Стены учили молчать. Она поёт, чтобы ты забыл, как звать на помощь

На экране телефона застыло непрочитанное сообщение от Сони: «Они уже тут. Ты где?» Вита молча убрала телефон. Она была там, где и должна быть, — у окна второго этажа, откуда видно весь двор. Ей не нужно было никуда бежать. Её уже не забирали. Ни летом, ни на праздники, вообще никогда.

Здание интерната будто не стояло, а врастало в землю. Каждый вечер Вита чувствовала, как оно тяжелеет, будто тянет к себе всё плохое, что было в этом месте, и делает это своей плотью. Она стояла у окна и смотрела не на двор, а на фасад: на то, как тени ложились не по правилам. На втором этаже, где по плану не было окон, иногда прорезалась узкая тёмная щель — будто кто-то приоткрывал ставню и тут же прятался обратно. Стоило моргнуть — и щель исчезала.

Холод полз по спине не от ветра, а изнутри, как будто сама школа пускала его по венам. Вита прижимала ладони к стеклу, чтобы почувствовать твёрдость, но стекло казалось тёплым, будто здание дышало сквозь него. Её глаза — один голубой, второй тёмный — на секунду зацепились за фасад, и в этом различии ей вдруг почудилось объяснение всему: один глаз искал логику, второй уже знал, что здесь ничего не бывает просто так. Но она не стала об этом думать. Не хотела.

Двор гудел: машины, чемоданы, прощальные крики, плач первоклашек. Но звук шёл будто сквозь вату: он не отражался от стен, а глох в них, как будто здание жадно втягивало голоса и оставляло себе. Павел Игоревич стоял у ворот — спокойный, высокий, в классическом костюме с бабочкой. Вита машинально скользнула взглядом по его ногам: носки сегодня были разного цвета — один синий, другой бордовый. Дети смеялись над этим, но сейчас эта нелепая деталь казалась единственной нормальной вещью во всём дворе. Как будто, пока носки разные, мир ещё держится.

Соня встала рядом, не трогая Виту, — просто чтобы быть рядом. — Пойдём, а то каша совсем остынет. Вита не двигалась. Ей казалось, что, если она отойдёт от окна, здание поймёт, что она сдалась, и начнёт действовать смелее.

В столовой запах подгоревшей каши оседал на языке, густой и липкий. Вита водила ложкой по тарелке, прислушиваясь не к словам, а к звукам: к скрежету металла, к шелесту одежды, к шагам, которые в этом здании не затихали, а тянулись, как эхо. Её горло пересохло, и каждый глоток чая царапал его изнутри. Она не ела — только двигала еду по тарелке, чтобы никто не спрашивал, почему она не ест.

Дни складывались в один длинный коридор, тягучий и липкий, и каждый оставлял в Вите крошечную трещину. На уроке истории она смотрела на доску, а видела только пятна мела. В висках стучало, и каждый стук был похож на: «Тебя не забрали, тебя не забрали». Когда прозвенел звонок, она выдохнула так громко, что соседка по парте покосилась на неё.

После уроков они шли по коридору, и Вита снова почувствовала это: стены будто сужались. Не физически, а как будто пространство решало, сколько воздуха оставить людям. На стене была царапина — глубокая, до самой штукатурки. Вита провела по ней пальцем, и под ногтем осталась белая пыль. Холод от стены передался пальцам, и по руке пробежала дрожь. Она хотела отдёрнуть руку, но не смогла: пальцы будто прилипли к этой царапине, как к улике.

— Не трогай, — тихо сказала Соня. — Тут всё какое-то… неправильное. Вита кивнула. Она и сама это чувствовала.

Приближалась линейка, посвящённая Дню знаний. Девочки быстрыми шагами удалялись из коридора школы, приближаясь к выходу. Напоследок Вита зыркнула в окно первого этажа, будто всё ещё надеялась на чудо. Но чуда не было. На дворе уже не осталось ребят — все разошлись по комнатам, куда и направлялись подруги. Они жили в самом изящном здании: внешне его можно было спутать с пятизвёздочным отелем. Девочки уже не придавали значения этой роскоши — они стремились быстрее зайти в комнату, запереть замок и не возвращаться в учебное здание.

Пробираясь по этажам к своей комнате, они не заметили ничего нового: мимо проплывали всё те же коридоры, застеклённые двери, жилые этажи. Но в какой-то момент семиклассники громко и эпично обсуждали школьные байки. Мимолётно девочки расслышали про призраков, духа школьной столовой и кровавой уборщицы — это показалось им забавным. Ребята всегда старались скрасить свои дни в стенах школы: истории плавали от поколения к поколению.

Что-то заставило подруг задержаться на этаже и послушать дальше. Как вдруг мальчик, больше похожий на преподавателя, начал историю про проклятую землю школы, про то, что в школе звучит песня и кто услышит её до утра — не доживёт. Все рассмеялись, а мальчишка весь порозовел от стыда. Тогда он не заметил, что не у всех слушателей история вызвала смешливую реакцию: Вита и Соня стояли с ужасом на лице. Они давно выросли из всего этого, но школа выводила их на эмоции даже в таких ситуациях.

— Вы что, решили втиснуться в весёлую группу семиклассников? — прозвучал до боли знакомый голос сзади.

— Не кричи, Лёв. Видишь, девчонки решили с ними вызвать призрак кровавой уборщицы, — с иронией произнёс не менее известный голос.

Девочки быстро пришли в себя, развернулись и увидели знакомые на всю школу лица двух парней. Один был низенький, с видом человека, у которого слишком высокое эго. Второй — симпатичный, высокий парень, не менее умный, но старающийся скрыть это за гримасами и масками. Оба казались весёлыми, лёгкими на подъём — из тех, кто прикроет, если это понадобится.

— Смотри, чтобы в будущем твой призрак не вызывали, — с насмешкой произнесла Соня, обращаясь к парню повыше.

— Вы что, потерялись в трёх шагах от комнаты? Что вы забыли у этих сказочников? — это сказал Тим. Он и правда был очень умным, но на чувства людей не всегда обращал внимание, выбирал себя в сложных ситуациях, предавал каждого, кроме своей компании. — Вам давно пора собраться: мероприятие меньше чем через десять минут!

Все ещё раз кинули взгляд в комнату к семиклассникам, но те уставились на них и всем видом показывали своё недовольство. Вита быстро захлопнула дверь, и они быстрыми шагами удалились на этаж выше. Комнаты старшеклассников находились на пятом этаже каждого корпуса. Этаж выглядел как домашняя гостиная. Комнаты девушек и юношей были расположены друг напротив друга. Вита и Соня жили в номере 595, а мальчишки — в 596. Комнаты были одинаковыми: оранжевые двери, ручки, покрытые серебром; минимализм показывал статус каждого ребёнка. Школьники уже знали, что, окончив учреждение, они окажутся при деньгах, в хороших вузах.

Приблизившись к своей двери, девочки глянули на мальчишек: те хихикали и, стараясь сдержаться от заливного смеха, выглядели подозрительно. Соня не придала этому значения. Резко открыв дверь, она увидела мальчика: он тихо свисал с потолка и не подавал признаков жизни, кровь капала с его ботинок, уже образовав большую лужу в коридоре.

— Артём, ты сам будешь всё это убирать! — вдруг прошипела девочка, но мальчик продолжал безжизненно висеть.

— Тём, это правда не смешно… Или ты слазишь, или я зову Павла, и тогда… — Вита не успела договорить, как мальчишки залились истеричным смехом; лица их были похожи на переспелые сливы.

До торжественного открытия учебного года оставалось минут пять. Девочки со злостью переступили через кровавую лужу на полу и разошлись по гардеробным. Через минуту каждая повесила на плечо эмблему школы и, немного припудрившись, вышла. Мальчишка, который ровно секунду назад висел над их дверью, уже вовсю смеялся и протирал пол первой попавшейся тряпкой. Это был симпатичный парень — полная копия Сони: те же черты лица, рост, цвет глаз и волос. Они были двойняшками и последними близкими людьми, которые остались друг у друга.

— Это что, моя рубашка? — громко вскрикнула Вита. Мальчики засмеялись ещё громче.

Их радость и улыбки быстро пропали, как только по громкоговорителю прозвучал звонкий мужской голос: «Просьба ученикам пройти в большой зал!» Ребята без энтузиазма двинулись к выходу.

Большой зал был очень светлым, с большими панорамными окнами. Около них располагались статуи, изображающие известное всем: «Не слышу зла, не вижу зла, не говорю зла». Паркет, покрытый лаком, сверкал от лучей солнца, пробивавшихся в осеннюю атмосферу комнаты. Школьники выстраивались по классам; у каждого на лице сверкала улыбка — возможно, это была маска печали, но детский смех был слышен с каждого угла и эхом проносился до учительской стороны. Учителей было немного, все были улыбчивы и добродушны; они стояли напротив классов и тихо обсуждали каждый своё. По центру стояло уже знакомое лицо: директор бурно о чём-то спорил с преподавателем по географии Александром Владимировичем.

Ребята забежали в зал. Тёма, быстро найдя класс глазами, показал: «Идите за мной». Они встали в небольшую колонку своего класса, и Павел радостно начал речь:

— Большой зал — это место, где встречается радость и тоска, первый и последний звонок. Мы рады, что проходим этот путь с вами! — заученные с годами слова вылетали из его рта и эхом проносились между рядами школьников. — Первоклассники, вы начинаете…

Вита вдруг перестала слышать его слова — они сливались в одно. Она быстро подняла взгляд на Соню: та с ужасом смотрела на неё, не понимая, что произошло. Обернувшись по сторонам, они заметили ужасное: некоторые дети с непониманием смотрели в пустоту, другие с ужасом зыркали по сторонам, стараясь прекратить дикую головную боль, которая мимолётной поселилась в каждой клеточке. Вита повернулась в сторону мальчиков и, не обнаружив их, со страхом посмотрела на Павла Игоревича. Директор продолжал произносить свою речь как ни в чём не бывало. Резко обрушившаяся тоска свалилась на головы детям, путая их сознание; в их глазах читалось только одно: «Посмотрите же на меня, мне больно».

Резкий толчок. Вита уставилась на директора и ощутила тепло солнечных лучей, пение птиц, утреннюю росу и добрый взгляд Павла. Он смотрел на неё и что-то говорил, но слова больше не складывались в предложения. Вита впала в истерическое окоченение, шум стих, и она услышала лёгкую мелодию — ту, что напоминала детскую колыбельную, обработанную под фильм ужасов. Девочка зажмурилась.

Открыв глаза, она стояла в том же зале, с теми же людьми, но мальчиков так и не обнаружила. Сердце бешено колотилось. Она почувствовала, как кто-то взял её за руку. Это была Соня: девочка была напугана не меньше, в её глазах застыли слёзы.

Несмотря ни на что, они выстояли всю торжественную часть, выслушав, как для них важна учёба и государственные экзамены. Мысли стали приходить в порядок, и, как только директор окончил и отправил всех на обед, они резко сорвались с места, но не успели сделать и шагу.

— Стоять! — произнёс звонкий, но совсем не злой голос. — Девочки, у вас всё хорошо? — Павел был намерен узнать, что за сцена случилась посреди огромного зала, наполненного детьми.

— Мама не приехала, я сошла с ума в этом дурдоме — всё лучше некуда! — ехидно ответила Вита, постаравшись резко выйти из зала, но Павел схватил её за руку.

Соня молча наблюдала за происходящим, лишь слегка улыбнувшись, когда подруга решила поставить директора на место. Павел лёгким движением руки приказал ей идти на обед, продолжив разговор с Витой:

— Ты слишком тревожная, — произнёс ласково он.

— Да что ты, пойду к ребятам, повеселюсь и совсем позабуду о Инге, — Вита уже без иронии начала кричать на учителя. — Если ты не забыл, твоя родная сестра скинула меня на тебя и не соизволила появиться даже летом!

Глаза Виты не дрогнули, разговоры о родителях уже давно не вызывали у неё чувств. Павел же смутился: он не привык к тому, чтобы его отчитывала племянница в его же здании. Он онемел и не придумал ничего, кроме того, чтобы обнять девочку.

После напряжённого разговора с дядей Вита отправилась к Соне. Она не знала, где мальчики, где подруга, просто шла в комнату, как будто понимала — разгадка там. Оказавшись около номера 595, она опустила ручку двери, и что-то очень родное пробралось в её сердце. Заходя, она почувствовала запах свежих булочек и апельсинового сока. За столом сидели все: Соня, Тёма, Лев, Тим. Впервые за много месяцев она ощутила себя дома, захотела находиться в этой комнате. Ребята сбежали с торжества, чтобы накрыть стол и в дружной обстановке отметить начало кошмара.

Приблизилась ночь. Небо было невероятно красивым. Засмотревшись на него, Соня уснула в мгновенье. Вита осталась: ей нравилось наблюдать за звёздами. Случайно опустив свой взгляд вниз, она заметила до боли знакомую женщину у ворот школы. Это была её мать.

Преподаватели интерната сидели за круглым столом столовой, как вдруг с потолка на них свалилось что-то большое, страшно изуродованное.

— Вот тупица, без фантазии! — тихо прошипела рыжая девочка, снимающая всё это на телефон.

Учитель по географии, резко выпрыгнув из-за стола, побежал за помощью. Остальные в онемении смотрели на тело мальчика, нависшее над их вишнёвым пирогом. Но среди них оказался проверенный временем человек: это был самый взрослый преподаватель в интернате, лет 70. Его дисциплиной было не что иное, как безопасность жизнедеятельности. Он спокойно взял своими морщинистыми руками кусок пирога и, тихо покусывая, улыбался, поглядывая то вверх, то на обезумевших коллег.

— Николай Евгеньевич, да как вы можете… — не успел договорить голос молодой, на вид очень симпатичной медсестрички Леночки, уже забегающей в столовую.