Отец Эйден

Глава 4.

Доски привезли рано утром. Телега, запряжённая парой ломовых лошадей, с трудом протиснулась в узкий проулок и остановилась у задней стены приюта. Возница, щуплый седой старик, с вечно мокрой от пота бородой, спрыгнул на землю и начал отвязывать верёвки.

— Двадцать досок, — буркнул он. — Тяжёлые, сволочи. Вам помочь с разгрузкой, отец?

— Я помогу, — раздался голос за спиной Эйдена.

Он обернулся. Леди Айлин стояла у калитки: бриджи, высокие ботинки, простая рубашка с закатанными до локтей рукавами. На плечи накинут лёгкий плащ. Волосы убраны в тугую косу. Она выглядела так, словно собиралась не доски разгружать, а на тренировку по фехтованию.

— Леди Айлин, это не женская работа, — начал возница, но осёкся под её взглядом.

— Я знаю, что не женская, — ответила она, скидывая плащ на скамейку и берясь за край доски. — Беритесь за другой конец.

Доски действительно были тяжёлыми. Свежераспиленные, ещё пахнущие смолой. Они работали молча. Возница, видя, что помощь не требуется, отошёл в сторону и закурил трубку.

Дети, игравшие во дворе, заметили телегу и немедленно прибежали. Гертруда попыталась загнать их обратно в дом, но трое мальчишек всё равно крутились рядом, с восторгом глядя на гору досок. Среди них был Питер ‒ тот самый пятилетний мальчик, который всегда просил леди Айлин рассказать про звёзды.

— Леди Айлин, а можно я посмотрю? — спросил он, подбегая ближе.

— Отойди, Питер, — сказала она, не оборачиваясь. — Это опасно.

— Я просто посмотрю!

— Отойди. Ты можешь пострадать.

Она произнесла это ровным голосом, но в нём прозвучала сталь, и мальчик послушно отступил. Но недалеко. Он спрятался за углом сарая и продолжил наблюдать.

Эйден и Айлин взялись за очередную доску ‒ одну из самых тяжёлых, широкую, с неровным краем. Они уже почти донесли её до штабеля, когда верёвка, которой возница небрежно закрепил остальные доски на телеге, соскользнула. Груда накренилась. Раздался глухой скрежет дерева о дерево.

— Держи! — крикнул возница, но было поздно.

Эйден успел заметить движение краем глаза. Он бросил свой конец доски и рванулся вперёд, но поскользнулся на мокрой траве. Две доски сорвались с телеги и полетели вниз ‒ прямо туда, где стоял Питер, из любопытства вновь вышедший из своего укрытия. Айлин оказалась быстрее. Она метнулась к мальчику, схватила его и прижала к себе, закрывая своим телом. Доски обрушились на них. Одна ударила её по плечу, вторая, скользнув, проехалась по спине, сдирая ткань рубашки и кожу.

На мгновение во дворе повисла тишина. Потом Питер громко, испуганно заплакал, захлёбываясь слезами. Эйден добежал до них и опустился на колени. Айлин всё ещё держала мальчика, прижимая его к груди. Её лицо было бледным и взволнованным.

— Вы ранены, — сказал Эйден, и его голос прозвучал глухо.

— Ничего серьёзного, — сдавленно ответила она. — Проверьте Питера.

— Сначала Вы.

— Я сказала — проверьте Питера!

Эйден, помедлив мгновение, осмотрел мальчика. Тот был цел, только напуган и весь в слезах, но без единой царапины.

— Ты в порядке, — сказал Эйден Питеру, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты не ранен. Леди Айлин тебя защитила.

— Мне не больно! — всхлипывал Питер. — Я испугался!

— Это нормально, — ответил Эйден. — Это пройдёт. Посиди здесь.

Он повернулся к Айлин. Она сидела на земле, придерживая рукой плечо. Ткань рубашки была разорвана и уже пропиталась кровью. И, судя по тому, как морщилась она при движении, лопатка тоже была повреждена.

— Встать можете? — спросил он. — Нужно пройти в лечебницу обработать раны.

— Могу.

Она поднялась без его помощи, хотя он и протянул руку. Питера она взяла за плечо и повела в дом, на ходу тихо говоря ему что-то успокаивающее. Мальчик постепенно переставал плакать, но всё ещё цеплялся за её руку.

В лечебнице Эйден усадил её на стул и начал собирать инструменты. Его руки двигались быстро и точно, сказывалась многолетняя практика. Он срезал остатки рукава, обнажая плечо, и на мгновение замер. Раны были неглубокими, но обширными ‒ кожа содрана почти по всей лопатке и по части плеча, в нескольких местах торчали занозы. Кровь частично уже начала подсыхать, образуя тёмную корку.

— Нужно вытащить занозы и промыть, — сказал он. — Будет больно.

— Я знаю, — ответила она. — Делайте.

Он работал молча. Пинцетом вытаскивал занозы. Одну за другой, аккуратно, стараясь не причинять лишней боли. Потом промыл рану разведённой спиртовой настойкой календулы. Она сильно жгла, но Айлин сидела неподвижно, слегка морщась и иногда шумно втягивая носом воздух.

— Почему вам всё равно? — спросил он, не глядя на неё.

— Что именно?

— Ваша рана. Вы даже не посмотрели на неё. Вы больше беспокоились о Питере.

Она помолчала. Потом ответила коротко, без интонации:

— Я привыкла к боли. А ребёнок важнее моих царапин.

Эйден замер с бинтом в руке. Он хотел спросить ещё, но какая-то глухая, запертая на замок тяжесть в её голосе, остановила его. Он знал этот голос. Он сам так говорил, когда кто-то пытался лезть в его прошлое.

Он закончил перевязку. Айлин встала, проверила, как двигается рука, и направилась обратно во двор. Питер, всё ещё всхлипывающий, ждал её у дверей. Она опустилась перед ним на колени, здоровая рука легла на его плечо.

— Всё в порядке, — мягко сказала она. — Главное ты цел. А я заживу. У меня такое уже бывало. Понял?

— Понял, — прошептал он.

— Тогда иди к Гертруде. Она даст тебе молока с мёдом.

Питер ушёл, а Эйден остался стоять у дверей лечебницы. Он смотрел на Айлин, на её перевязанное плечо и спокойное лицо. «Я привыкла к боли». Что это значит? Что с ней делали?

Он не знал. И она явно не собиралась объяснять.

Только они спустились вниз, как дверь отворилась, и в приют вплыла мисс Хоторн. Она была в светло-жёлтом платье с оборками и держала в руках корзинку с чем-то, завёрнутым в кружевную салфетку.

— О, я как раз шла мимо! — проворковала она. — Решила занести детям пирожных. А что здесь произошло? Почему леди Айлин в таком виде? Что с Вашим плечом? Это кровь? О боже!

— Доски упали, — коротко ответила Айлин.

— Доски! — Эмилия всплеснула руками, едва не выронив корзинку. — Вы разгружали доски? Сама? Леди Айлин, это же немыслимо! Благородная дама не должна заниматься такой работой. Это удел простолюдинов. Вы могли серьёзно пострадать! Вы и так пострадали! О, я знала, что этим кончится! Я всегда говорила, что Ваше поведение до добра не доведёт. Если бы Вы, как я или леди Маргарет, занимались тем, чем положено женщине Вашего статуса: вышиванием, музыкой, с Вами бы ничего не случилось. Но Вы вечно лезете куда-то, где вам не место. И вот результат.

Айлин повернулась к ней. Её лицо было абсолютно спокойным.

— Мисс Хоторн, — сказала она ровным голосом. — Если бы я занималась вышиванием, пятилетний ребёнок сейчас лежал бы с проломленным черепом. Я предпочитаю быть на том месте, которое определяю сама. А теперь, если Вы закончили, у Вас в корзинке пирожные. Дети в общем зале. Отнесите им.

Эмилия открыла рот, закрыла и, поджав губы, направилась в зал. Проходя мимо Эйдена, она бросила на него взгляд, в котором читалось: «Видите, с кем мне приходится иметь дело?» Он сделал вид, что не заметил.

Вечером, когда работа была закончена, а дети накормлены и уложены, они разошлись.

Эйден сидел в своей комнатушке, глядя на пламя свечи. В голове крутились обрывки дня: грохот падающих досок, крик Питера, спокойный голос Айлин, её слова «я привыкла к боли». Он не мог отделаться от мысли, что в этой женщине скрыто что-то, чего он не понимает. Она была как запертая дверь ‒ он слышал эхо за ней, но не видел, что внутри. Это пугало его и одновременно разжигало любопытство.

Айлин ехала в экипаже, глядя на мелькающие за окном огни. Раны болели, но эта боль была знакомой. Она думала о том, что Питер цел. Всё остальное ‒ ерунда. Она не хотела объяснять Эйдену, почему привыкла к боли. Это была не его забота. И вообще ничья.

Эмилия сидела у себя в спальне перед зеркалом и расчёсывала волосы. Её переполняло праведное возмущение. Леди Айлин снова выставила её в дурном свете: перед священником, перед детьми, перед этим грубым возницей. Это было невыносимо. И то, что священник смотрел на Айлин с каким-то странным выражением, не с восхищением, а скорее с напряжённым вниманием, бесило её ещё больше. «Ничего, — сказала она своему отражению. — Лорд Блэквуд обещал пригласить меня на свой следующий бал. Я буду там блистать. И посмотрим, кто тогда будет в центре внимания».

Глава 5.

Вечером того же дня, когда Айлин вернулась домой, отец ждал её в кабинете. Он сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами: отчёты управляющих, налоговые ведомости, письма из столицы. Увидев дочь, он немедленно отложил перо. Его взгляд упал на повязку, выглядывавшую из-под разрезанного рукава.

— Что случилось? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, но Айлин слишком хорошо знала отца, чтобы не заметить тревогу в уголках его глаз.

— Доски упали с телеги, — ответила она, садясь в кресло напротив. — Я закрыла ребёнка. Ничего серьёзного ‒ содрана кожа, пара заноз. Отец Эйден уже обработал.

— Ты закрыла ребёнка, — повторил лорд Эдрик, вздыхая. — Собой.

— А что мне оставалось? Смотреть, как его придавит?

— Ты могла пострадать сильнее.

— Но не пострадала. — Она пожала здоровым плечом. — Питер цел. Это главное.

Лорд Эдрик долго смотрел на дочь.

— Знаешь, — сказал он наконец, откидываясь на спинку кресла, — когда ты была маленькой и лазала по деревьям, твоя мать говорила: «Она когда-нибудь свернёт себе шею». А я отвечал: «Нет, она просто научится падать правильно». Ты научилась.

— Ты научил меня, — поправила она.

— Я научил тебя фехтовать. Падать ты научилась сама. — Он помолчал. — Я горжусь тобой. Ты знаешь это?

— Знаю, — ответила она. — Ты говоришь это каждый раз, когда я делаю что-то безрассудное.

— Потому что каждый раз, когда ты делаешь что-то безрассудное, ты делаешь это ради других. А это, Айлин, не безрассудство. Это храбрость. Но я всё равно за тебя волнуюсь.

Она встала, подошла к отцу и поцеловала его в лоб. От него пахло сандаловым деревом и старым пергаментом ‒ запах детства.

— Я знаю. Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи. И, пожалуйста, дай плечу зажить, прежде чем снова бросаться под доски. Я пришлю к тебе лекаря.

— Постараюсь.

В последующие дни Айлин, как обычно, приходила в приют. С перевязанными ранами, с чуть скованной левой рукой. Готовить она не могла ‒ Гертруда решительно выставила её из кухни, заявив, что «одноруких помощниц ей только не хватало». Поэтому Айлин занималась тем, что могла делать сидя: проверяла уроки у старших детей, читала младшим книжки, учила их считать на камешках.

Эйден наблюдал за ней. Она сидела на скамейке в общем зале, окружённая детьми, с книгой на коленях, и её спокойный ровный голос разносился по залу. Дети слушали. Даже самые непоседливые, которые обычно не могли усидеть на месте и пяти минут, притихали, когда она читала.

Она не жаловалась, не просила поблажек, не упоминала о том, что ранена. Она просто делала то, что могла, одной рукой. Медленнее, чем обычно, но всё равно тщательно. Когда кто-то из детей случайно задевал её больное плечо, она только чуть сжимала зубы и продолжала.

«Почему? — думал Эйден, глядя на неё. — Почему ты не сидишь дома? Почему не отдыхаешь? Почему тебе так важно быть здесь?»

Он не задавал этих вопросов вслух. Но они крутились в его голове, как заезженная пластинка, и ответа на них не было. Только подозрения: смутные, неоформленные, но оттого не менее навязчивые.

Одним вечером, когда солнце уже клонилось к закату, а дети заканчивали ужин, во двор приюта вошёл человек.

Это был господин Барроу ‒ местный суконщик, человек средних лет с вечно недовольной гримасой на лице цвета сырого теста. Он держал в руках объёмный свёрток, перевязанный бечёвкой. Одет он был в добротный, но старомодный камзол, который явно знавал лучшие времена.

— Отец Эйден! — окликнул он, останавливаясь у крыльца. — Я принёс отрез сукна. Брат из гильдии жертвует приюту. На зимнюю одежду для детей.

Эйден вышел на крыльцо. Он знал Барроу. Тот никогда не упускал случая напомнить священнику о его месте. Пожертвования от гильдии были регулярными, но каждый раз сопровождались унизительными комментариями о том, как «церковь обирает честных торговцев».

— Благодарю, господин Барроу, — сказал Эйден, принимая свёрток. — Это очень щедрый дар. Дети будут Вам благодарны.

— Благодарны? — Барроу хмыкнул. — Мне не нужна благодарность сирот. Мне нужно, чтобы гильдия видела, что я выполняю свой долг перед обществом. Хотя, признаться, я не понимаю, зачем мы содержим этот рассадник бездельников. Эти дети всё равно никогда не станут полезными членами общества. Большинство из них кончит на виселице или в канаве. А Вы, святой отец, только поощряете их лень.

Эйден стиснул зубы. Его пальцы, державшие свёрток, чуть дрогнули, но голос остался ровным.

— Я поощряю их учиться и работать, — ответил он. — Многие из них уже помогают по хозяйству, а старшие осваивают ремёсла. Что касается их будущего ‒ оно в руках Господа, а не в моих. Я лишь делаю то, что могу.

— «В руках Господа», — передразнил Барроу. — Вечно вы, священники, прячетесь за этими словами. А на деле ‒ просто нахлебники на шее у честных людей. Вы, отец Эйден, не лучше этих сирот. Такой же бесполезный.

Эйден ничего не ответил. Он стоял на крыльце, сжимая свёрток, и смотрел, как Барроу, развернувшись, уходит прочь. Его спина была прямой, но внутри всё дрожало. Не от страха, а от глухого, застарелого гнева, который он никогда не позволял себе выплеснуть. «Бесполезный». Это слово задело его сильнее, чем он хотел бы признать. Оно эхом отозвалось в голове голосами всех, кто когда-либо унижал его.

Он повернулся, чтобы войти в дом, и увидел Айлин. Она сидела у окна в общем зале, замерев с книгой в руке, и смотрела прямо на него. Их глаза встретились, и в её взгляде он увидел что-то, что заставило его замереть. Не жалость ‒ он ненавидел жалость и сразу бы её распознал. Скорее… понимание? Она всё слышала.

Айлин опустила глаза и вернулась к книге, как будто ничего не произошло.

Но Эйден знал, что она заметила. И от этого его паранойя вспыхнула с новой силой.

«Она всё слышала, — думал он, проходя в здание. — Она слышала, как дрожал мой голос. Она видела, как я стоял и молча терпел. Что она теперь думает? Что я жалок? Что я беспомощен? Что я не могу постоять за себя? Или… она будет использовать это против меня?»

Он закрыл дверь своей комнаты и привалился к ней спиной. Сердце колотилось. Мысли путались. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Привычная боль помогла немного успокоиться. Но тревога никуда не ушла. Она просто затаилась, готовая вспыхнуть при следующей встрече.

«Я должен быть осторожнее, — сказал он себе. — Я должен быть ещё осторожнее. Особенно с ней».

Айлин снова уткнулась в книгу, но слова расплывались перед глазами. Она слышала этот разговор, как дрожал голос отца Эйдена, когда он отвечал Барроу, как этот напыщенный суконщик называл его бесполезным. И видела, как священник стоял на крыльце ‒ прямой, но дрожащий, словно натянутая струна.

Она ничего не сказала. Потому что знала: такие люди, как отец Эйден, не принимают сочувствия. Оно для них как соль на рану. Он бы только сильнее закрылся, сильнее отдалился.

Но она запомнила.

Она перевернула страницу, сделала вид, что читает. Дети вокруг неё тихо играли. Всё было как обычно. Но где-то глубоко внутри неё поселилась мысль, которую она не стала анализировать, только отметила краем сознания: «Он не слабый. Он просто привык терпеть».

Глава 6.

Приглашение пришло ранним утром. Гонец, молодой парнишка в ливрее Харперов, доставил его лично в руки отцу Эйдену, когда тот заканчивал утреннюю молитву. Письмо было написано рукой лорда Эдрика: сухой, чёткий почерк, без лишних завитушек. Лорд сообщал, что его средняя дочь, леди Кэтрин, благополучно родила сына и они с мужем прибывают в поместье через три дня. «Мы были бы почтены, если бы Вы согласились провести обряд крещения», — говорилось в письме. И ниже, припиской, явно добавленной позже: «Вы, разумеется, приглашены остаться на семейный ужин после церемонии. Никаких формальностей».

Эйден перечитал письмо дважды. Потом сложил его и убрал в карман рясы. Приглашение на семейный ужин. Без формальностей. Обычно его звали на мероприятия, чтобы было над кем поиздеваться. Отказаться он не мог: крещение было его прямой обязанностью. И отказать лорду Харперу, главному благотворителю прихода, было бы немыслимо.

— Я приду, — сказал он гонцу.

Тот кивнул и ускакал, а Эйден остался стоять на пороге церкви, глядя ему вслед и чувствуя, как внутри снова нарастает напряжение.

В день крестин он оделся тщательнее обычного. Чёрная ряса была вычищена и отглажена. За этим проследила Гертруда, которая ворчала, что «священник не должен выглядеть как огородное пугало на таком важном событии». Чётки он сменил на парадные, с серебряным крестом ‒ подарок предыдущего настоятеля, уехавшего на юг с супругой, лечить её подорванное здоровье. Волосы, вечно падавшие на глаза, он убрал в аккуратный хвост, хотя несколько прядей всё равно выбивались и обрамляли лицо. Эйден посмотрел на себя в маленькое зеркало и остался недоволен. Худое, бледное лицо, тёмные круги под глазами, шрам на подбородке. Он выглядел как человек, который не спал несколько ночей. Что, впрочем, было правдой.

Экипаж, присланный лордом, ждал его у ворот приюта. Эйден сел в него с тем же чувством, с каким, наверное, садятся в лодку, плывущую по неизвестной реке: не знаешь, что ждёт впереди, но выбора нет.

Поместье Харперов находилось в получасе езды от города. У ворот пышной белой пеной цвёл боярышник. Войдя на территорию, Эйден увидел старый, но ухоженный дом из серого камня, увитый плющом. Вокруг него раскинулся сад. Не вычурный, без фонтанов и мраморных статуй. Уютный, почти деревенский: яблони, аккуратные клумбы, грядки с травами, старая беседка, окруженная цветущими кустами сирени. Эйден невольно отметил, что сад напоминает ему приютский огород, только больше и ухоженнее.

У входа его встретил сам лорд Эдрик. Он был одет не в официальный камзол, а в простой тёмно-зелёный сюртук, явно домашний, удобный. Его лицо, обычно сохранявшее на публике выражение спокойной сдержанности, сейчас светилось тихой, нескрываемой радостью.

— Отец Эйден! — он пожал священнику руку, крепко, по-дружески. — Рад, что Вы смогли приехать. Кэтрин уже ждёт. Мальчик здоровый, крепкий, орёт как пожарный колокол. Весь в деда.