- -
- 100%
- +
— Вера, ну куда ты вскочила? Ешь давай, горячие же. С пылу с жару.
Бабушкин голос звучит обиженно. Она стоит у плиты в своем стареньком фланелевом халате, который видел, наверное, еще Брежнева, и ловко поддевает лопаткой ажурный блинчик.
В кухне пахнет жареным маслом и ванилью. Запах детства. Запах безопасности. Только вот безопасности в моей жизни нет уже четыре года.
— Ба, я опаздываю, — я на ходу запихиваю в сумку тубус с чертежами.
— Без завтрака не выпущу, — бабушка ставит передо мной тарелку. Края у блинов подгорелые, как я люблю. — На тебя смотреть страшно. Одни глаза да скулы. В чем только душа держится?
Я вздыхаю, падаю на табуретку и цепляю блин вилкой. Спорить бесполезно. Зоя Ивановна — кремень. Именно этот кремень вытащил меня из черной депрессии, когда мне было пятнадцать.
Четыре года назад звонок с незнакомого номера разделил жизнь на «до» и «после». «Ваши родители погибли мгновенно. Фура выехала на встречную...». Дальше — туман. Похороны, опека, тетки из соцзащиты, которые хотели сдать меня в интернат, потому что у бабушки пенсия — курам на смех, а возраст — «группа риска».
Но бабушка отбила. Выгрызла меня у государства. И теперь я здесь. Мне девятнадцать, я на третьем курсе архитектурного, и я чертовски хочу спать.
— Вкусно? — она улыбается, и вокруг глаз собирается веер добрых морщинок.
— Очень, Ба. Ты у меня волшебница.
Она тянется, чтобы поправить мне выбившуюся прядь, и вдруг замирает. Улыбка сползает с лица, сменяясь гримасой боли. Рука, которая только что держала лопатку, судорожно хватается за грудь, комкая ткань халата.
— Ба?! — я подрываюсь так резко, что табуретка с грохотом падает на пол. — Бабушка!
Подхватываю её под локоть, чувствуя, какая она хрупкая. Легкая, как птичка. Слишком легкая.
— Ничего... ничего, Верочка... — шепчет она, бледнея на глазах. Губы синеют. — Сейчас... отпустит.
Я тащу её к диванчику, усаживаю, трясущимися руками шарю по полке в поисках таблеток.
— Где они? Где таблетки?
— Там... в аптечке...
Я нахожу пузырек, вытряхиваю таблетку ей под язык. Сажусь рядом на корточки, сжимаю её холодную ладонь и считаю секунды. Раз. Два. Три.
Стеноз клапана. Сердце работает на износ. Врачи в нашей поликлинике только разводят руками: «Возраст, голубушка, что вы хотите?». В областной сказали прямо: нужна операция. Замена клапана. Но квоту ждать года два, и бабушка её просто не дождется. А платно — это огромные деньги для нас.
— Ну вот, — выдыхает она через минуту, краска чуть-чуть возвращается на щеки. — Отпустило. Ты не пугайся так, внуча. Подумаешь, кольнуло. Погода меняется.
Я утыкаюсь лбом ей в колени, чтобы она не видела моих злых слез. Какая к черту погода?
— Я сегодня задержусь, — говорю глухо, не поднимая головы.
— Опять в свою типографию? — в её голосе слышится укор. — Вера, тебе учиться надо, ты же архитектор, а не печатный станок.
— Там платят, Ба. И мне не сложно.
Сложно. После пар я бегу в копицентр «Формат» возле универа и до ночи стою у плоттеров, дыша краской и озоном. Распечатываю курсачи ленивым идиотам, которые даже не знают, как настроить масштаб в Автокаде. Иногда правлю им чертежи за доплату. Глаза к вечеру вытекают, спина ноет, но это дает нам возможность покупать бабушке хорошие лекарства. Не те, что выписывают бесплатно, а те, что реально помогают.
— Я выиграю этот грант, Ба, — шепчу я, поднимаясь и целуя её в макушку. — Вот увидишь. Конкурс молодых архитекторов. Главный приз — полмиллиона.
— Дались тебе эти деньги... — ворчит она, но я вижу, что ей приятно. Она гордится.
Я доедаю остывший блин, запиваю холодным чаем и вылетаю в подъезд.
На улице серый ноябрь. Ветер швыряет в лицо мокрую крупу — то ли снег, то ли дождь. Я плотнее кутаюсь в пальто, которое уже два сезона как вышло из моды (да и черт с ней), и быстрым шагом иду к остановке.
Грант. Это мое единственное спасение. Я готовила проект полгода. «Реновация промышленных зон в социальное пространство». Звучит скучно, но выглядит — бомба. Я вложила в эти чертежи всю свою злость на серую реальность, всю мечту о том, как должно быть красиво.
Автобус подъезжает, набитый битком, как консервная банка килькой. Я втискиваюсь внутрь, прижимая к себе драгоценный тубус. Вокруг толкаются, кто-то наступает мне на ногу, пахнет мокрой шерстью и перегаром.
Обычное утро. Обычная жизнь девочки-невидимки, у которой нет права на ошибку.
Глава 2
Солнечный луч нагло пробивается сквозь щель в блэкаут-шторах и бьет прямо по глазам.
Я со стоном зарываюсь лицом в прохладную шелковую наволочку. Тело тяжелое, расслабленное после вчерашней тренировки и пары бокалов виски на ночь. Никаких будильников. Никакой спешки. Мое утро начинается тогда, когда я этого захочу.
Лениво тянусь рукой к тумбочке, нащупываю холодный титановый корпус последнего айфона. Протираю глаза кулаками, жмурясь от яркого экрана.
Экран забит уведомлениями, как табло в аэропорту. Мой личный курятник уже проснулся и жаждет внимания.
Лена: «Привет, малыш 🔥 Я так соскучилась... Сегодня не хочешь встретиться? Обещаю, будет жарко 😈».
Алина: «Давид, я тут купила новое нижнее белье. Как думаешь, мне идет этот цвет?» — и ниже прикреплено фото, где кружевных ниточек меньше, чем смысла в её дипломе.
Кристина: «Приве-е-ет! Завтра у меня день рождения! 🥳 Ты же придешь?»
Блокирую экран и отбрасываю телефон на кровать. Как же вы все достали. Одинаковые губы, одинаковые мысли, одинаковое желание присосаться к моему кошельку и фамилии. Хоть бы одна зацепила мозгами, а не только задницей. Честное слово, хочется простого человеческого спокойствия.
Спускаюсь на первый этаж нашей загородной резиденции. В огромной столовой, залитой светом, пахнет свежемолотым кофе и чем-то ванильным.
Атмосфера — чисто рекламный ролик идеальной семьи. Мама, в безупречном шелковом халате, стоя у кухонного острова, элегантно переворачивает сырники на сковороде — её новый бзик по «домашнему уюту». Мелкая, пятнадцатилетняя сестра Рита, сидит за барной стойкой, уткнувшись в планшет и громко лопая пузыри из жвачки. Та еще стервочка растет.
А во главе стола — монумент. Мой отец.
Он неспеша потягивает эспрессо, просматривая котировки акций на айпаде. Никаких домашних треников — на нем уже идеально выглаженная рубашка и брюки.
— Доброе утро, семья, — бросаю я, падая на стул. Двигаю к себе стакан со свежевыжатым апельсиновым соком.
— Для кого доброе, а для кого — время перестать играть в песочнице, Давид, — не отрывая взгляда от экрана, чеканит отец.
Началось. Я едва сдерживаю закатывание глаз и делаю долгий глоток.
— Пап, я учусь на архитектурном, закрываю сессии без твоих звонков ректору. В какую песочницу я играю?
Отец откладывает планшет. Его взгляд, тяжелый и холодный, как гранитная плита, упирается в меня.
— В ту, где ты меняешь девиц чаще, чем резину на своем Порше. Но с этим покончено. Мы находимся на финальной стадии слияния с холдингом Волкова. Это монополия на рынке недвижимости, Давид. И чтобы Волков пустил нас в свои госзаказы, ему нужна железобетонная гарантия. Семья.
Он делает паузу, берет чашку с кофе и будничным тоном роняет:
— Ты женишься на Еве Волковой.
Я давлюсь соком. Кашляю, отставляя стакан так резко, что оранжевые капли летят на белоснежную скатерть.
— На Еве?! — хриплю я. — Серьезно? Да она же как гипсокартон! Плоская, скучная и абсолютно искусственная. Я с ней от тоски сдохну в первый же месяц! Мы в каком веке живем — династические браки устраивать?
— В веке больших денег, сын, — холодно отрезает отец. — Мне плевать на твою тоску. Слияние удвоит наши активы. Ева из нужной семьи, образованна, послушна. Идеальная партия для будущего гендиректора.
Внутри вскипает глухая злость. Я терпеть не могу, когда за меня всё решают. Особенно — с кем мне ложиться в постель и просыпаться каждое утро. Мозг лихорадочно ищет выход. Любой повод послать этот брак к черту.
— Опоздал, отец.
Я откидываюсь на спинку стула, закидывая ногу на ногу и выдаю свою самую дерзкую, уверенную ухмылку.
— У меня уже есть девушка. И, представь себе, я её люблю. Так что отбой с твоей деревянной Евой.
В столовой повисает звенящая тишина. Рита перестает жевать жвачку, во все глаза глядя на меня. Мама замирает с лопаткой над сковородой.
А отец… Отец вдруг начинает смеяться.
Это не веселый смех. Это низкий, рокочущий звук, полный абсолютного, чистого презрения. Он смеется так, словно я только что рассказал ему самый тупой анекдот в мире.
— Любовь? — он вытирает невидимую слезу в уголке глаза. — Ты хоть знаешь, как это слово пишется, Ромео? Кто она? Очередная губастая кукла из клуба? Модель из Инстаграма, которая не знает таблицу умножения, зато знает, как широко раздвигать ноги?
— Нет, — я стискиваю зубы, чувствуя, как сам загоняю себя в угол, но отступать уже поздно. — Она… она с моего потока. Будущий архитектор. Умная, серьезная девушка. Не то что ваши светские пустышки с накачанными задницами. Она сама пробивает себе дорогу.
Отец прищуривается. Веселье мгновенно исчезает с его лица, сменяясь хищным интересом. Он чует блеф. Мой старик всегда чует блеф.
— Вот как? Умная? Архитектор? — он медленно кивает. — Отлично. Послезавтра вечером у нас семейный ужин. Приводи свою ненаглядную. Познакомимся.
Он наклоняется вперед, опираясь мощными руками о стол:
— Но учти, Давид. Если ты притащишь очередную силиконовую эскортницу, которую нанял на вечер… Если она не отличит барокко от рококо и не сможет поддержать со мной светскую беседу о девелопменте… В понедельник ты идешь в ресторан с Евой, а потом мы назначаем дату свадьбы. И это не обсуждается.
Мат. Шах и гребаный мат.
Спустя час я выруливаю на парковку университета. Черный матовый Порше глухо рычит, распугивая первокурсников. Я злой, как черт. Где мне до завтрашнего вечера найти нормальную, адекватную, умную девушку, которая согласится сыграть этот спектакль и не спалиться перед отцом?!
Резко выворачиваю руль, чтобы занять свободное место у входа, и тут по тормозам приходится бить так, что визжит резина.
Прямо перед капотом, застыв как олень в свете фар, стоит девчонка.
Сердце ухает куда-то в желудок от испуга, а потом возвращается обратно диким раздражением.
— Куда прешь, бессмертная?! — ору я, приоткрыв окно.
Она вздрагивает. Закутанная в какое-то безразмерное, растянутое пальто, на шее — дурацкий объемный шарф, в который она чуть ли не носом зарыта. К груди, как спасательный круг, прижимает черный пластиковый тубус.
Но когда она поднимает голову... Блин.
Глаза. Огромные, какие-то потерянные, прозрачно-синие. В них столько усталости и затравленности, что мой гнев на секунду дает сбой. Она смотрит на меня мгновение, потом плотнее перехватывает свой тубус и, не сказав ни слова, быстро семенит к крыльцу универа, сливаясь с толпой студентов.
Какая-то мышка с архитектурного. Даже имени её не знаю.
Я глушу мотор, выдыхаю, проводя рукой по волосам.
— Дави-и-ид!
Цок-цок-цок. Звук шпилек по асфальту бьет по ушам больнее перфоратора.
Поворачиваю голову. К моей машине, радостно виляя бедрами в обтягивающем мини, летит Кристина. Губы уточкой, грудь вперед, в глазах — пустота и жажда наживы.
Господи. Опять.
Глава 3
Ветер пронизывает до костей, пока я бреду к главному входу. В голове крутятся схемы, чертежи и одна-единственная мысль: только бы дали грант. Только бы вырваться из этой нищеты и оплатить бабушке операцию.
Визг тормозов бьет по ушам так резко, что я едва не роняю тубус в грязную лужу.
Черный матовый «Порше» останавливается в миллиметре от моих коленей. Сердце делает дикий кульбит и застревает где-то в горле. Я замираю, как тупая овечка перед бойней.
Тонированное стекло плавно ползет вниз, и на меня обрушивается рык:
— Куда прешь, бессмертная?!
Давид Монахов.
Ну, конечно. Кто еще мог чуть не размазать меня по асфальту прямо на парковке универа? Наследник строительной империи, местный царек и просто эталонный мудак.
Он сидит за рулем, вальяжно откинувшись на кожаное сиденье. Темные волосы небрежно растрепаны, на острых скулах играет желвак. Взгляд такой, словно я — налипшая на его дорогущую шину жвачка. Красивый до одури, наглый ублюдок, который привык, что мир раздвигает перед ним ноги по щелчку пальцев.
Я глотаю ком в горле. Хочется плюнуть ему на капот, но вместо этого я крепче прижимаю к груди пластиковый тубус со своим проектом и, не сказав ни слова, быстро обхожу машину, сливаясь с толпой.
Бежать. Подальше от таких, как он.
Уже на крыльце меня перехватывает за локоть Лора.
— Боже, Верка! Ты совсем с катушек слетела — под колеса Монахову кидаться? — подруга округляет глаза, стряхивая снежную крупу с моего растянутого пальто.
— Он сам вылетел из-за поворота, — огрызаюсь я, пытаясь унять мерзкую дрожь в руках. — Урод с купленными правами.
— Зато какой урод... — мечтательно тянет Лора, провожая взглядом черную тачку. — Ты видела его бицепсы? А задницу?
— Лор, меня сейчас стошнит.
— Ой, да ну тебя, монашка! — она пихает меня в бок. — Ты лучше скажи, как настрой? После обеда вывесят списки по гранту!
Желудок сводит спазмом.
— Боюсь, Лор. До одури боюсь. Если я не получу эти полмиллиона, я не знаю, как мы с бабушкой вытянем.
На паре по сопромату я не могу сосредоточиться. Черчу какие-то бессмысленные линии в тетради. Звенит звонок, и я не успеваю даже собрать вещи, как над моей партой нависает облако тяжелых, приторно-сладких духов.
Кристина.
Губы накачаны так, что вот-вот лопнут, ресницы достают до бровей, а декольте блузки нарушает все мыслимые правила приличия.
— Приветик, сиротка, — тянет она, накручивая на палец осветленную прядь. — Агентство подтвердило твою кандидатуру. Завтра в шесть вечера жду в моем доме. Униформа — черный низ, белый верх. И ради бога, вымой голову. У меня будут приличные люди.
Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно.
— Я буду вовремя, — ровным голосом отвечаю я.
Кристина победно ухмыляется и, цокая шпильками, выплывает из аудитории.
Лора, сидевшая рядом, с шумом выдыхает:
— Бляха-муха, Вера! Ты серьезно? Ты идешь к этой силиконовой швабре в прислуги на день рождения?
— Лор, мне нужны деньги. Любые.
— Но не к ней же! Там же соберется вся эта элита, все эти мажоры. Монахов этот твой любимый наверняка припрется. Они же тебя с дерьмом сожрут ради веселья! Это гадость!
— Замолчи, — резко обрываю я, закидывая тубус на плечо. — Мне плевать на них. У бабули пенсии едва на еду хватает. Я работаю в вонючей типографии, чтобы купить ей нормальные таблетки, и, если мне нужно будет таскать подносы с шампанским перед кучкой зажравшихся идиотов за тройной тариф — я буду это делать. Все, тема закрыта. Пошли смотреть списки.
Глава 4
В коридоре возле деканата не протолкнуться. Гул стоит такой, что закладывает уши. Студенты галдят, смеются, толкаются локтями, пытаясь пробиться к пробковой доске, на которой только что вывесили белый лист А4.
Всего один лист. Список победителей.
Мои ладони потные и ледяные одновременно. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.
— Давай, Верка, пошли! — Лора хватает меня за руку и тянет сквозь толпу, работая плечами как ледокол. — Расступитесь, архитектурная элита!
Каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные. Я столько ночей не спала, столько раз переделывала этот проект. Полмиллиона рублей. Это бабушкина операция. Это её жизнь. Моя работа идеальна, комиссия на защите кивала и улыбалась...
Мы пробиваемся в первый ряд.
Я поднимаю глаза. Строчки прыгают, расплываясь перед глазами. Фокусируюсь.
«Грант первой степени на реализацию архитектурного проекта "Реновация..."»
Имя. Мне нужно имя.
«...присуждается студентке 3 курса: Кристине Волконской».
Время останавливается. Звуки исчезают, словно кто-то нажал на кнопку «Mute».
Волконская.
Кристина.
Она даже масштабную линейку в руках держать не умеет. Её предел — нарисовать ровный квадрат в тетради в клеточку.
Грудину сдавливает стальным обручем. Я делаю судорожный вдох, но воздух не поступает в легкие. Темнота начинает сгущаться по краям зрения.
— В-вера? — голос Лоры пробивается сквозь вату. — Вер, ты чего? Эй, посмотри на меня! Да они там все охренели! Да мы апелляцию подадим!
Меня начинает трясти. Крупной, жалкой дрожью. Слезы, горячие и злые, уже обжигают глаза. Нет. Не здесь. Только не при всех этих людях.
Я вырываю руку и, развернувшись, бросаюсь прочь.
— Вера! Стой! — кричит Лора, но я уже ничего не слышу.
Я несусь по коридору, сбивая кого-то плечом, чудом не роняя тубус. Желудок скручивает тошнотой. Врываюсь в женский туалет на этаже, не глядя на табличку, с размаху толкаю тяжелую дверь и влетаю внутрь.
— Твою мать... — вырывается у меня хриплый шепот.
Забываю о тошноте. Забываю, как дышать.
Прямо на мраморной столешнице между раковинами сидит Кристина. Её юбка задрана до неприличия высоко, оголяя бедра в сетчатых колготках. А между её коленей стоит он. Давид Монахов.
Его большие, жилистые руки собственнически сжимают её талию. Кристина виснет на его шее, как припадочная пиявка, и жадно целует, размазывая свою дорогую помаду.
Они отрываются друг от друга на звук ударившейся о стену двери.
Кристина тяжело дышит, её глаза блестят. Она поворачивает голову, и её лицо мгновенно кривится в презрительной усмешке.
— Ой, какие люди, — мурлычет она, спрыгивая с раковины и поправляя блузку. — Сиротка прибежала поплакать?
Монахов медленно оборачивается. Встречается со мной взглядом. Он сканирует мое растянутое пальто, дурацкий шарф, тубус, в который я вцепилась побелевшими пальцами.
Он лениво вытирает смазанную помаду с уголка губ большим пальцем.
— Кабинкой ошиблась? — хмыкает он, его голос низкий, с хрипотцой, от которой по спине пробегает неприятный холодок.
— Искала место, где не так воняет фальшивкой, — выплевываю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получается жалко, потому что по щеке все-таки предательски катится слеза.
Кристина звонко, искусственно смеется.
— Не завидуй, мышка. Видела списки? Я же говорила, что мой проект гениален. Комиссия была в восторге. А ты и дальше рисуй свои убогие сарайчики для бедных.
— Твой проект? — я нервно смеюсь, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Кристина, ты не отличишь несущую стену от гипсокартона. Ты купила этот грант!
— Докажи, — она хищно щурится, подходя ко мне на шаг. — Никто тебе не поверит, Верочка. Ты — никто. А я — победительница. Иди мой голову, обслуга. Завтра у тебя много работы.
Она цепляет Монахова за рукав рубашки.
— Пойдем, Давид. Тут атмосфера испортилась. Нищетой пахнет.
Он не двигается с места еще секунду. Сверлит меня своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Видит мои слезы. Видит, как меня трясет от бессилия. А потом молча отворачивается и выходит за ней следом.
Дверь плавно закрывается.
Я сползаю по стене прямо на кафельный пол. Обхватываю колени руками и наконец даю волю слезам. Вою в голос, кусая губы до крови.
Всё кончено. Бабушка... Господи, что мне делать?
Я сижу так минут десять. Слезы высыхают, оставляя на лице стянутую, соленую корку. И тут внутри, сквозь черное отчаяние, начинает пробиваться злость. Горячая, обжигающая, настоящая ярость.
«Докажи», — сказала эта силиконовая швабра.
Она права. Словами я ничего не добьюсь. Но Кристина тупая. Настолько тупая, что наверняка оставила все исходники, переписки с реальным архитектором или файлы с настоящими датами создания на своем личном макбуке.
Я медленно поднимаюсь с пола, вытирая лицо холодной водой из-под крана. Смотрю на свое отражение в зеркале. Красные глаза, впалые щеки.
Завтра я буду в её доме. Завтра я буду расставлять тарталетки и наливать шампанское в идеальном логове врага. И пока все эти мажоры, включая ублюдка Монахова, будут напиваться у бассейна... я найду её ноутбук.
Я найду доказательства. И я уничтожу её.
Глава 5
— …таким образом, корбюзианская архитектура диктует нам пять отправных точек…
Монотонный голос престарелого профессора по истории архитектуры убаюкивает похлеще снотворного. До конца пары еще минут десять, а я уже готов лезть на стену от скуки.
Откинувшись на спинку скамьи на галёрке, я бездумно свайпаю профили в приложении для знакомств. Влево. Влево. Опять влево. Одинаковые утиные губы, выверенные ракурсы, перекачанные задницы и цитаты Ницше в профиле с ошибками. Тоска зеленая.
— Чего морщишься, брат? — шепчет сидящий рядом Тёма, заглядывая в мой экран. — Ищешь новую чику? А с Кристиной что, уже всё, отбой? Нормальная же вроде тема была.
— Волконская — это не тема, а головная боль с амбициями, — так же тихо отвечаю я, блокируя телефон.
— Молодые люди на последнем ряду! — тут же прилетает от препода. — Монахов, Морозов, если вам есть что добавить к принципам свободной планировки, прошу к доске!
Мы синхронно затыкаемся, изображая крайнюю степень вовлеченности в лекцию. Препод, удовлетворенно хмыкнув, отворачивается к интерактивной доске.
— Так что стряслось? — не унимается Тёма, понизив голос до едва различимого шипения.
— Батя стрясся. Прижал меня за завтраком к стенке. Мы сливаемся с холдингом Волкова, и этот старый интриган решил закрепить сделку самым тупым способом из возможных — женить меня на Еве Волковой.
Тёма тихо прыскает от смеха, прикрыв рот ладонью.
— На Еве? Жесть. Сочувствую, бро. Она же фригидная, как кусок мрамора, и тупая, как пробка.
— Вот именно. Я ляпнул отцу, что у меня уже есть девушка. И что я ее типа люблю до потери пульса.
— О-о-о… — тянет друг. — И что теперь?
— Завтра семейный ужин. Мне нужно притащить туда идеальную девушку.
— Да в чем проблема? — Тёма обводит взглядом аудиторию. — Посмотри, сколько тут цыпочек. Вон, к любой подойди, предложи полтинник баксов или сумку от Прада, она тебе такую любовь Джульетты сыграет, батя обрыдается от умиления.
— Тём, ты моего отца знаешь? — я скептически выгибаю бровь. — Он ее раскусит на первой же минуте. Ему нужна приличная девушка. Которая сможет поддержать с ним светскую беседу о девелопменте и архитектуре, а не только трещать про скидки на косметику в «Золотом Яблоке». Эти силиконовые долины отпадают сразу.
— Ну… — Тёма задумчиво чешет затылок. — Найди какую-нибудь ботаничку. Их тут полно. Дай ей денег, приодень.
Я тихо смеюсь, представив эту картину.
— Ага. Да эти отличницы от меня по коридорам шарахаются. Они от страха перед моим отцом завтра двух слов связать не смогут, в обморок прямо в тарелку с устрицами грохнутся. Нет, тут нужна с мозгами и с яйцами одновременно. А таких в природе не существует.
Звенит спасительный звонок. Я подхватываю рюкзак и первым вываливаюсь из аудитории, мечтая просто запрыгнуть в тачку и свалить подальше.
Но в коридоре меня тут же перехватывают.
— Дави-и-ид, малыш!
Запах приторных духов бьет по обонянию раньше, чем на моей шее повисают тонкие руки. Кристина.
— Привет, Крис, — я мягко, но настойчиво отцепляю ее руки от себя.
— Почему ты такой занятой постоянно? — она надувает накрашенные губы, прижимаясь грудью к моей руке. — Вчера не приехал, сегодня даже не смотришь на меня.
— Просто устал. Дома проблемы, отец мозг выносит, — честно отмазываюсь я, надеясь, что она отвяжется.
Но Кристина хищно улыбается.
— А я знаю, как тебе помочь расслабиться, — мурлычет она, хватает меня за воротник рубашки и резко, с неожиданной силой тянет за собой в приоткрытую дверь женского туалета.
Сопротивляться? Да ну к черту. Гормоны берут свое. Я молодой здоровый парень, а Кристина… ну, она определенно умеет делать так, чтобы мужик отключил мозг.
Дверь за нами захлопывается. Она с ходу запрыгивает на мраморную столешницу между раковинами, бесстыдно задирая юбку, и впивается в мои губы. Я отвечаю на поцелуй, прижимая ее к себе, сжимая пальцами талию. Девочка классная. Горячая, доступная. Но в голове назойливо пульсирует мысль: «Одноразка. Скучно. Бездушно». Никакой искры, просто механика.
Бабах!
Дверь в туалет с грохотом влетает в стену.
Мы резко отрываемся друг от друга. Кристина тяжело дышит, ее глаза раздраженно вспыхивают. Я медленно поворачиваю голову, готовясь обложить матом того идиота, который не умеет стучать.
И замираю.
На пороге стоит она. Та самая ненормальная, которую я чуть не размазал по парковке час назад.