Глухаринный лог

— Есть кто? — громко спрашивает Соболев. — Аглая Петровна?

Тишина. Потом — звук. Медленный, ритмичный. Стук. Как будто палка ударяет о деревянный пол. Или кость. Или веретено.

— Заходи, коли пришёл, — голос раздаётся не из дома, а откуда-то сбоку. Алиса поворачивается и видит её.

Баба Аглая сидит на корточках возле старого колодца — чёрного, заросшего мхом сруба. Она невысокая, скрюченная, как корень, вывернутый из земли. Одежда тёмная, многослойная — юбка до пят, платок, надвинутый на лоб так низко, что почти скрывает глаза. Но глаза видны. Тёмные, блестящие, как у зверя в свете фар. Она не щурится. Не мигает. Просто смотрит.

— Из города? — спрашивает она, обращаясь к Соболеву. — Чую, чужой дух. Железом пахнешь и бумагой.

— Я следователь, — Соболев достаёт удостоверение. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Вопросы, — старуха усмехается, и усмешка эта не сулит ничего хорошего. — Всегда вопросы. А ответы у меня простые. Не те, что вам нужны.

Она поднимается — медленно, со старческим кряхтением, но в этом движении чувствуется сила. Не физическая. Другая.

— Ты зачем приехал, городской? Мёртвую смотреть? Так она уже пятый год мёртвая. Чего теперь тревожить?

Соболев замирает. Алиса чувствует, как у неё по спине бегут мурашки.

— Откуда вы знаете про мёртвую? — спрашивает он.

— А ты думаешь, в тайге секреты долго живут? — старуха смеётся, и смех её похож на воронье карканье. — Земля слухи носит. Корни шепчут. Птицы на хвосте приносят. Знаю. Всё знаю.

Она переводит взгляд на Алису, и та чувствует, как её буквально пригвождает к месту. В глазах старухи нет любопытства. Только узнавание — холодное, как лезвие ножа.

— А ты — Игоря девка, — говорит она. — Племянница его. Выросла. Помню тебя мелкой. Ты к нам бегала, за травой для мази. А теперь вон какая стала. Вся в породу.

— В какую породу? — тихо спрашивает Алиса.

— В ту самую, — старуха улыбается. — Которая беду на себя кличет.

Она разворачивается и идёт к дому. Соболев делает движение за ней, но Алиса ловит его за рукав.

— Подождите, — говорит она. — Дайте я.

Она догоняет старуху у самого порога. Баба Аглая останавливается, но не оборачивается.

— Ты про знак спросить хочешь, — произносит она, не дожидаясь вопроса. — Про колесо. Про Око.

— Да, — выдыхает Алиса.

— А не боишься?

— Боюсь.

— Это хорошо, — старуха оборачивается, и теперь её лицо совсем близко. Алиса видит морщины — глубокие, как овраги. И глаза — чёрные, бездонные, с крошечными искорками где-то в глубине. — Страх бережёт. Только тебя он не сбережёт. Поздно уже.

— Что это значит?

Баба Аглая протягивает руку. Пальцы у неё сухие, как ветки, с жёлтыми длинными ногтями. Она касается щеки Алисы — легко, почти ласково, но от прикосновения по телу разливается холод такой силы, что перехватывает дыхание.

— Кровь твоя помечена, — говорит старуха шёпотом. — Ты — последняя. На тебе всё и замкнётся.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. — Старуха отдёргивает руку, словно обжегшись. — Когда дядю твоего в землю закопают, а на тебя такой же знак положат. Тогда и поймёшь.

Она отступает в темноту сеней.

— Уходите, — говорит она громко, уже Соболеву. — Оба. И не возвращайтесь. Я вам не помощница. Я вам — предупреждение.