Сапфиры Айседоры Дункан

* * *

Стройный силуэт в свете лучей закатного солнца, пробивавшихся сквозь переливающуюся золотом тафту штор. Гордо поднятая голова. Если взглянуть на лицо, увидишь каре-зеленые глаза с играющим в них пламенем свечи. Волосы собраны в узел и высоко заколоты. Выбившиеся рыжеватые пряди небрежно спадают на плечи. В просторной шелковой тунике белого цвета с накинутым на плечи невесомым красным палантином Агнесса выглядела дивой, таинственной и недосягаемой. Она напоминала античную статую, на которую можно только смотреть и восхищаться. Образ дополнял красивый перстень с крупными синими камнями. Он всегда при ней во время семинаров и консультаций и не только служит украшением, а является частью имиджа, подчеркивает единственность своей владелицы. Все слушатели знают: перстень принадлежал английской королевской династии, когда-то им обладала сама Айседора Дункан; он стоит целого состояния и перешел Агнессе по наследству. Агнесса никогда не подчеркивала своего родства с английскими монархами, но и не отрицала его. Она одевалась просто, ходила босиком, и это сочетание простоты и роскоши придавало ей особый шарм.

У некоторых посетителей семинаров, особенно у тех, кто приходил впервые, возникал вопрос: а не опасно ли, учитывая уникальность перстня, держать при себе такую реликвию? Наверняка найдутся злодеи, которые захотят забрать его себе. На это Агнесса отвечала, что перстень наделен божественной энергией и сам себя оберегает. Тот факт, что перстень до сих пор при ней – лучшее доказательство его силы, и ее, разумеется, тоже.

– Я соединяюсь с Вселенной и становлюсь частью ее. Посылаю поток желаний в пространство. Они будут услышаны. Я не ограничиваю себя ни в чем, я достойна всего самого лучшего и обязательно получу это. Весь мир у моих ног!

Четыре голоса эхом повторили за ней этот странный монолог. Женщины разных возрастов – от девятнадцати до пятидесяти двух – с закрытыми глазами сидели на полу, устроившись на диванных подушках, и прилежно слушали все, чему учила их наставница.

– Не надо задумываться, каким образом осуществится желаемое, Вселенная сама найдет решение, – добавила Агнесса и позволила открыть глаза. – Хочу поблагодарить вас за внимание. На сегодня наша встреча закончена. В следующий раз я расскажу, как трансформировать пространство и изменять ритм мыслей.

– Кристина, – окликнула она одну из слушательниц, когда все засобирались к выходу. – Ты помнишь, о чем мы договаривались?

– Да, конечно.

– И ты никому не рассказывала? – усомнилась Агнесса.

– Нет.

– Процесс запущен, он необратим, помни. Нельзя нарушать своего слова и вовлекать в дело третьих лиц, иначе навлечешь беду.

В серых глазах Кристины отразился испуг.

– Я все помню. Никто не узнает, – заверила она. – А если узнают, то мне самой несдобровать. Мать со свету сживет, сестра всю душу вымотает.

Наставница проводила взглядом невыразительную фигурку – эта женщина такая аморфная, слабовольная, без твердого внутреннего стержня. Агнесса очень сомневалась, что она сдержит обещание. Она сомневалась во всех и всегда, даже в самой себе, и не верила никому. На малодушную Кристину полагаться стоило едва ли, но выбора не было.

Маски, колокольчики, шары и пирамидки, на стенах – яркие аляповатые картинки, вырезанные из глянцевых журналов. Золотистые занавески с атласными лентами по краям, подвешенные к люстре пластиковые стрекозы и мелодичный звук музыки ветра. В целом в квартире мило и уютно, а капитан Юрасов уют любил. Он уселся в глубокое кресло и блаженно вытянул ноги на пушистом ковре. Вокруг, словно снежинки, блестели осколки хрусталя, но разбитая ваза ничуть не портила интерьер, скорее дополняла его, внося необходимый элемент художественного беспорядка.

Гармонию нарушало разве что лежащее на полу тело хозяйки.

– Смерть наступила примерно десять часов назад в результате удара тупым предметом в область затылка. Предположительно, хрустальной вазой, – монотонно бубнил судебный медик. Юрасов слушал его вполуха – и так все очевидно. Подробности стоит ждать после экспертизы, а пока ничего интересного прозвучать не могло. Все как обычно: соседка обратила внимание на незапертую дверь, вошла внутрь и, обнаружив мертвую хозяйку квартиры, вызвала милицию. Соседка была степенной аккуратной старушкой лет семидесяти с ослабленным сердцем и нестабильным давлением, поэтому после увиденного оказалась в больнице.

На этот выезд Антона Юрасова вызвали в самое неподходящее время, когда он собирался идти домой после ночного дежурства – все другие опера оказались занятыми. Впрочем, так случалось всегда, с той разницей, что звонок дежурного заставал его на разных этапах сборов: за десять минут до выхода из кабинета, когда он допивал кофе, за две минуты, когда надевал куртку, или же, как в этот раз, когда он, покидая отделение, переступал порог. Антона радовало, что не он один сегодня такой «везунчик»: старлея Кострова вытащили по дороге на рыбалку, отменив его законный отгул. Миша явился на вызов в походном одеянии, с удочкой и сачком. Следователь Илья Сергеевич Тихомиров на внешний вид оперативника отреагировал многозначительным вздохом, мол, с кем работать приходится! Чтобы не давать повод следователю для ворчания на оперативный состав, Юрасов поспешил отослать Михаила на поквартирный обход.

Работа шла неторопливо и скучно: эксперт возился с вещественными доказательствами, ревностно оберегая их от других членов оперативной группы (чтобы не залапали), Тихомиров давал ценные указания, Юрасов выполнял его распоряжения, понятые стояли в сторонке и наблюдали за происходящим.

При первичном сборе информации удалось установить, что убитая Прохоренко Оксана Геннадьевна тридцати двух лет проживала одна в трехкомнатной квартире, в браке не состояла, никакого образования не имела и нигде не работала.

– На какие средства жила – непонятно, – заметил Тихомиров.

– Что тут непонятного? Дамочка симпатичная, в теле. Вот им и зарабатывала, – предположил циничный Юрасов.

– Вряд ли. Ни на содержанку, ни на проститутку не похожа. Этих сразу видно. И соседка говорит, что мужики к ней не шлялись. Вернее, шлялись, но не только они. Оксану навещала разношерстная толпа, по большей части женщины. Кстати, стоит разобраться, что они из себя представляют и зачем сюда являлись.

– Разберемся, – пробурчал Антон, совершенно не горя желанием заниматься гостями погибшей.

Дело Прохоренко выглядело легким и скорым на раскрытие. Казалось, оно выпало бонусом за все предыдущие головоломные и муторные преступления, сожравшие много времени и оставшиеся нераскрытыми.

Удача заключалась в том, что на столике в гостиной Оксаны лежали мужские часы со следами крови. На обратной стороне была выгравирована дарственная надпись: «Максиму Викторовичу Инархову к пятнадцатилетию работы в ОАО «Артемида».

– Преступник оставил свою «визитную карточку», – заметил эксперт, криво улыбаясь. – Только губы раскатывать не рекомендую – туфта все это, нутром чую, – добавил он.

С мотивом пока ничего определенного не прояснялось, но это никого не беспокоило – все считали, что он со временем найдется. Экспертиза выдала обнадеживающий результат: кровь на часах принадлежала убитой.

– Главное – «визитка», есть за что зацепиться, – уверял Юрасов. Антон, как никто другой из отдела, был заинтересован в скорейшем завершении дела: иначе его долгожданный отпуск откладывался на неопределенное время.

– Это само собой. Только все равно нужно установить круг интересов и знакомых погибшей, чтобы разобраться, в чем суть, – настаивал Тихомиров.

– Не люблю безработных, о них всегда сложно наводить справки. Трудилась бы Прохоренко, как все нормальные люди, в каком-нибудь ОАО! И обществу польза, и нам меньше мороки: офисные дамы обычно в курсе всех событий и знают подробности личной жизни каждого, – заворчал Шубин, которого незамедлительно подключили к расследованию. Капитан не обольщался по поводу красноречивых следов, оставленных на месте преступления, и приготовился к худшему, то есть к долгим и безуспешным поискам.

– Может, имеет место банальное ограбление? – предположил Миша Костров. – Тогда и по знакомым шерстить ни к чему: грабители могли действовать сами по себе.

– Возможно, если преступники знали, за чем шли и где это лежит, иначе в квартире было бы все вытряхнуто на пол и перевернуто вверх дном. Только в таких случаях, как правило, без наводки не обходятся. И спросить не у кого, что пропало – Прохоренко жила одна. Близких друзей и подруг не нашлось, с родственниками тоже незадача. Мать Оксаны, Тамара Прохоренко, проживает в Турции. Отца нет. Отчим, который ее вырастил, давно умер. Хотя бы к наследству кто интерес проявил.

– Насчет этого беспокоиться не стоит. Квартира у Прохоренко приватизированная, родственнички непременно объявятся, – заверил Илья Сергеевич.

Следователь не ошибся: уже через сутки появилась прямая наследница. Мать Оксаны прилетела хоронить дочь и заодно оформить надлежащие документы на квартиру.

Вид Тамары Васильевны не впечатлял: потерявший форму красный трикотажный халат в крупный лиловый горох, резиновые пляжные тапки, спущенные гармошкой гольфы, воробьиная взъерошенность куцых крашеных волос. Характер женщины симпатии тоже не вызывал.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите?! Я устала, замучилась, у меня горе, в конце концов, а вы прицепились! – Она смотрела сердитым взглядом, ожидая, когда Костров с Юрасовым покинут квартиру и оставят ее в покое.

– Тамара Васильевна, – примирительно сказал Михаил, – мы с большим уважением относимся к вашим чувствам и хотим скорее найти преступника. В этом мы с вами союзники, и нам нужно сотрудничать. Расскажите о своей дочери все, что знаете: чем занималась, с кем дружила, общалась.

– Оксанка ничем не занималась, ни с кем не дружила и не общалась, – емко ответила Тамара.

– То есть как? На что же она тогда жила?

Посверлив оперативников темно-серыми горошинами колючих глаз, дама с сожалением сообразила, что незваные гости без ответов на свои вопросы не уберутся. Она обреченно вздохнула и с видом учительницы, вынужденной разжевывать простейший материал тупым ученикам, пошла на контакт.

– Женщине не обязательно работать, чтобы иметь средства к существованию. Пусть мужики работают, это их дело. Они же дорвались до власти и нашу сестру во всем ограничивают. Пока миром правят мужики, бабам ловить нечего: ни карьеру не сделать, ни зарплаты достойной не видать. Только дуры ежедневно приходят на работу и убивают там время. А оно летит ой как быстро. Не успеешь оглянуться, как тебе сорок стукнет. Сама такой по молодости была – стояла в пыльном цехе и слушала идиотские наставления мастера. Слава богу, поумнела: плюнула однажды на все, послала этого придурка куда подальше и стала сама себе хозяйкой. Бабы как рассуждают? Если они уволятся, с голоду помрут. Ничего подобного! Скорее можно зачахнуть от тоски и унижения, именуемого зарплатой. Если бы я продолжала ишачить на фабрике, разве вышла бы замуж? Познакомиться некогда, с утра через весь город туда, вечером – обратно. Приползаешь домой – телевизор и спать. Бросила работу, собой занялась, за волосами, ногтями ухаживать стала, темные круги от вечного недосыпа пропали, румянец появился на свежем воздухе. А в цехе одной пылью дышала. На меня, такую куколку, внимание обращать стали. Со своим первым я в кафетерии познакомилась. Взяла чашку кофе и сижу за столиком, глазками хлопаю. Раньше-то я по кафе не ходила, экономила. А чего экономить-то? Те гроши, что мне платили, как выяснилось, погоды не делали. Первое время жила на то, что удалось накопить, откладывая с каждой зарплаты. Родственники немного помогали, там перехвачу, тут займу… А потом поперло: поклонники косяками пошли. Заводились они стаями, как тараканы. Тут ведь как все получается: то пусто, то густо. А на это закон такой есть: мужик, он на ауру реагирует. Женщина, которая на свидания ходит, вся светится. Она сразу притягательной становится и всем интересной. Мужик – существо стадное: раз один глаз положил, так и у остальных тоже надобность появляется. Я Оксанке сразу сказала, чтобы время понапрасну не тратила, мужа искала. Только послушалась она меня наполовину: в институт не пошла, но и замуж не вышла.

– Почему вы считаете, что ваша дочь ни с кем не общалась? Соседка утверждает, что у нее часто бывали гости.

– Не смешите мои чешки! Кто к ней ходил-то?! Какие-то полоумные тетки с постными лицами. Разве это общение? Ей необходимо было вращаться в кругу успешных респектабельных мужчин.

На вопрос, зачем приходили к ее дочери «полоумные тетки», Тамара Васильевна ничего определенного ответить не смогла. Она жила своей жизнью и, по большому счету, делами Оксаны не интересовалась. Когда она иногда приезжала в Петербург по делам, останавливалась у дочери, в гостях не задерживалась, но и в те дни, когда она жила у Оксаны, ее раздражали странные знакомые дочери. «Будешь якшаться с посудомойками, сама посудомойкой станешь», – наставляла Тамара Васильевна, наблюдая очередную приятельницу Оксаны – сутулую женщину с потухшим взглядом, одетую в тряпки из «секонд-хенда». Дочь раздражалась, сообщала, что мать ничего не понимает и вообще – нечего лезть в ее дела. Тамара Васильевна демонстративно обижалась, и на этом разговор заканчивался.

– А подруги что? Неужели ни единой не было?

– Подруги не нужны, – авторитетно заявила дама. – От них один вред. Им доверяешь секреты, а потом расплачиваешься за откровенность. Подруга как ядовитая змея, пригретая на шее, – ужалит ни с того ни с сего, сколько добра ей ни делай. Кто первый мужика уведет? Тоже подруга. Влезет в душу, а потом в нее наплюет. Была у моей Оксанки одна, считавшаяся подругой, – Настя Рябинина, они с детства дружили. Ничего особенного, но из грязи в князи выбилась. Хотя какие там князи? Так, средний класс, но все же лучше, чем уборщицы с буфетчицами. Так и где она теперь, эта Настя? Где, я спрашиваю?! А? Нет ее. Разошлись пути подружек. Нет чтобы зайти по старой памяти, поинтересоваться, как дела, не надо ли чем помочь. Не нужна ей больше Оксанка. А зачем, когда у самой все в ажуре? Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

Сама Тамара Васильевна сполна отхлебнула из горькой чаши и воспитала Оксану, опираясь на собственное мировоззрение. Несмотря на кажущееся благополучие, ее жизнь не сложилась. Она три раза выходила замуж и каждый раз удачно. Хотя каким бы удачным замужество ни выглядело, если не на всю жизнь, то оно нисколько не удачное. Дочь у нее была от первого брака с кандидатом наук – перспективным и обеспеченным мужчиной. В его просторной квартире в кирпичной высотке требовалась хозяйственная женская рука. У кандидата оказалось слабое сердце, не выдержавшее больше полутора лет семейного «счастья». Второй супруг ему не уступал – интеллигентный красавец, заместитель главы районной администрации, уставший от своей идеальной до оскомины супруги. Ему хотелось разнообразия, всплеска страстей и эмоционального подъема, которого у темпераментной Тамары хватало с избытком. Красавец-чиновник потерял голову. Он оставил любимых жену и сына, о чем потом жалел до конца жизни. Какое-то время он был счастлив. Ну, а турецкий владелец сети баров был лучше обоих своих предшественников вместе взятых. Правда, ему быстро наскучила русская жена, скандальный нрав которой он поначалу принял за будоражащую кровь эксцентричность. Он купил для нее в рабочем квартале средней паршивости квартирку и на этом откланялся.

Дочку Тамара Васильевна заботой не баловала, на то полно родни: бездетные сестры с удовольствием возились с хорошенькой племянницей. Несмотря на избыток внимания, девочка росла замкнутой, и чем старше становилась, тем меньше испытывала потребности в общении. Она ни с кем никогда не делилась своими мыслями и переживаниями, держала все в себе. Никто не знал, какие чувства гнездились в ее одинокой душе.

Зима 1913 г. Петербург

Прекрасные поднятые руки, имитирующие игру на флейте, длинная сильная шея, божественные босые ноги. Каждое движение исполнено грации и красоты. Античная туника не столько скрывает, сколько демонстрирует изящное тело. Сердце у Данилки замерло, он стоял как вкопанный и был не в силах пошевелиться. Сцена опустела, овации стихли, зрители начали расходиться, а он продолжал пребывать под впечатлением танца. В воздухе повис сладкий аромат цветов, от которого у Данилки закружилась голова. Легкой величественной походкой королевы вошла она, богиня танца, сама Терпсихора. Обворожительно улыбнулась, обожгла его яркими сияющими глазами.

– Do you like my appearance? – произнесла она на чужом языке.

– Мадам спрашивает, понравилось ли тебе ее выступление? – перевел усатый тощий мужчина в щегольском костюме.

– Да, да! Очень понравилось! – затараторил Данилка. – Вы такая красивая, как ангел.

Он сказал это и почувствовал, как к щекам приливает румянец. Данилка опустил глаза и услышал заливистый смех танцовщицы.

– Ангел! – сказала она с сильным акцентом. – I will call you Аngel[1].

Мадам Дункан потрепала мальчишку по спутанным светлым кудрям и отправилась в гримерную.

– Жди здесь, – велел обладатель щегольского костюма, преграждая путь беспризорнику.

Данилка послушно опустился на деревянную скамейку и приготовился ждать. В его совсем еще детскую душу постучалось застенчивое чувство первой любви. Оно застало его врасплох, как незваная гостья, появившаяся на пороге поздним вечером понедельника: нарушает все планы, но прогнать невозможно.

Их встреча была отнюдь не романтичной. В тот день Данилка крайне неудачно выбрал домохозяйку. Кряжистая опрятная женщина лет пятидесяти степенно шла от Сытного рынка по Кронверкскому проспекту. Она несла большую корзину, наполненную снедью. Данилка видел, как она покупала на рынке продукты: придирчиво выбирала жирных карпов, взяла шмат краковской колбасы, десяток яиц, сыр, калачи… У Данилки потекли слюнки, в пустом животе заурчало. В последний раз он ел два дня назад, когда в трактире разжился остатками жаркого. Он уже предвкушал, как затолкает в рот калач с желтым, как солнце, сыром. До покупки сыра Данилка еще колебался, за кем идти – за этой неуклюжей теткой или за другой, более молодой, которая покупала картошку и сметану. От сметаны Данилка тоже не отказался бы, но сыр выглядел куда соблазнительнее. А главное – домохозяйка. Та, что старше, показалась ему более безобидной. Такая не догонит – вон какая толстая и старая. В свои одиннадцать лет он считал всех людей, перешагнувших тридцатилетний рубеж, глубокими стариками.

Несмотря на возраст, домохозяйка оказалась прыткой, руки у нее были крепкими и тяжелыми. Это мальчик понял чуть позже. Дождавшись, когда жертва свернет с оживленного проспекта, Данилка, как чертенок, выскочил из подворотни и выхватил из рук женщины корзину. Надо было брать то, что сверху, и бежать, – подумал он задним умом, когда на него обрушился справедливый гнев потерпевшей. Огромная корзина оказалась для хилого Данилки неподъемной. Сил у него было немного, и его быстро догнали. Женщина больно лупила его по узкой спине и по голове; он смиренно принимал наказание, закрывая руками лицо.

– Вот негодник! Воровать вздумал! Я тебе задам! – приговаривала домохозяйка. Она схватила за руку свернувшегося ежом Данилку и потащила за собой. – Сейчас тебя к городовому отведу!

– Тетя! Не надо к городовому! Простите меня, тетя! – стал упираться беспризорник и тут же получил увесистый удар в лоб.

Когда Данилка понял, что его песенка спета, и отчаялся, внезапно явилось спасение. Резко остановилась пролетка, из которой сначала выскочил тощий подхалим, а потом выплыла Она. Невесомая, едва касавшаяся заснеженной дорожки изящными лаковыми сапогами. Взмах пушистых ресниц, в глазах тревога. Мягкий насыщенный голос. Она что-то возбужденно говорила на непонятном языке.

– Мадам спрашивает, почему вы истязаете несчастного ребенка?

– Он вор, его в участок надо, – сердито ответила домохозяйка.

– Come with me, – она протянула купюру женщине и подала Данилке руку.

– Мадам приглашает тебя проехать с ней.

Переводчик Данилке не понравился сразу. Это чувство явно было взаимным. Он терпел беспризорника рядом, заостренное лисье лицо выражало брезгливость. Если бы не мадам, переводчик погнал бы мальца поганой метлой.

Данилка вспомнил, где впервые увидел свою фею. На Большом проспекте возле телеграфа. Она была полуодета в легкую тунику и выглядела до невозможности воздушной, словно была богиней, спустившейся с небес. Высоко поднятая голова, игривые глаза, яркие губы. Их, пацанов-беспризорников, манил запретный алый цвет ее губ, призывно-взрослый и стыдный, но очень желанный.

– Ого, какая шмара! Таких даже в Москве на Тверской не встретишь, – выразил свое восхищение Темка Калачник. Он был самым старшим среди беспризорников и самым искушенным. Его уважали за умение воровать и не попадаться. Темка начал свою карьеру воришки в калачной лавке, где вытаскивал у зазевавшихся покупателей из карманов кошельки. За место работы он и получил кличку Калачник. Темка, в отличие от всех, был в Москве, чем очень гордился. Это позволяло ему судить о жизни.

– Надо думать. Она же иностранка! Ей твои с Тверской и в подметки не годятся, – поддел его Щербатый. Он был в компании вторым номером по значимости, завидовал Темке и пытался завладеть лидерством.

– Без соплей вижу, что иностранка. Вон не по-нашенски написано.

– Ну и что там написано? – полюбопытствовали пацаны, не знакомые с латиницей.

– Что надо, то и написано, – буркнул Темка, который и сам не мог прочесть витиеватые буквы на афише: «Isadora Duncan».

После того случая все пацаны стали втайне мечтать о загадочной иностранке. Калачник со Щербатым, самые старшие по возрасту, мечтали вслух, перебивая друг друга. Их романтические грезы были не лишены похабщины. Данилка тогда и предположить не мог, что ему посчастливится не только увидеть прекрасную иностранку, но и разговаривать с ней.

Из гримерной Айседора вернулась не скоро. На ней было свободное, напоминающее тунику хлопковое платье и мягкие туфли без каблуков. Она улыбнулась усталой улыбкой и жестом позвала Данилку.

– У тебя есть родители? Где ты живешь? – спросил неприятный переводчик.

Мать Данилки, прачка, отдала его в приют, когда мальчику исполнилось шесть лет. Тогда у него родилась третья сестренка. Кормить такую ораву было не на что. Отец его, может, и бродил где-то по свету, только кто он и как выглядит, Данилка не знал. Он год назад сбежал из приюта и с тех пор жил на чердаке дома на Пушкарской улице. Перебивался мелкими кражами, просил подаяния, иногда подрабатывал подсобным рабочим. Но беспризорников не жаловали, на работу брали неохотно, поэтому основным занятием оставалось воровство.

Всего этого Данилка рассказывать не стал – отправят еще в приют или, того хуже, к городовому. В приюте несладко: ни вздохнуть, ни плюнуть, приходится постоянно терпеть тычки с подзатыльниками. Он и так едва сумел оттуда сбежать после того, как два здоровых пацана отутюжили ему физиономию.

– Мамка есть. Живу я на Большой Пушкарской, – уклончиво ответил он.

Айседора с сомнением оглядела его и что-то сказала переводчику.

В трактире на Мытницкой Данилка с жадностью ел щи, торопливо запихивал в рот пироги с рыбой, словно боясь, что отберут. Все это время переводчик сидел за столиком в стороне, сохраняя на противном лице безразличное выражение. До этого Данилку покормили в театральном буфете. Айседора сама принесла ему кучу бутербродов: с сыром, с рыбой, с копченой колбасой. Казалось, она скупила всю снедь, которая продавалась, чтобы накормить сорванца.

– Бедный маленький мальчик, – сочувственно произнесла она, но Данилка ее не понял – подхалим-то не перевел. Он только косо поглядывал на Данилку и на всякий случай проверил, на месте ли бумажник. Этот жест не остался незамеченным – ни мадам, ни мальчиком. Данилка привык, что люди видят в нем потенциального вора.

– Ты отлично сложен. Хочешь научиться танцевать? – услышал Данилка обращенные к нему слова долговязого. Мальчик понимал, что неприятный ему тип всего лишь переводит, но все равно похвала из уст этого брюзги звучала странно. Мадам приглашала его заниматься в танцевальной школе, в которую набирала детей из бедных семей. Кроме обучения, учащиеся получали бесплатное питание и одежду.

– Возьми, – черкнула она на листке, вырванном из записной книжки, свое имя. – Я обычно останавливаюсь в «Англетере». Сейчас мои гастроли в России заканчиваются, мне надо ехать. Приходи в марте. В гостиницу или в театр. Я предупрежу, тебя пропустят.

Положа руку на сердце, Данилка к танцам был равнодушен и ни в какую школу поступать не собирался. Он вообще слабо представлял себя танцором. Если пацаны узнают, что он стоит у станка и, как девчонка, машет ногами, засмеют и на всю жизнь приклеят какую-нибудь обидную кличку.