Отец Эйден

Глава 9.

Музыка стихла. Пары, кружившиеся в очередном танце, остановились, и гости повернулись к хозяину вечера, который поднялся на небольшое возвышение у камина. Кристофер Блэквуд обвёл зал взглядом, и его улыбка стала шире.

— Дамы и господа, — произнёс он. — Я обещал вам духовное наставление от нашего дорогого отца Эйдена. И я знаю, что многие из вас ждали этого момента с нетерпением.

По залу прокатился смешок. Эйден, стоявший у стены, напрягся ещё сильнее. Его пальцы, сжимавшие чётки, задрожали. Он знал этот тон и что за ним последует.

— Отец Эйден! — Блэквуд повернулся к священнику. — Прошу Вас, подойдите. Я хочу, чтобы все услышали Ваше мудрое слово. У Вас такой дар говорить о смирении, о терпении, о кротости. Вы так… убедительны в этом.

Эмилия восторженно захлопала в ладоши.

— О да, прошу Вас, отец Эйден! — воскликнула она. — Произнесите для нас проповедь! Это так… возвышает душу.

Эйден медленно отлепился от стены. Он шёл к возвышению, чувствуя на себе любопытные, насмешливые, оценивающие взгляды. Он привык к ним. Но сегодня, под прицелом этих глаз, в центре этого сияющего зала, среди этих разодетых людей, он чувствовал себя особенно голым.

Он встал рядом с Блэквудом. Тот отступил на шаг, давая ему пространство, и скрестил руки на груди ‒ жест зрителя, ожидающего представления.

— Благодарю, лорд Блэквуд, — произнёс Эйден, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал почти ровно. — Я не готовил проповедь. Но раз Вы просите…

Он обвёл зал взглядом. Лица расплывались перед ним, но он заставил себя смотреть на них. Айлин стояла, внимательно глядя на него. Эмилия кокетливо улыбалась, чуть приоткрыв губы. Блэквуд наблюдал, и в его глазах плясали лукавые огоньки.

— Вы хотите услышать о смирении, — начал Эйден. — О терпении. О кротости. Эти добродетели часто восхваляют в церквях. Их носят как украшения ‒ красивые слова, которые легко произносить и легко забывать. Но истинное смирение ‒ это не красивое слово. Это ‒ рана. Это когда ты стоишь перед теми, кто сильнее тебя, и знаешь, что не можешь ответить. Когда ты принимаешь удар не потому, что ты слаб, а потому что тот, кто бьёт, всё равно не поймёт твоей силы. Истинная кротость – это не безответность. Это когда ты хранишь в своей душе веру в Бога и любовь к ближнему несмотря ни на что. Истинное терпение ‒ это не молчание. Это ‒ крик, запертый в груди, который ты не можешь выпустить, потому что никто не услышит.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Эйден почувствовал, как слова, которые он не планировал произносить, срываются с губ, и уже не мог остановиться.

— Вы смотрите на меня, — продолжал он, и его голос чуть дрогнул, — и видите священника. Бедного, скромного, немного смешного. Вы думаете: «Он не опасен. Он не важен. Он ‒ просто декорация». И вы правы. Я не опасен. Я не важен. Но я ‒ не декорация. Я ‒ такой же человек, как вы. И мне тоже бывает больно. И я тоже иногда не могу терпеть. Но я терплю. Потому что такова моя роль.

Он замолчал. Тишина в зале стала звенящей. Блэквуд, стоявший рядом, чуть нахмурился, он явно не ожидал такого поворота. Эмилия растерянно хлопала ресницами. Айлин смотрела на Эйдена, и в её глазах было уважение. В зале, полном лжи и лицемерия, он сказал правду, и это прозвучало как вызов.

Блэквуд оправился первым. Он шагнул вперёд и широко улыбнулся.

— Браво, отец Эйден! — воскликнул он, и его голос был полон притворного восхищения. — Какая страсть! Какая… искренность! Вы тронули нас до глубины души. Правда, дорогая Эмилия? — Он повернулся к девушке.

— О да! — подхватила она, радуясь возможности снова оказаться в центре внимания. — Это было так… проникновенно. Особенно та часть про рану. Вы так трогательно говорили, отец Эйден. Прямо как святой мученик. Или как… — она запнулась, подбирая слово, но Блэквуд опередил её.

— Как человек, который хорошо знаком со страданием, — закончил он. — Не так ли, отец Эйден? Вы ведь знаете, о чём говорите? Ваше прошлое… оно, должно быть, оставило на Вас свой отпечаток.

Эйден замер. Его глаза на мгновение расширились, и Айлин заметила это. Что-то в словах Блэквуда попало в цель глубже, чем обычная насмешка.

— Моё прошлое ‒ это моё прошлое, — ответил Эйден глухо. — Оно не делает меня ни святым, ни мучеником. Оно делает меня тем, кто я есть.

— И кто же Вы? — спросил Блэквуд с лёгкой улыбкой.

Эйден поднял глаза и встретился с ним взглядом.

— Человек, который всё ещё стоит, — ответил он.

В зале повисла пауза. Потом кто-то из гостей начал аплодировать. Возможно, просто чтобы разрядить обстановку. Другие подхватили, и вскоре зал наполнился жидкими хлопками. Блэквуд тоже хлопал, и его улыбка стала шире.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно. А теперь, дамы и господа, продолжим веселье. Музыка!

Оркестр снова заиграл, и гости, почувствовав облегчение, вернулись к танцам и разговорам. Но что-то в атмосфере изменилось. Эйден спустился с возвышения и направился обратно к своей стене, но Айлин преградила ему путь.

— Вы в порядке? — спросила она тихо, так, чтобы никто не слышал.

Эйден посмотрел на неё.

— Да, — ответил он. — Я в порядке.

— Это была хорошая проповедь, — сказала она. — Правда.

— Это не была проповедь.

— Я знаю. — Она помолчала. — Именно поэтому она была хорошей.

Она отошла, прежде чем он успел ответить. Эйден остался стоять, глядя ей вслед. Его мысли путались.

«Почему? — думал он. — Почему она это делает? Чего она хочет? Я не понимаю. Я не понимаю её. И это…»

Он не закончил мысль. Тревога, его верная спутница уже долгие годы, становилась сильнее.

Вечер продолжался. Эмилия танцевала, Блэквуд острил, гости смеялись и пили вино. Айлин стояла у стены, наблюдая, и думала, что священник только что сделал нечто невероятное: в зале, полном врагов, он открыл им часть своей души. Лорд Эдрик, проходя мимо неё, прошептал: «Чует моё сердце, устроит этот Блэквуд нам всем проблем».

Глава 10.

Гости танцевали, смеялись и пили вино, но что-то неуловимое повисло в воздухе. Словно слова Эйдена, такие неуместные для этого сверкающего вечера, оставили трещину на отполированной поверхности праздника. Эмилия, впрочем, ничего не заметила. Она кружилась в танце с очередным партнёром, и её смех звенел, заглушая все остальные звуки.

Эйден чувствовал себя выжатым до дна. Эта проповедь, хотя он даже не мог назвать её проповедью ‒ это был крик, вырвавшийся помимо воли, отняла у него последние силы. Он хотел уйти. Хотел вернуться в свою каморку, запереть дверь и остаться один. Но он знал, что не может. Блэквуд не отпустит его так просто. Он приготовил что-то ещё.

Айлин наблюдала за происходящим, чувствуя, как внутри разгорается глухое раздражение. Блэквуд, который недавно стоял на возвышении и аплодировал Эйдену с притворным восхищением, теперь о чём-то переговаривался с Эмилией. Он склонился к ней, что-то шептал, и она кивала, улыбаясь. И направилась к священнику.

— Отец Эйден, — проворковала она очаровательным голосом. — Окажите мне честь, потанцевав со мной.

— Прошу меня извинить, мисс Хоторн, я не умею танцевать, — ответил он, пытаясь вжаться в стену.

— О, я Вас научу, в этом нет ничего сложного, — настаивала Эмилия, беря его под локоть. Он дёрнулся и грубо вырвал руку из её хватки.

— Мисс Хоторн, прошу Вас, — сдавленным голосом прошептал он. — Не трогайте меня и не заставляйте танцевать.

Эмилия обиженно захлопала ресницами.

— Неужели стоять в тёмном углу Вам интереснее танца со мной?

— Дело не в интересе. Я уже сказал, что не умею танцевать. Найдите себе более достойного партнёра.

Возмущённо фыркнув, она удалилась с видом оскорблённого достоинства, и демонстративно закружилась в танце с Блэквудом. Сам Кристофер танцевал с ней с видом кота, съевшего сметану, кидая в сторону Эйдена высокомерные взгляды.

Айлин смотрела на это всё, стиснув зубы, и надеялась, что на этом неприятности для священника закончатся.

По окончании танца Кристофер подошёл к столу, постучал серебряной ложкой по бокалу, призывая к вниманию, и в зале стало тихо.

— Дамы и господа, — произнёс он, и его голос, бархатный и обволакивающий, разнёсся под сводами. — Я хочу предложить небольшую игру. Ничего сложного, просто способ узнать друг друга получше. Уверен, вам понравится.

По залу прокатился одобрительный гул. Игры на приёмах были обычным делом: шарады, фанты, загадки. Но Айлин заметила, как напрягся Эйден. Он тоже знал, что игры Блэквуда никогда не бывают безобидными.

— Правила просты, — продолжал Кристофер. — Каждый из нас по очереди рассказывает короткую историю из своей жизни. Что-то личное. Что-то, о чём мало кто знает. А остальные угадывают, правда это или ложь. Если угадывают ‒ рассказчик делает штрафной глоток вина. Если нет ‒ глоток делают те, кто ошибся. Честность вознаграждается.

Он обвёл зал взглядом, и его улыбка стала чуть шире.

— Я начну, разумеется.

Эмилия захлопала в ладоши.

— О, это так интересно! Я обожаю такие игры!

Айлин ничего не сказала. Она смотрела на Блэквуда и ждала. Он не просто так предложил эту игру. У него была цель.

Блэквуд сделал глоток вина и начал.

— Когда мне было пятнадцать, я влюбился в дочь кухарки. Она была старше меня на пять лет, и я каждое утро таскал для неё цветы из отцовского сада. Однажды меня поймали, и отец приказал выпороть меня на конюшне. Но я не перестал. Я был очень упрямым юношей.

Зал загудел. Гости начали выкрикивать догадки: одни считали, что это правда, другие ‒ что ложь. Кристофер наслаждался всеобщим вниманием, и, когда шум стих, объявил, что история ‒ чистая правда. Те, кто не угадал, послушно выпили штрафные глотки.

Затем настала очередь Эмилии. Она жеманно поправила локон и рассказала о том, как в детстве украла у матери жемчужное ожерелье, чтобы надеть его на ярмарку, а потом потеряла одну жемчужину в стоге сена и рыдала три дня, пока жемчужину не нашёл конюх. Гости посмеялись, выпили, и большинство угадало ‒ история была правдой.

Потом выступили ещё несколько гостей: офицер рассказал о дуэли, которую якобы выиграл, купец поведал о сделке века, леди в голубом призналась, что когда-то сбежала из дома с бродячим музыкантом, но через три дня вернулась. Игра текла своим чередом, и постепенно гости расслабились, приняли её за обычное развлечение.

Наконец Блэквуд повернулся к священнику, и его улыбка стала особенно сладкой.

— Отец Эйден! Вы весь вечер молчите. Пришло Ваше время. Поведайте нам что-нибудь о себе. Что-то личное. Что-то, чего мы о Вас не знаем. Уверен, у Вас найдётся история. Вы столько лет прожили в монастыре, там наверняка случалось всякое.

Эйден замер. В зале стало тихо ‒ все смотрели на него. Он знал, что этот момент настанет. Блэквуд не мог не использовать игру, чтобы добраться до него. И теперь ему нужно было выбрать: соврать и быть разоблачённым, или сказать правду и выставить себя на посмешище.

Он обвёл зал взглядом и начал говорить, почти не осознавая, что именно рассказывает.

— Когда мне было около восьми лет, — произнёс он глухо, — меня наказали за то, что я съел лишний кусок хлеба. Меня заперли в подвале на два дня. Без еды. Без воды. Без света. Я сидел во тьме и считал секунды. С тех пор я не люблю темноту.

Он замолчал. В зале повисла неловкая, напряжённая тишина. Эмилия открыла рот, но ничего не сказала.

— Это… это правда? — спросила она наконец.

Эйден кивнул.

Блэквуд, который до этого улыбался, на мгновение замер. Он явно не ожидал такого ответа. Потом его лицо снова приняло выражение лёгкого превосходства.

— Какая… поучительная история, — сказал он. — Вы, должно быть, с тех пор очень цените хлеб.

Несколько гостей нервно засмеялись, больше от неловкости, чем от веселья. Айлин смотрела на Эйдена. Он стоял, опустив глаза, и его пальцы, сжимавшие чётки, дрожали. И в этот момент она поняла: он не просто рассказал историю. Он доверил этим людям кусочек своей боли. А они не поняли. Они не захотели понять.

— Мне кажется, — произнесла она, и её голос, ровный и спокойный, перекрыл нервные смешки, — что отец Эйден оказал нам честь, поделившись этой историей. Не каждый способен на такую откровенность. И тот, кто считает это поводом для шутки, просто не понимает, что такое мужество.

В зале снова стало тихо. Блэквуд посмотрел на неё с интересом, но ничего не сказал. Эмилия надула губки. Эйден поднял глаза и встретился взглядом с Айлин. Она смотрела на него с чем-то, что было похоже на уважение. И это было так странно, так непривычно, что он не знал, что с этим делать.

Игра скоро сошла на нет ‒ гости предпочли вернуться к танцам и вину. Блэквуд больше не подходил к священнику. Эйден остался у своей стены, думая о том, что она сказала. «Не каждый способен на такую откровенность». Он не чувствовал себя откровенным. Он чувствовал себя голым. Но её слова застряли в его голове, как заноза.

Когда кареты начали разъезжаться, Эйден вышел на крыльцо. Ночь была холодной и звёздной. Он стоял, кутаясь в рясу. Сегодня он сказал слишком много. И он по-прежнему не понимал Айлин. Но, может быть, понимать было не обязательно.

Айлин вышла следом. Они постояли молча несколько секунд, прежде чем она заговорила.

— Вы сегодня сказали правду. В зале, полном лжи. Это потребовало смелости.

Эйден не ответил.

— Я не знаю, почему и зачем Вы это сделали, — сказала она. — Но это было… правильно. Спокойной ночи, отец Эйден.

Глава 11.

После приёма у Блэквуда прошла неделя. Жизнь в приюте и церкви текла своим чередом ‒ размеренно, предсказуемо, со своими маленькими кризисами и тихими радостями. Но что-то изменилось.

Айлин поймала себя на этом не сразу. Она сидела на скамейке в общем зале приюта, держа на коленях книгу, которую читала детям, и иногда посматривала на Эйдена. Он стоял у стола, месил тесто, и его лицо, как всегда, было сосредоточенным и отстранённым.

За последние несколько дней она стала замечать вещи, которых раньше не видела. Как он поправляет волосы, убирая их с лица быстрым, почти раздражённым жестом. Как его пальцы, длинные и тонкие, двигаются с хирургической точностью, когда он нарезает хлеб или смешивает травы. Как он иногда, очень редко, улыбается уголками губ, почти незаметно, когда кто-то из детей говорит что-то забавное.

«Он красивый, — подумала она вдруг, и эта мысль была такой неожиданной, что она чуть не выронила книгу. — Не в обычном смысле. Не так, как Блэквуд. Но в нём есть что-то… что заставляет смотреть».

Она тут же одёрнула себя. Это было глупо. Это было неуместно. Он был священником. Она была дочерью лорда, которая никогда не думала о мужчинах в таком ключе. Точнее, думала, но абстрактно, как о чём-то, что может случиться когда-нибудь потом, с кем-то подходящим. Но не с ним. Не с этим измученным, запуганным человеком, который вздрагивал от прикосновений и ждал ото всех подвоха.

«Это пройдёт, — сказала она себе. — Это просто… интерес. Он необычный. Он отличается от всех, кого я знаю. Вот и всё».

Но она продолжала смотреть.

Эйден не замечал её взгляда. Он вообще мало что замечал в последние дни, погружённый в собственные мысли. После того приёма он чувствовал себя так, словно с него содрали кожу. Он рассказал всем этим людям, которые смеялись над ним, о подвале. О темноте. О голоде. Он дал им оружие против себя, и теперь ждал, когда они его используют. Блэквуд наверняка уже придумал, как обратить его признание против него самого. Эмилия, возможно, расскажет об этом своим подругам. А Айлин…

Айлин. Он не знал, что она думает. Она тогда защитила его ‒ сказала что-то о мужестве и откровенности. Но он не мог понять, зачем. Чего она хотела? Какова была её цель? Он прокручивал этот момент в голове снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл. «Она что-то задумала. Она не могла просто так встать на мою защиту. Люди так не делают. Должна быть причина».

Однажды, когда он шёл из приюта в церковь, он заметил отца Исайю. Тот стоял на другой стороне улицы, у дверей трактира, и разговаривал с каким-то человеком. Его грузная фигура, седые волосы, приторная улыбка ‒ Эйден узнал бы его из тысячи. Сердце пропустило удар, тело похолодело. Исайя не заметил его или сделал вид, что не заметил. Но сам факт его присутствия здесь, в этом городе, заставил Эйдена затрястись и сжать кулаки. Что ему нужно? Почему он здесь? Он приезжал несколько раз в год, обычно по каким-то церковным делам, но каждый его визит отбрасывал Эйдена на много лет назад, в ту темноту, из которой он когда-то выбрался. Или думал, что выбрался.

Он шёл в церковь, а перед глазами стояло лицо Исайи, его сальная улыбка, его масляный голос, его руки. Эйден до боли впился ногтями в ладонь. Боль помогла. Немного.

В приюте кипела жизнь. Гертруда командовала на кухне, дети носились по двору, старшие помогали младшим. И в этот привычный, размеренный ритм ворвалась Эмилия.

Она появилась на пороге, сияя, в новом платье, на этот раз бледно-розовом, с кружевными оборками и глубоким декольте. В руках она держала корзинку с пирожными.

— Добрый день всем! — проворковала она. — Я принесла угощение. Где отец Эйден?

Гертруда, не отрываясь от кастрюли, махнула рукой в сторону его комнаты. Она немедленно направилась туда, и Айлин, сидевшая в углу с детьми, проводила её тяжёлым взглядом.

Эмилия нашла Эйдена стоящим на коленях перед распятием. Он не молился, просто смотрел перед собой. Услышав шаги, он вздрогнул и обернулся.

— Отец Эйден! — Эмилия всплеснула руками. — Вы опять прячетесь! Я принесла Вам пирожные. Вы, должно быть, голодны. Вы всегда выглядите так, словно не ели неделю. Ну же, попробуйте. Я специально для Вас выбирала самые красивые.

Она поставила корзинку на тумбочку и шагнула ближе. Эйден отступил.

— Благодарю, мисс Хоторн, — сказал он. — Я не голоден.

— Вы всегда так говорите! — Она улыбнулась и поправила локон. — Знаете, отец Эйден, я много думала о том, что Вы сказали на приёме. О подвале. О темноте. Это было так… трогательно. Я просто не могла уснуть в ту ночь. Всё думала о Вас. О том, как Вам, должно быть, было тяжело. — Она сделала ещё шаг, и теперь между ними почти не осталось расстояния. — Если Вам когда-нибудь захочется поговорить… я всегда рядом. Я умею слушать. Я умею утешать.

Её голос стал ниже, интимнее. Она подняла руку и легко коснулась его плеча. Эйден замер. Его мышцы напряглись.

— Мисс Хоторн, — произнёс он, и его голос был глухим, — пожалуйста, не прикасайтесь ко мне.

Она отдёрнула руку, но улыбка не исчезла.

— О, простите. Я только хотела выразить сочувствие. Вы такой… хрупкий. Такой ранимый. Мне хочется Вас защитить.

— Мне не нужна защита, — ответил он. — И сочувствие. Благодарю за пирожные. Дети их оценят. А теперь, если позволите, мне нужно работать.

Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Эмилию одну. Она посмотрела ему вслед, и её улыбка стала чуть менее сладкой.

— Ничего, — прошептала она себе под нос. — Я не тороплюсь. Ты всё равно будешь моим.

Айлин видела, как Эйден вышел из комнаты бледнее обычного. Она ничего не сказала, но отметила про себя: «Эмилия пыталась к нему прикоснуться? Что с ним такое? Что с ним делали, что он боится рук?»

Вечером, когда работа была закончена и дети накормлены, Эйден вышел попрощаться с Айлин. Он выглядел измученным.

— Вы сегодня рано уходите, — заметил он.

— Да. Устала. — Она помолчала. — Мисс Хоторн сегодня была особенно настойчива.

— Она принесла пирожные.

— Я видела. И видела, как Вы вышли из комнаты. Она опять к вам прикасалась?

Он вздрогнул и не ответил, но его молчание было красноречивее слов.

— Вы не обязаны это терпеть, — сказала Айлин. — Вы имеете право сказать «нет». Даже если она дочь купца. Даже если её отец жертвует на приход.

— Я сказал, — ответил Эйден. — Она не слушает.

— Тогда скажите громче.

Он поднял на неё глаза.

— Я не умею говорить громко, — сказал он.

— Научи́тесь.

Она, не прощаясь, направилась к своему экипажу. Эйден смотрел ей вслед. «Научи́тесь». Она говорила так, словно это было просто.

Айлин ехала в карете, думая об Эйдене и о том, как её собственное сердце забилось быстрее, когда он посмотрел на неё.

«Это не пройдёт, — поняла она вдруг. — Это не просто интерес. Он мне нравится. По-настоящему. Как мужчина».

Она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Это было некстати. Это было неудобно. Это было чертовски сложно. Но это было правдой. А Айлин привыкла смотреть правде в глаза.

Глава 12.

Шли дни. Айлин ловила себя на том, что смотрит на Эйдена чаще, чем нужно. Не просто как на священника или работника приюта, а как на мужчину. Это было странно. Непривычно. Она никогда раньше не смотрела на мужчин с этим щемящим, тёплым чувством, которое она не могла до конца определить.

Она не говорила ему об этом. Просто приходила в приют, делала свою работу и наблюдала. И с каждым днём её чувство становилось всё более ясным. «Я хочу быть рядом с ним, — думала она, глядя, как Эйден перевязывает руку Питеру. —Хочу, чтобы он перестал бояться. Хочу…»

Эйден ничего не замечал. Он был слишком занят собственными демонами.

Однажды, когда он шёл из церкви в приют, его окликнули. Голос был до тошноты знакомым. Эйден обернулся и увидел отца Исайю.

Тот стоял, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и улыбался своей обычной приторной улыбкой. Его полная фигура, седые волосы, маленькие водянистые глазки, всё в нём вызывало у Эйдена волну тошноты. Рядом с ним, держась чуть поодаль, стоял лорд Блэквуд.

— Мой дорогой Эйден! Как давно мы не встречались. — пропел Исайя. — А мы как раз о тебе говорили. Лорд Блэквуд рассказывал мне о твоей чудесной проповеди на балу. Говорит, ты был весьма… откровенным.

Кристофер усмехнулся.

— О да. Отец Эйден поведал нам историю о подвале. Очень трогательно. Вы, должно быть, гордитесь своим воспитанником, отец Исайя. Такой смиренный, такой… терпеливый. Настоящий образец христианской добродетели. Кротость, возведённая в абсолют.

Исайя кивнул, и его улыбка стала шире.

— О да. Эйден всегда был… особенным. Ещё в монастыре он выделялся среди других детей. Тихий, послушный, никогда не жаловался. Правда, Эйден?

Эйден стоял, глядя широко распахнутыми глазами в землю. Его руки, сжимавшие чётки, похолодели, ногти до крови впились в ладони. Он чувствовал на себе сальный, оценивающий взгляд Исайи, и этот взгляд воскрешал воспоминания, которые он годами пытался похоронить. Холодная келья. Руки настоятеля. Его голос, шепчущий на ухо. «Ты особенный, Эйден. Ты мой особенный мальчик».

— Я должен идти, —выдавил он. — В приюте ждут.

— Конечно-конечно, ‒ насмешливо ответил Исайя. — Не буду тебя задерживать. Но мы с лордом Блэквудом собираемся поужинать сегодня. Присоединяйся. Вспомним старые времена.

— Я занят.

— Жаль. — Исайя вздохнул. — Но ничего. Мы ещё увидимся. Я пробуду в городе несколько дней. Остановился у лорда Блэквуда. Он так любезен.

Кристофер поклонился.

— Всегда рад служителям церкви. Особенно таким… колоритным.

Они ушли, смеясь над какой-то шуткой, которую Эйден не услышал. Он остался стоять посреди улицы, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Исайя здесь. Он остановился у Блэквуда. Они проводят время вместе. Это не могло быть случайностью. Это был заговор, он чувствовал это. Они что-то задумали. Что-то, что должно было его уничтожить.

Он заставил себя идти. Шаг, другой, третий. Ноги двигались механически, мысли путались. К тому моменту, как он добрался до приюта, его лицо было белее мела, а руки дрожали.

Эйден вошёл в общий зал, и Айлин увидела его бледное, застывшее лицо с расширенными зрачками. Он выглядел так, словно встретил призрака. Айлин отложила книгу и подошла к нему, но прежде, чем она успела что-то сказать, в зал вплыла Эмилия.

— Отец Эйден! — проворковала она. — Ах, Вы сегодня такой бледный! На Вас лица нет. Вы, наверное, опять не спали? Я так переживаю за Вас. Я снова принесла Вам укрепляющий отвар. Мой личный рецепт. Вы должны выпить его прямо сейчас. Вот. Я уже налила.