Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2)

Глава 1. Утро начинается не с кофе

– Значит так! – сказал генерал Ерофей Громов, водружая на стол папку толщиной с хороший кирпич. – Я тут изучил вопрос.

Августюша посмотрела на папку, потом на генерала, потом снова на папку. У неё было странное ощущение, что, если открыть эту папку, оттуда выпадет не просто документ, а целый новый вид бюрократии, доселе неизвестный человечеству.

– И к каким выводам пришли, товарищ генерал? – осторожно спросила она супруга своей подруги Жоржетты.

– Вывод простой, – Громов победно хлопнул ладонью по обложке. – Нам нужен ГОСТ.

Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к ужину.

– Что простите? – переспросила Варвара Прокопьевна, которая как раз разливала чай. Она замерла с заварочным чайником в руке, напоминая памятник «Женщина с чайником в момент осознания абсурда бытия».

– ГОСТ! – повторил Громов с видом человека, который только что открыл Америку, но почему-то в собственном гараже. – Государственный стандарт. На кормление меж-пространственной сущности. У нас же есть ГОСТ на печенье? Есть. На молоко? Есть. А на то, чем мы кормим эту… – он запнулся, подбирая слово, – …энергетическую единицу, нету. А надо бы.

Жоржетта, сидящая тут же с планшетом, подняла глаза и посмотрела на мужа с выражением, которое обычно появляется у женщины, осознавшей, что её благоверный собрался стандартизировать Вселенную.

– Ерофей, – сказала она тоном, которым разговаривают с неразумным, но любимым домашним питомцем, – ты хочешь сказать, что мы должны разработать ГОСТ на воспоминания?

– А почему нет? – Громов даже не моргнул. – Всё должно быть по регламенту. Вот смотрите. Я тут набросал проект.

Он открыл папку. Оттуда действительно выпал не просто документ. Выпала целая философская система, изложенная на сорока страницах убористым шрифтом.

– Раздел первый, – начал зачитывать генерал. – «Общие положения. Пункт 1.1: Настоящий стандарт распространяется на процесс обеспечения метафизического обмена между физическими лицами, уполномоченными для контакта с неклассифицированным объектом „Самоварчик“, и самим объектом…»

– Господи, – выдохнула Августа и села на стул, который предусмотрительно пододвинул появившийся из ниоткуда Радаслав.

Сын смотрел на происходящее с тем особенным выражением лица, которое бывает только у подростков, убедившихся, что взрослые окончательно и бесповоротно свихнулись, и теперь придётся разбираться самим. В свои тринадцать он уже научился смотреть на мир с той снисходительной иронией, которая обычно бывает людям сорока и трёх разводов.

– Мам, – сказал он тихо, – а дядя Громов вообще понимает, что «Самоварчик» не ест печенье? Он его… ну, чувствует.

– Чувствует? – Громов нахмурился. – Это не технический термин, молодой человек. Нам нужны измеримые показатели. Единицы измерения. Шкала от одного до десяти.

– А как вы измерите «яблочный пирог бабушки»? – поинтересовалась Варвара Прокопьевна, наконец опуская чайник на стол. – У меня, знаете ли, в молодости были поклонники. Один даже стихи писал. Я их все помню. Но я не знаю, в каких единицах измеряется сила воспоминания.

– В стихах, – неожиданно подал голос Радаслав.

Все повернулись к нему.

– Что? – переспросила Августа.

– Ну, – молодой человек пожал плечами, – он же не числами думает. Он… ну, как будто картинками. И звуками. И запахами. Вчера я ему нарисовал рисунок – там лес и речка. И он прямо засветился. А когда дядюшка Ерофей принёс ему таблицу Менделеева, он погас и полдня не разговаривал.

Громов поперхнулся чаем.

– Так, – сказал он, промокнув усы платком. – Во-первых, таблица Менделеева – это великое достижение человеческой мысли. Во-вторых, откуда ты знаешь, что он «погас»? Ты же не видишь «пятно».

– Вижу, – просто ответил Радаслав. – Я его всегда видел. Просто раньше думал, что это такой… ну, как бы… свет из-под двери. А оказалось – он.

Августа почувствовала, как у неё начинает болеть голова. Причём не обычной головной болью, а какой-то новой, метафизической. Болело, кажется, не само вещество мозга, а его отношение к реальности.

– Подожди, – она повернулась к сыну. – Ты хочешь сказать, что ты видел «Самоварчика» до того, как мы официально его обнаружили?

– Ну-да, – Радаслав выглядел слегка смущённым. – Я думал, это нормально. Что все видят. Ну, знаешь, такое золотистое пятно в углу комнаты. Особенно когда темно. Оно двигалось, если на него смотреть. Как будто дышит.

Жоржетта уже лихорадочно стучала по планшету.

– Это меняет всё, – бормотала она. – Абсолютно всё. Сын главного контактёра обладает врождённой способностью к перцепции объекта. Это же… это же…

– Это же проблема, – закончила за неё Августа. – Потому что, если он его видит, значит, он может с ним общаться. А если он может с ним общаться, то…

– То твой крестник Жоржетта – самый ценный ресурс в этом бункере после самого «Самоварчика», – мрачно закончил Громов, поглядывая на супругу. Жоржетта только вздохнула.

Громов посмотрел на Радаслава с выражением лица, которое обычно бывает у людей, только что осознавших, что их пенсия теперь зависит от 13-летнего мальчика и его способности договариваться с меж-пространственной сущностью.

В этот момент дверь в комнату открылась, и вошёл Ксенофонт – высокий, слегка растрёпанный, с синими разводами машинного масла на рукаве. Главный инженер проекта, а по совместительству – супруг Августюши и папа Радаслава, он имел привычку появляться именно в те моменты, когда разговор достигал пика абсурда, и своим присутствием этот абсурд каким-то чудом превращать в рабочий процесс.

– Я слышал, у нас тут ГОСТ на эмоции? – спросил он, чмокнув жену в макушку и потрепав сына по затылку. – А у меня к вам техническое предложение. Если мы стандартизируем воспоминания, нам потребуется усилить систему охлаждения. Потому что, когда «Самоварчик» начинает переваривать эмоциональный контент высокой плотности, температура в серверной подскакивает до сорока градусов.

– Серверная нагревается? – переспросила Жоржетта, мгновенно переключилась в режим учёного.

– Ага, – Ксенофонт уселся на свободный стул и налил себе чаю. – Я вчера ради эксперимента поставил датчики. Когда Радаслав рассказывал ему про тот случай, как мы с Августой познакомились, температура выросла на три градуса. Когда Варвара Прокопьевна вспоминала своего покойного мужа – на пять. А когда Громов начал читать вслух устав гарнизона, температура упала на два градуса. «Самоварчику» стало скучно.

– Устав гарнизона – это святое! – возмутился Громов.

– Для тебя – святое, – парировал Ксенофонт. – Для него – снотворное. А если серьёзно, то нам нужно понять, что мы имеем дело не с механизмом. Он растёт, развивается, у него появляются предпочтения. А это значит, что нам нужно учиться с ним договариваться, а не просто кормить по расписанию.

Варвара Прокопьевна одобрительно кивнула:

– Я тебе больше скажу, Ксенофонт Палыч. Домовые они такие: если с ними по-хорошему, они весь дом в порядке держат. Если по-плохому – такие чудеса начнут вытворять, что мама не горюй. А если забыть покормить – вообще могут уйти, и тогда в доме счастья не будет.

– Ну а кто он, по-вашему? – Варвара Прокопьевна пожала плечами. – Живёт в щели. Любит, когда его кормят вкусненьким. Помогает, если к нему по-хорошему. Вредничает, если обидеть. Чистый домовой. Только вселенского масштаба.

– Домовые, – задумчиво повторила Августюша. – Значит, мы теперь не учёные, не исследователи. Мы – семья, которая приютила домового вселенского масштаба.

– Звучит как название фильма?! – заметил Радаслав.

– Или как диагноз, – вздохнула Августа.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном мониторе. Скучная тётка из экономического отдела, которая мечтала о тихой жизни, о том, чтобы сын хорошо учился, а муж вовремя приходил с работы. Теперь она – главный контактёр с меж-пространственной сущностью, её сын – природный медиум, муж – главный инженер проекта, а лучшая подруга замужем за генералом, который хочет ввести ГОСТ на кормление домового. Жизнь определённо пошла не по плану.

Августа посмотрела на золотистое свечение, которое мерцало в углу комнаты, за мониторами и приборами. «Самоварчик» – неклассифицированный объект, кросс-реальностная эманация, источник неевклидовых артефактов – наблюдал за ними с тем же любопытством, с каким кот наблюдает за аквариумом.

– Ладно, – сказала Августа, принимая от Варвары Прокопьевны чай. – Давайте по порядку. У нас есть сущность из другого измерения. Мы её кормим воспоминаниями и эмоциями. Она в ответ создаёт красивые штуки из света. Теперь выясняется, что мой сын – природный медиум. А вы, Ерофей Петрович, – она повернулась к Громову, – хотите ввести это в рамки государственного стандарта.

– Всё должно быть систематизировано, – упрямо сказал генерал.

– А вы!? – Августа посмотрела на Варвару Прокопьевну, – Считаете, что это просто домовой.

– А разве нет?

– А вы, – она перевела взгляд на Жоржетту, – строите графики его настроения.

– Это называется «корреляционный анализ эмоциональных откликов», – обиженно поправила Жоржетта.

– А я, – сказала Августа сама себе, – просто хотела тихой жизни. Скучной. Обычной. С экономическими и стратегическими отчётами и вечерним чаем.

– Ну, – философски заметил Радаслав, – со стратегией у нас теперь всё будет в порядке. Дядюшка Громов обещал ГОСТ.

Генерал удовлетворённо кивнул.

– Вот, – сказал Громов. – Ребёнок понимает.

– Ребёнок понимает, что вы все сошли с ума, – вздохнула Августа. – Но это я и без него знала.

Она сделала глоток чая и почувствовала, как знакомый вкус мяты и мелиссы успокаивает нервы. Варвара Прокопьевна знала своё дело.

– Хорошо, – сказала Августа, ставя кружку на стол. – Давайте начнём с начала. Что мы знаем о «Самоварчике» на данный момент?

– Он любопытный! – сказал Радаслав.

– Он эмпатичный! – добавила Варвара Прокопьевна.

– Он непредсказуемый! – заметила Жоржетта.

– Он требует стандартизации. – твёрдо заявил Громов.

– А ещё, – тихо сказала Августа, глядя на золотистое свечение, – он, кажется, скучает.

– Скучает? – переспросила Жоржетта. – По кому?

– Не знаю, – Августа пожала плечами. – Может, по тому, кто его раньше кормил. По Диме.

При этих словах в комнате повисла тишина. Даже «Самоварчик» перестал мерцать, как будто прислушиваясь.

– Ты думаешь, Дима тоже обнаружил его? – медленно спросил Громов. – Ты думаешь, он с ним уже работал?

– Я не знаю, – честно ответила Августа. – Но у меня такое чувство, что мы только начинаем понимать, во что ввязались.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном мониторе. Скучная тётка из экономического отдела, которая мечтала о тихой жизни, чтобы сын и муж были здоровы. Теперь она – главный контактёр с инопланетным разумом, а её сын – природный медиум. Жизнь определённо пошла крайне интересным витком спирали своего развития.

– Ладно, – сказала она, встряхивая головой. – Завтра начинаем новую жизнь. С графиками, ГОСТами и кулинарной книгой для не-сущего. А сегодня… Сегодня я хочу просто посидеть и выпить чаю. Без метафизики.

– Хорошо, – кивнула Варвара Прокопьевна. – Я как раз испекла пирог.

– С яблоками? – с надеждой спросил Радаслав.

– А то с чем же, – улыбнулась старушка. – Домовой любит яблочный пирог. Это даже в ГОСТе можно прописать.

Громов записал что-то в блокнот с серьёзным видом.

Августа закрыла глаза и сделала ещё один глоток чая.

Ксенофонт обнял жену за плечи:

– Ну что, экономист, мой хороший, не жалеешь, что согласилась на эту авантюру?

Августа посмотрела на него, потом на сына, на Варвару Прокопьевну с пирогом, на Жоржетту, уткнувшуюся в планшет, на Ерофея Громова, строчащего очередной пункт инструкции, и на золотистое свечение в углу комнаты, которое пульсировало в такт дыханию всех присутствующих.

– Жалею!? А был выбор?! – честно сказала она. – Но, знаешь, если выбирать между скучной экономической стратегией развития предприятия и вот этим… этим волшебным домом, который мы все вместе построили… я выберу – наш волшебный дом.

– Мудрое решение! – кивнул Ксенофонт.

– Ага!? – усмехнулась Августа. – Я вообще мудрая. Я же экономист-финасист.

Она взяла кусок пирога и сделала глоток чая.

Где-то на границе восприятия, в углу комнаты, золотистое свечение пульсировало в такт её дыханию.

Новая нормальность начиналась.

И она была определённо страннее, чем любая ненормальность, которую Августа могла себе представить раньше.

Глава 2. Меню для невидимого гурмана

Утро следующего дня началось с того, что Варвара Прокопьевна появилась в бункере с двумя хозяйственными сумками, из которых торчали пучки сушёных трав, банки с мёдом и что-то, подозрительно напоминающее веник для бани.

– Это ещё зачем? – спросила Августа, которая пыталась продрать глаза и одновременно вспомнить, в какой реальности она сегодня проснулась.

– А это, милая, для аппетита, – таинственно ответила Варвара Прокопьевна. – Домовые любят, когда пахнет домом. А что пахнет домом? Правильно: пироги, травы и банный веник. У нас тут, между прочим, сущность неделю на одних воспоминаниях сидит. Надо разнообразить меню.

– Меню!? – повторила Августа, чувствуя, как привычная головная боль возвращается с новой силой. – Для меж-пространственной сущности. Меню!?

– А что такого? – Варвара Прокопьевна уже раскладывала на столе припасы с видом заправского шеф-повара. – У нас вон генерал ГОСТ придумывает, а я – рецепты. Каждый должен заниматься своим делом.

Громов, сидевший за своим столом с неизменной папкой и чашкой чая, при этих словах одобрительно кивнул, не отрываясь от бумаг. Судя по количеству исписанных листов, он уже успел разработать стандарты на три раздела и сейчас трудился над четвёртым, посвящённым гигиеническим требованиям к помещению для кормления.

Жоржетта, сидящая рядом с мужем за тем же столом, покосилась на его кипу бумаг и тихо вздохнула. Она уже двадцать лет была замужем за этим человеком и знала: если Ерофей Петрович вбил себе в голову, что нужен ГОСТ, он добьётся своего, даже если для этого придётся стандартизировать сам факт существования Вселенной.

– Варвара Прокопьевна, может, не будем начинать день с абсурда? – жалобно попросила Августа. – Дайте хотя бы чаю выпить.

– Чай – это святое, – согласилась старушка, ловко переключаясь на чайник. – Я как раз с мятой и мелиссой принесла. Как ты любишь.

Августюша благодарно кивнула и с тоской подумала о супруге. Ксенофонт, главный инженер проекта, как обычно, уже с утра ушёл в технический отсек – проверять показатели датчиков и следить, чтобы «Самоварчик» случайно не замкнул всю энергосистему бункера своими эмоциональными всплесками. «Хоть бы кто-то в этой большой волшебной семейке оставался нормальным, – подумала Августюша. – Но нет, мой муж чинит оборудование для кормления домового. А я – главный контактёр с этим домовым. А наш тринадцатилетний сын – его личный переводчик».

Она покосилась на Радаслава. Сын сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, и с задумчивым видом изучал золотистое пятно в углу. В свои тринадцать лет он выглядел старше – не лицом, а какой-то внутренней серьёзностью, которая появляется у детей, рано столкнувшихся с тем, что мир устроен гораздо сложнее, чем учат в школе.

– Значит так. – Варвара Прокопьевна водрузила на стол внушительных размеров блокнот в клеточку. – Я тут поразмыслила на досуге. Раз наша… э-э-э… нечисть питается эмоциями и воспоминаниями, то надо понять, какие именно блюда мы можем ей предложить. В смысле, какие эмоции.

– А разве не все подходят? – поинтересовалась Жоржетта, отрываясь от планшета.

– Не все, – твёрдо сказала старушка. – Вчера вечером я попробовала вспомнить, как я на своей первой работе в бухгалтерии отчёт за год сдавала. Стресс был – страшное дело. И знаете, что? «Самоварчик» прямо потемнел. Ему такое не нравится.

– Стресс?! – задумчиво произнёс Громов, делая пометку в папке. – Записать: негативные эмоции снижают активность объекта.

– Да, какие там негативные, – отмахнулась Варвара Прокопьевна. – Просто скучные. Он, может, и не различает, хорошие или плохие. Ему важно – интересные или нет!??

В комнате повисла тишина. Августа почувствовала, как внутри неё шевельнулось что-то очень странное. Какое-то… понимание. Словно кто-то тихо подсказал: «Верно. Интересно – вот что главное».

Она посмотрела на «Самоварчика». Золотистое свечение в углу пульсировало ровно, без вспышек, но с какой-то… теплотой? Будто сущность одобряла слова старушки.

– А вы уверены? – спросила Жоржетта, подходя ближе к «пятну». – Я имею в виду, может быть, это просто совпадение?

– Милая! – Варвара Прокопьевна посмотрела на неё с выражением лица, которое бывает только у женщин, переживших не одну смену власти и не одного домового, – … я всю жизнь прожила с этим чувством. Когда надо угодить невидимому соседу. То пирожок оставишь, то молочка нальёшь. У нас в деревне, если домовой обижался, скотина болела. А если его задобрить – всё ладилось. Так что ты мне про «совпадение» не рассказывай.

Она решительно открыла блокнот.

Громов, услышав, как его жену отчитывают тоном деревенской бабушки, хмыкнул в усы, но промолчал. За многие зимы и лета брака с Жоржеттой он привык, что его учёная супруга может дать фору любому академику, но перед Варварой Прокопьевной пасовала даже она.

– Итак, – объявила Варвара Прокопьевна. – Составляем меню.

– Варвара Прокопьевна, – осторожно начал Радаслав, который сидел на полу, скрестив ноги, и с любопытством наблюдал за происходящим, – а как вы узнаете, что ему нравится? Ну, кроме того, что свет меняется?

– А ты смотри, – старушка подошла к углу, где мерцал «Самоварчик», и достала из кармана фартука… носовой платок.

Все замерли.

Варвара Прокопьевна осторожно, словно пытаясь не спугнуть дикого зверька, протянула платок к свечению. Золотистый свет дрогнул, вытянулся тонкой нитью к платку, коснулся его… и платок исчез.

– Вот, – удовлетворённо сказала старушка. – Значит, ему понравилось. Возьмёт – значит, его. Не возьмёт – откажется.

– Вы только что скормили сущности носовой платок, – медленно проговорила Августа.

– Не платок, а память, – поправила Варвара Прокопьевна. – Этот платок мне мой покойный муж подарил. Сорок лет назад. Я его с собой всю жизнь таскаю. Там вся моя молодость. А «Самоварчику» молодость – самое то, он же сам ещё молодой.

– Сущность не может быть молодой. Она вне времени, – вставил Громов, но голос его звучал неуверенно.

– А вот и может, – парировала Варвара Прокопьевна. – Вы на него посмотрите. Он же как щенок. Любопытный, игривый. Ему всё интересно. Он только-только появился в нашем мире. Может, он вообще только, что родился? С точки зрения нашего времени?

Августа снова почувствовала этот странный толчок – внутри, за грудиной. Будто что-то щёлкнуло. Она видела, как «Самоварчик» слегка изменил цвет – от золотистого к тёплому медовому. Ей показалось, или он действительно одобряет слова Варвары Прокопьевны?

«Надо будет вечером Ксенофонту рассказать, – подумала она. – Он хоть и технарь до мозга костей, но про эти штуки слушает с интересом. Особенно когда я ему говорю, что „Самоварчик" реагирует на тёплые воспоминания. Он тогда ворчит, что мы превратили науку в кулинарию, но сам ночью на датчики смотрит и улыбается».

– Ладно, – сказала Августа, решительно вставая. – Если мы составляем меню, то надо понять, что у нас есть в запасе. Жоржетта, какие у нас данные по успешным кормлениям?

– Ну-у, – Жоржетта застучала по планшету, – за прошедшую неделю мы зафиксировали семнадцать сеансов. Самый успешный – когда вы, Августа Иосифовна, рассказывали про своё детство, про сад и Жоржетту. Тогда объект выдал максимальную активность – плюс тридцать процентов к яркости свечения. Второй по успешности – когда Радаслав рисовал ему картинки. Третий – когда Варвара Прокопьевна пела песню про калину.

– Песня помогла? – удивилась Августа.

– А то, – довольно кивнула старушка. – Я эту песню ещё в молодости пела, когда в поле работали. Там вся душа вложена.

– Хорошо, – Августа потерла виски. – Значит, у нас есть категории: ностальгия, детство, работа… Что ещё?

– Еда!? – вдруг сказал Радаслав.

– Что?

– Еда, мам. Он любит, когда мы едим. Вчера вечером, когда Варвара Прокопьевна пирог испекла, я сидел рядом с ним и ел. Он прямо… ну, знаешь, как кот, когда слышит, что открывают банку с тушёнкой. Засветился ярче.

Августа посмотрела на сына с новым чувством. Она уже привыкла, что он видит больше, чем она, но каждый раз это открытие заставало её врасплох.

– Он получает удовольствие от нашего удовольствия, – медленно проговорила она. – То есть, он – эмпат. Он питается не просто воспоминаниями, а переживаниями, которые с ними связаны.

– А я о чём? – сказала Варвара Прокопьевна. – Домовой – он же хозяйский. Он радуется, когда в доме хорошо. И грустит, когда плохо.

– Теперь я понимаю, почему он притих, когда я рассказывала про потерю Димы, – тихо сказала Августюша.

Все замолчали. «Самоварчик» в углу, казалось, тоже притих. Свечение его стало мягче, теплее.

– Вот, – Варвара Прокопьевна вдруг хлопнула в ладоши. – А давайте попробуем кое-что новенькое? Я тут принесла не только травы, но и… – она сделала паузу и торжественно извлекла из сумки небольшой глиняный горшочек, – мёд, собранный на моей пасеке. Двадцать лет этому мёду. Я его берегла.

– Мёд? – переспросила Жоржетта.

– Не просто мёд, – старушка подняла палец. – Это память. Я этот мёд с бабушкой собирала. Мне тогда пять лет было. Помню, как пахло липой, и как солнце светило, и как я испачкалась вся, и бабушка смеялась. Если этого мало для «Самоварчика», тогда я ничего не понимаю.

Она открыла крышку горшочка. Сладкий, густой запах разлился по комнате. Августа почувствовала, как у неё защипало в носу – не от мёда, а от чего-то другого. От ощущения, что этот запах – не просто запах, а время. Сжатое, концентрированное время.

«Самоварчик» замер. А потом начал меняться.

Золотистый свет вдруг стал густым, янтарным, вязким, как тот самый мёд. Он потянулся к горшочку, обволакивая его, и… горшочек исчез. Не испарился, не растворился. Просто перестал быть. Вместе с мёдом.

В комнате запахло липой.

– Ого!? – сказал Радаслав.

– Вот это да!? – выдохнула Жоржетта.

Громов молчал, но рука его тянулась к папке, чтобы записать и это.

А Августа смотрела на «Самоварчика» и видела, как янтарный свет пульсирует ровно, спокойно, удовлетворённо. Как будто сущность наконец-то наелась.

– Кажется, – сказала она, – мы нашли его любимое блюдо.

– Мёд, – удовлетворённо кивнула Варвара Прокопьевна. – Надо записать. В ГОСТе, в меню, везде. Домовой любит мёд. И липу. Святое дело.

– И не только?! – вдруг добавил Радаслав.

Все повернулись к нему.

– Что значит «не только»? – спросила Августа.