сторону. Музыка закончилась, все ушли с круга, а посередине лежат розовые женские трусы. Что тут началось! – свист, крики, кто-то выбежал и пнул их, запинали куда-то в угол. После танцев я Зойке призналась, что это у меня авария случилась, вот уж мы нахохотались!

Мы тоже смеялись от души над Зинкиными приключениями, да и ещё всяких историй, смешных и грустных, наслушались в этот день. Но закончилось это застолье не очень весело – «молодожёны» рассорились из-за чего-то, Зинка развязала свой язык, стала Генку обзывать, он тоже парень простой: схватил дрын и огрел её по бочине. Зинка взвилась как тигрица, подскочила, задрала подол платья перед всеми, тычет пальцем в ляжку:

– Всё! Синяк одиннадцать на пять, я тебя посажу, все свидетели! Все видите?

Все видят, но смеются, знают, что всё это несерьёзно, такие конфликты среди бичей не редкость.

– 12 —

А наш отряд между тем готовится ко второму заходу, лето не бесконечно, а работы ещё много. Сейчас мы пойдём отрабатывать юго-восточный, самый удалённый край площади. Опять мы получили продукты, теперь не только Виль, но и я участвую в расчётах, вникаю во все тонкости. Я взял на складе новые сапоги, но уже за свой счёт, спецодежда даётся на сезон только одна. Сапоги я взял резиновые, в них лучше, кирзачи в постоянной мокрети расползаются очень быстро. Продуктов взяли на две недели, половину возьмём с собой, а вторую половину надо забросить вертолётом. Но с вертолётом затык – пока не дают, нет свободных. А ждать нам некогда, время уходит.

Договорились с Зуевским, что мы уходим работать, а как появится вертолёт, он забросит наши продукты на берег Нижней Тунгуски в определённую точку, обозначенную на карте. Здесь очень важно правильно определиться на местности, не выбросить в другом месте, а то будем потом искать.

22 августа наш отряд в полном составе опять уходил из Токмы. Мы уже немного пообтёрлись, не те зелёные новички, что были раньше, покидали базу сдержанно-уверенно, со знанием, что нас ожидает. Путь у нас неблизкий, восемнадцать километров, нам надо выйти на перекрёсток 5‑й магистрали с 8‑м профилем, это пикет «№ 84».

Весь день шли. Попадались ручьи, заболоченные места, чащоба, как-то пробирались и продирались, особо подозрительные места обходили стороной. Днём на речке Большая Тира остановились пообедать, лошадей расседлали и пустили пастись, трава здесь хорошая – ох, как они на неё набросились. Хорошо и мы отдохнули, а к вечеру пришли на место, на свой пикет. Пикет стоит очень удачно, буквально в ста метрах течёт небольшая речушка Гулакан, и трава на ней есть, есть что лошадям покушать. Разбили лагерь, поужинали, наметили маршруты на завтра и расползлись по спальникам.

Опять начались трудовые будни. Опять мы со Славкой разматываем нитку из спидометра – меряем тайгу, опять делаем пикеты, берём отсчёты по прибору, ломимся сквозь чащу, утопаем во мху на болотах.

Дома, уже зимой, мне никак не хотели верить, что я каждый день разматывал по двадцать километров ниток по тайге и бросал их, не сматывал назад, пока я не показал фотографию, на которой видно, как из ящичка в моей руке тянется нитка и скрывается вдали. Поверили.

В этом заходе мы попали на детальный участок: здесь профиля пробиты не через 4 километра, а через 2, и пикеты ставятся не через 500 метров, а через 250, то есть сеть пикетов получается гуще. Я так понимаю, что это наиболее перспективный участок на нефть, и поэтому его надо разведать более тщательно, детально. Ну, а у нас за счёт этого получаются более короткие петли, всего 16 километров, а не 20. Но и дни укорачиваются, приходится поднажимать, чтобы успеть завершить маршрут засветло. В этот раз с нами нет Бельчика, его хозяин-тунгус ушёл с ним в тайгу готовить своё зимовье к зимней охоте. Но Славка ружьё всё равно берёт в рейс, иногда встречаются рябчики, они глупые птицы – рассядутся и не улетают, только посвистывают, их и без собаки легко добыть.

В работе дни пробегают быстро, но ещё быстрее тают продукты, этому помогает и непогода – два дня пришлось просидеть из-за дождя, поливал не переставая. Прошло восемь дней, и у нас почти всё кончилось, а до заброски своей мы ещё не дошли, на пару дней не хватило. Мы с Вилем помозговали, и вырисовалось такое решение: надо после маршрута кому-то сбегать на Нижнюю Тунгуску и принести немного продуктов, чтобы дотянуть эти два дня. «Кому-то» получается мне, моя петля ближе. Значит, мне и идти. Так и порешили.

Я с утра запасся фонариком, а компас у меня всегда с собой. Утром в рейс вышли пораньше, но всё равно рано закончить не удалось, солнце уже начало склоняться к верхушкам деревьев. Плохо, что у нас стоянка почти в двух километрах от конечного пикета, ближе не нашлось воды. Замкнув петлю, мы со Славкой разошлись: он пошёл на табор, а я за продуктами на Нижнюю Тунгуску, до неё шесть километров. Представляя, как я буду возвращаться в темноте, я наказал, чтобы Славка протянул за собой нитку из спидометра до самого лагеря, я буду идти перпендикулярно, на неё наткнусь и по ней приду к палатке.

Больше часа шёл я до Тунгуски: торопился до темноты успеть найти продукты. Сначала по магистрали вышел в долину речки Хаил, потом вдоль неё спустился к Тунгуске, как раз на стрелке обозначено место заброски продуктов. Всё оказалось классно, Зуевский не промахнулся: горка продуктов, накрытая брезентовым плащом, красовалась на большой травянистой поляне на самом берегу реки. У меня сразу подпрыгнуло настроение – нашёл! При последнем свете угасающего дня я накидал банок в рюкзак, отсыпал сухарей, всё снова накрыл и рванул обратно, пока чуть-чуть что-то видно. Ещё среди продуктов было несколько писем, в том числе одно мне, но я не стал читать, терять время, дорога каждая минута.

Стемнело очень быстро, я зажёг фонарик, свечу под ноги, но это плохо помогает, скорость моя сразу упала, иду очень осторожно. С фонариком, с одной стороны, хорошо, но с, другой стороны, видно только под ногами, а вдаль – абсолютная чернота. Это меня и подвело, я незаметно ушёл в другой распадок, ответвляющийся от Хаила. Иду, вглядываюсь, жду, что выскочу на нашу магистраль, а её всё нету и нету. Сверил по компасу направление – иду намного правее, почти на 90 градусов. Тогда я и понял, что свернул в другой распадок. Прикинул по карте, где я примерно нахожусь – лагерь от меня почти на севере, чуть левее, я так и пошёл, напрямик.

Терять мне теперь больше нечего, темнее уже не будет, так я уселся под лиственницей и стал читать письмо из дома, это так приятно – получить письмо. Прочитал – и пошёл дальше. Взошла луна, стало чуть виднее, хотя бы силуэты деревьев просматриваются, я фонарик убрал. Глаза постепенно пообвыкли к темноте, иду потихоньку, руки стараюсь держать перед собой, чтобы глаза защитить от веток. Иногда спотыкаюсь о колодины, падаю, но падаю мягко, смягчаю руками, да и мох мягкий, не на камни падаю. Иду, слежу за временем, а по времени рассчитываю и расстояние, прикидываю, когда я выйду на линию профиля, где натянута нитка.

Уже почти в двенадцать часов ночи я упёрся в нитку, почувствовал её натяжение и остановился, расчёт оказался правильным. На сердце сразу стало радостно, теперь-то я уж точно дойду. Взялся одной рукой за нитку и двинулся потихоньку вдоль неё. А вскоре услышал крики наших – ждут, подают сигналы. Я тоже прокричал, но не знаю, услышали ли. Да я вскоре и сам пришёл, никто не спит, ждут меня. Как приятно после ночных скитаний оказаться у костра! Конец темноте, конец одиночеству и всем страхам! Это можно почувствовать только, когда сам испытаешь. Я снял рюкзак, отдал письма Вилю и Валерке и продукты Олегу – теперь у него есть из чего варить. Консервные банки все оказались помятые, сухари раскрошились – это когда я падал-кувыркался, в рюкзаке всё помялось, но ничего, съедим и так за милую душу.

А на следующий день я впервые увидел медведя. Мы шли со Славкой по профилю, он впереди с топором и прибором, а я за ним, иду со спидометром, тяну нитку. Только перешли небольшой ручей, стали подниматься по склону распадка – и нос к носу столкнулись с медведем, он шёл навстречу по нашей просеке. Славка его увидел на какое-то мгновение раньше и сразу среагировал, заорал на него со всей силы, не помню что, но точно – матом. Бедный медведь со страху одним прыжком развернулся и как дал стрекоча обратно, вверх по склону, только задница замелькала между деревьев. А мы рассмеялись и пошли следом, нам надо продолжать работу. Медведь был небольшой, молодой ещё, наверно, потому мы и столкнулись с ним, что он шёл и за шумом своих шагов нас не слышал. А вообще-то, если медведь услышит человека, он уходит, его и не увидишь, это Славка меня так просветил.

Буквально через день Славка опять встретил медведя, но уже без меня. Он под вечер решил сбегать на Нижнюю Тунгуску порыбачить, до неё всего километра три. Ушёл, а не прошло часа, вернулся, рассказывает:

– Иду я, значит, по профилю, ни о чём таком не думаю, а в одном месте заросли какие-то густые: и ольшанник, и пихточки молоденькие. Что-то они мне не понравились – сумрачно, дико. Я остановился и услышал какую-то возню в этих зарослях, будто кто-то продирается. Стал смотреть, вглядываться и увидел – метрах в двадцати от меня медленно так идёт огромный медведь, если ему встать на задние лапы, то я топором до его башки не дотянулся бы. Вот это влип. Но меня он вроде не видит, идёт не ко мне, а поперёк моего пути. Я, не разворачиваясь, стал пятиться потихоньку, пятиться, разворачиваться боюсь, говорят, что медведь со спины нападает, а как удалился, что медведя видно не стало, развернулся и как драпанул! Ну её к чёрту, эту рыбалку.

Посмеялись мы, и Славка с нами (теперь-то смешно, а каково тогда было?), поговорили о медведях, о разных случаях. Баек о медведях в народе ходит много, если всем верить, то в тайгу шага не шагнёшь. Виль у нас самый опытный, уже шесть лет работает в экспедиции, и ничего: жив-здоров, до сих пор медведи не съели. Он нам сказал, что нападение медведя на человека – большая редкость, он, как и всякий зверь, человека боится и, услышав, уходит. И медведица уводит своих медвежат, если почует человека, так что надо в тайге больше шуметь – это лучшая защита.

У нас в отряде есть карабин, старенький, кавалерийский, но мы его в рейсы не берём (лишний груз), а таскает его каюр, если что – пугануть косолапого, чтобы лошадей не напугал. А стрелять по медведю – лучше не стрелять, не такие уж мы охотники, можем ранить – ещё больше проблем будет.

– 13 —

Медведи медведями, а работа работой, если за каждым кустом медведя ждать – много не наработаешь. У нас и без медведей трудностей хватает: ежедневные маршруты по этой глухой тайге, по болотам, по марям, ежедневная и ежеминутная борьба с гнусом, к которому невозможно привыкнуть. Ближе к осени не стало жары и исчезли пауты, зато всё больше и больше становится мошки, этой мелкой твари, которая норовит залезть в любую щель: под обшлага рукавов, под воротник, в голенища сапог и разъедает тело до крови. Материмся, но терпим, раз выбрали такую работу.

Между тем наступил сентябрь, мы заканчиваем второй заход, остался последний рейс, как раз и продукты заканчиваются, тютелька в тютельку рассчитали. В Токму мы выходить не будем – далеко от неё ушли, а выйдем на подбазу, её устроили на берегу Непы, где впадает река Сухукон, там есть зимовье.

6 сентября мы со Славкой отправились в этот последний рейс. Утро пасмурное, тихое, какое-то гнилое, и что-то радости даже не было, что заканчиваем работу. Идём, меряем профиля, берём отсчёты по барометру, ставим пикеты – всё как обычно. Не прошли и полпетли – стал накрапывать дождь, потом всё сильнее и сильнее. Дожди и раньше нас заставали в маршруте, но пройдут и перестанут, а этот и не думает кончаться, да к тому же стало заметно холодать. Плащей у нас нет, так что промокли мы довольно быстро, а потом и замёрзли. Идём, почти бежим, чтобы хоть чуть-чуть согреться, но на пикетах, пока ведём наблюдения, опять замерзаем. А самое главное – замёрзли руки. Надо делать записи и в пикетажном журнале, и в рабочем, а пальцы не слушаются, не держат карандаш. Я уж и колочу руки друг о дружку, и тру их, и засовываю под мышки, а когда захочу пописать, мочусь на них, чтоб тепло зря не пропадало – каждая запись даётся трудом неимоверных усилий. Казалось, этот рейс не кончится никогда, и, когда мы всё-таки пришли к палатке, мы были просто полуживыми – мокрыми и синими от холода. У костра отогрелись, обсушились немного (дождь так и идёт), поели и сразу завалились спать.