Бастарды Сибирской Империи 5

Кирилл

Была уже глубокая ночь, но никто не спал. Мы сидели в холле общежития и молчали. Мария держалась за виски и слегка покачивалась вперед-назад, глядя в одну точку. Карл хмуро осматривал собачий укус на руке “Германа”, а Лиза просто пялилась в темноту ночи за окном.

Я помассировал место, где была рана: пуля прошла насквозь, и “Пилигрим” сейчас заживлял ранение, отчего нога болела и чесалась. Попытался вспомнить, есть ли у нас еда, чтобы подпитать энергозатратный конструкт. Но после всего пережитого мозг отказывался соображать.

– Форреста жалко, – вдруг хрипло сказала Лиза. – Хороший был пес.

В тишине зимней ночи ее фраза прозвучала неестественно громко. Я невольно посмотрел на “Германа”. Тот поджал губы и как будто смутился.

– Он бы все равно умер, – сказал подменный аристократ. – Я истощил резервы тела.

– И ты считаешь это оправданием? – прищурился на него я.

“Де Геннин” не отреагировал на мой выпад – Карл приступил к заживлению его ранения, и аристократ поморщился от боли. Зато отреагировала Мария.

– Собака? Серьезно? – сказала менталистка с нервным смешком. – Вас в такой момент гибель собаки волнует?

Ей никто не ответил. Молчание мы хранили всю дорогу до общежития. Оно было нашей защитой, временем на подумать и прийти в себя. Но теперь печать молчания была сорвана, и настало время все обсудить. Вот только никто не знал, с чего начать.

– Меня в данный момент вообще ничего не волнует, – честно сказала Лиза. – Пусто как-то…

Я ее понимал. В моей голове тоже было пусто и гулко, как в спортзале. Сегодня я посмотрел в глаза смерти – долгой, мучительной и совсем не героической. Я успел познать беспомощность и отчаяние. А потом все вдруг как-то нелепо закончилось. И осталось неприятное ощущение.

Разве так следует спасаться от гибели? Спасение – это борьба. Драка не на жизнь, а на смерть, работа на пределе своего тела! А тут… преступник просто “передумал” нас убивать.

– Как-то все это неправильно, – сказал я.

– Телефоны! – вдруг спохватилась Мария, подпрыгнув на месте. – Меня же дома потеряют!

– Не стоит беспокоиться, я уже отослал сообщения, – сказал ей “Герман”. – И отозвал своих людей от преследования водителя.

– “Своих людей”? – переспросил я, прищурившись на него. – Будешь теперь прикидываться де Генниным?

– А у меня есть выбор? – прямо посмотрел на меня Константин. – К вашему сведению, чтобы выйти из этого тела, мне нужно умереть. А это, знаете ли, неприятно.

Он сжал и разжал пальцы на той руке, которую как раз закончил лечить Карл. Рана уже затянулась, но на месте укуса остался некрасивый свежий шрам.

Я поджал губы. Нет, я не жалел Германа – он был тем еще ублюдком. Но то, что представлял из себя Константин… Этот паразит, по его собственному признанию, уже выжрал собаку и теперь вселился в новое тело, полное ментальных и физических сил. И еще непонятно, что он сделал с душой его прежнего владельца.

“Было ли это способом нашего спасения, или же Константин просто искал повод, чтобы занять человеческое тело, и нашел его?” – задался я очень важным вопросом.

– Пусть пока все остается как есть, – сказала вдруг Лиза.

– Но эта лаборатория… – начал было я.

– … будет закрыта, – перебила подруга. – Убийца найден и уничтожен. Погибших к жизни не вернуть. А если полиция начнет расследование, в тюрьму сядет уже не настоящий Герман.

Все непроизвольно посмотрели на Константина. Но тот не моргнул и глазом. Хладнокровное спокойствие на этом фарфоровом лице смотрелось почти так же жутко, как и пару часов назад – безразличие к чужой смерти.

– Я могу отдавать приказы его людям, – сказал Константин. – Можно закрыть лабораторию, распродать технику и выплатить компенсацию семьям погибших. В обход судебной системы.

Все задумались над этим предложением.

– А хватит ли средств? – возразил я. – Герман вечно клянчил деньги. Значит, у него их не было, лаборатория только начинала свою работу.

– Продадим биоартефакты, которые там производили, – предложила Лиза. – Через Палыча.

– Это как-то нехорошо – продавать чужие органы, – нахмурилась Мария.

Но тут Лиза была тверда:

– Мы продадим их именно затем, чтобы вернуть хоть что-то семьям погибших, – сказала она. – Думаю, артефактная почка в коробочке детям ни к чему, а вот деньги пригодятся.

Все замолчали. Мысль была здравая, но прагматизм зашкаливал. Никому из нас прежде не доводилось измерять ценность человеческой жизни в деньгах. Очень хотелось предложить какой-нибудь другой, более культурный выход. Но идея Лизы так и осталась единственной.

– Трындец какой-то. – Мария прикрыла лицо ладонями.

– Заварю чаю, пожалуй, – сказал Карл, поправил плед на плечах менталистки и вышел.

– А я отдам первые распоряжения насчет лаборатории, – сказал Константин, достал телефон и стал набирать сообщения.

И снова в холле повисла тишина. Мне было больше нечего сказать – я не разбирался в местном бизнесе. Мария пыталась успокоиться, Лиза о чем-то думала, непроизвольно то открывая, то закрывая маленький портальчик.

Неожиданно из него вывалился черный комочек – детище Юй. Он с любопытством “принюхался” к пространству, покачиваясь в воздухе. Лиза слабо улыбнулась и подала ему пальчик. Маленький паразит уцепился за него волосками-отростками и принялся довольно урчать: видимо, подруга подкормила его энергией.

Спустя пару секунд черный комок наелся, отвалился и поплыл по комнате, то закручиваясь спиралью вверх, то зигзагом медленно опадая вниз, как осенний лист. Наконец, изучив помещение, он вернулся на пальчик Лизы: решил, что там вкуснее и безопаснее.

Подруга некоторое время наблюдала за ним, улыбаясь, а потом ее улыбка вдруг угасла, взгляд снова стал пустым и устремился куда-то в пространство.

– А ведь все могло случиться иначе, – сказала она задумчиво. – Он ведь просто хотел, чтобы его любили.

Я сразу понял, о ком она, и меня это разозлило:

– Если ты говоришь сейчас о пресловутой “спасительной силе любви”, то нет, не могло, – возразил я. – Герман стал моральным уродом задолго до того, как вы встретились. И ты бы его не исправила.

– Это так, да… – смутилась Лиза. – Но все же… Человеку просто не дали когда-то любви… ну или хотя бы искренней заботы и сочувствия.

– Считаешь, это его оправдывает? – вздернул я бровь.

– Не знаю, – вздохнула Лиза, откинувшись на спинку. – Если так рассуждать, то нет на свете злых людей, есть недолюбленные.

– Будь проще, – посоветовал ей я. – Дели мир на хороших и ублюдков. Первым помогай, вторых… ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю, – покачала головой Лиза. – Он не был ублюдком. Точнее, был им, но не во всем. В чем-то был самым обычным парнем с искалеченной душой. А мы не имели права на убийство.

– Как случилось, так случилось, – буркнул я, вовсе не сожалея о судьбе этого гада. – Скатертью ему дорожка на тот свет.

– Герман не умер, – подал вдруг голос Константин, отвлекшись от телефона. – Я его просто “усыпил”. И в любой момент могу вернуть ему право управления телом. Если хотите, конечно…

Он замолк. Мы же переглянулись, удивленные и шокированные этим заявлением.

Де Геннин не умер?!

– Нет уж, – первым отреагировал я. – Пусть себе “спит”.

– Герман жив? – недоверчиво уточнила Лиза, поглядев в глаза оборотню.

– Хотите с ним поговорить? – настороженно уточнил Константин и явно напрягся.

Я тоже напрягся. Узнать, что этот моральный урод не сдох полностью, было уже неприятно, а уж предложение снова с ним свидеться оказалось точно лишним. Нет уж. Сдох так сдох. Мы здесь все согласны с такой его судьбой.

“Или не все?” – задался я вопросом и посмотрел на Лизу.

Однако момент женского “любовного помутнения” уже прошел, и подруга отвернулась, ничего не ответив. Возвращать несостоявшегося убийцу с того света и смотреть ему в глаза ей явно не хотелось.

– Погодите, – нахмурилась менталистка. – Но я не чувствую ни единой привычной для Германа эмоции. Если он еще в своем теле и слышит нас, почему не отреагировал на предложение его освободить?

Она с подозрением уставилась на Константина.

Мне тоже стало интересно, и я вопросительно уставился на оборотня.

– Я отрезал его от управления телом, – пояснил тот. – Лишил доступа к памяти и тем структурам мозга, что отвечают за осознанность. Он сейчас по уровню осознания себя похож на щенка или младенца. Не понимает, что мы говорим.

– Ты стер его память? – глаза Марии расширились.

– Нет, – покачал головой Константин. – Память принадлежит телу. Я лишь почти отделил душу. Просто не стал окончательно ее выбрасывать: парню было девятнадцать лет, совсем не пожил.

– Как будто, отрезанный от тела, он сможет жить, – фыркнул я.

Мне было прекрасно известно, что призрак – это не говорящая простыня из детских сказок. Это смерть, замерший зародыш сознания – без мыслей, эмоций, ощущений и прошлого. Не следит он за родными с небес, не радуется и не жалеет о содеянном. Это фактически неживой объект, просто сгусток энергии со сложной структурой.

Единственное известное мне исключение, сумевшее сохранить память и жизнь после смерти, сейчас сидело передо мной. Но этот тип скрывал так много секретов, что его способность помнить то, что было до смерти, и осознанно переселяться в чужие тела, меня уже не удивляла.

Пока я думал об этом, Константин снова огорошил всех информацией:

– Герман все видит и слышит, – сказал он. – Даже все еще испытывает влечение к Лизе. Просто он ничего не осознает – как животное, живет теперь одним мгновением, вечным “сейчас”. Можно даже сказать, что он счастлив. Поэтому вы, Мария, и не чувствуете его прежних эмоций.

Возникла пауза. Все обдумывали сказанное, решая, верить или нет.

– Если это так, то… это самая странная тюрьма на моей памяти, – сказала Мария. – Преступника наказывают счастьем?

– Тюрьма – это прежде всего изоляция, – возразил Константин. – Герман изолирован, люди в безопасности. Но следует ли быть жестоким с преступником? Или же это сделает преступниками уже нас?

– И это говорит человек, укравший чужое тело, имя и жизнь, – не преминул напомнить я.

Константин вновь промолчал. И на удивление, даже Лиза не встала на его защиту. Она вообще после известия о том, что душа Германа все еще в его теле, не проронила ни слова и выглядела очень напряженной.

Похоже, Константин это понял, потому что он поднялся и откланялся, аргументировав это тем, что его дядя – то есть, дядя Германа, разумеется – будет беспокоиться.

Задерживать его никто не стал, и в холле стало еще на одного человека меньше. Но приятной атмосферы не прибавилось.

– Что-то Карла долго нет, – сказала Маша, тоже поднимаясь. – Пойду, помогу ему с чаем.

Она ушла наверх. А следом за ней встала и молча скрылась в своей комнате непривычно мрачная Лиза.

Похоже, в этот раз ее “хорошо” вышло не таким веселым, как обычно.

Глава 2

Константин

Белый снег нового года все сыпал и сыпал, укрывая город толстым слоем. Я стоял у панорамного окна и смотрел, как по выбеленной эстакаде неспешно едет дорожная снегоуборочная техника, а за ней формируется пробка из автомобилей. Вереница транспорта тянулась величественно, будто караван в пустыне.

“Удивительно, – подумал я. – Вроде бы, не так уж много времени прошло с момента моей смерти, а мир так изменился: техника, медицина, мода…”

Я положил на стекло ладонь. Теперь я знал, что эти пальцы длинные и изящные вовсе не от природы – их вытянул специальный медицинский артефакт, и для этого пришлось ломать кость каждой фаланги. А вместе с ними еще кости голеней и бедер – чтобы увеличить рост.

Процедура была крайне болезненной, и упорство прежнего хозяина тела в достижении идеала даже вызвало у меня неподдельное уважение. Как и его глубокая душевная рана находила во мне отклик…

Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от чужого мышления. Нельзя залезть в разум другого человека и не стать жертвой эмпатии. Я не смог убить Германа. Наверное, в другой ситуации даже не стал бы его подавлять, а просто ушел в подсознание и никак не докучал бы парню…

– … если б ты не пытался убить мою драгоценную Пуговку, – невольно закончил я вслух, поглядев на едва заметное отражение в стекле.

Я еще не привык к своему новому облику, и любые зеркальные поверхности вызывали чувство, будто парень стоит передо мной и укоризненно смотрит прямо в душу.

По привычке я проверил самого Германа, точнее то, что от него осталось. Это далось легко: слабенький Дар менталиста достался мне вместе с телом, и уж себя-то исследовать я мог. Но увы, вскоре эта способность должна была исчезнуть. По крайней мере на время.

Я прикрыл глаза и попытался прочувствовать структуру своей души. В теле пса мне это удавалось с трудом. Теперь же, будучи человеком, я видел полную картину: несмотря на долгие годы тренировок от души остались одни ошметки и потрепанный сгусток средоточия, который тоже был изъеден энергопотерей. Если бы я не переселился, совершенно точно вскоре перестал бы существовать.

Сейчас, когда я получил человеческое тело, должен был начаться процесс восстановления. Но даже в идеальных условиях это заняло бы годы, а уж при наличии второй души, которую тоже нужно содержать…

Я вздохнул.

Нет, жаловаться было не на что. Я был безмерно благодарен судьбе за еще один шанс. Да что там – мне хотелось бегать по улицам и кричать от переполняющего меня счастья!

Я жив и я буду жить. Пусть без возможности пользоваться магией, пусть притворяясь кем-то другим, но жить – есть и спать, общаться и работать. Не просто наблюдать со стороны за чужой радостью или же горем, а разделять их. Наслаждаться обыденными вещами, с которыми я почти попрощался.

Поднеся запястье к носу, я глубоко вдохнул и прикрыл глаза.

Запахи парфюма… Как же тяжко они давались собачьему носу – все время хотелось чихать. Теперь я снова мог наслаждаться ароматами. Среди парфюмерной артиллерии Германа я не нашел тот самый Eau de Cologne, который так любил, но некоторые купажи были ничем не хуже. Парень знал толк.

“Почему Герман не подарил Лизе духи, ухаживая за ней? – невольно подумал я. – Они говорят лучше любых слов”.

Стоило об этом подумать, как я помрачнел, и удовольствие было испорчено.

Я напугал ее. Смутил и запутал. Все это время моя Пуговка шла по жизни легко, план был ясен: друзей – любить, гадов – бить. А как любить друга в теле гада?

Нет, конечно, Лиза ничего не сказала. Вслух. Но это можно было прочесть по тому, как она старалась не смотреть на меня, по ее непривычному молчанию и растерянности. Она должна была ненавидеть память о Германе, стереть его и пойти дальше, смеясь. А тут я – каждый день рядом, играю его роль, напоминаю.

Я покачал головой. Не так трудно было стать де Генниным, как снова подобрать ключи к нашему с ней общению. Сможет ли она привыкнуть? Или же мне придется наблюдать за ее дальнейшей судьбой издалека?

Я непроизвольно сжал и разжал руку, оглядывая свои ногти. Привычки тела срабатывали сами по себе, и ритуалы всплывали в памяти практически против воли. Тембр голоса, манера разговора – все это выходило естественно. Напротив, мне приходилось прилагать усилия, чтобы сохранить себя в этом теле.

Что есть моя мысль, а что – привычка Германа? Я разглядываю свою руку, потому что радуюсь возможности снова иметь руки, или же я беспокоюсь о состоянии своих ногтей?

Герман любил свою внешность, это было частью его характера. В открывшейся мне памяти режим дня и расписание недели как минимум треть времени отдавали работе над внешним видом. Это была уже даже не блажь молодого франта, а нечто сродни душевной болезни. И она досталась мне в наследство.

“Надо постепенно убирать все самое глупое и нелепое, – подумал я, сердито сжав кулак, отчего отполированные ногти впились в ладонь. – Оставить только те процедуры, без которых я начну вызывать подозрение”.

Мне нужно было сделать это тело своим. Остаться де Генниным, но быть Константином. Я потерял свою прошлую жизнь, но мне достался второй шанс. Следовало быть очень осторожным, чтобы не потерять и его, ведь на третий судьба уже точно не расщедрится.

– Господин де Геннин? – отвлек меня голос секретаря, что вышел в приемную. – Вас ожидают, пройдите.

– Благодарю, – сказал я и в очередной раз вздрогнул: к своему юношескому голосу я пока тоже не привык.

Передо мной услужливо открылась позолоченная дверь кабинета градоначальника, и я тут же мельком оценил последнего – невысокого мужчину в яркой жилетке цвета абрикосовой пастилы или, как сказал бы Герман – цвета спелого манго.

В собачьей шкуре я этого человека не встречал, а вот у Германа имелось несколько воспоминаний – в основном из медиа. Лично эти двое тоже не были знакомы. Даже странно, что он позвал меня.

Уверенным, но не наглым шагом я прошел вглубь кабинета и поприветствовал хозяина в меру уважительным поклоном. Это было нетрудно: и я, и Герман – оба уделяли большое внимание этикету, и тело точно знало все нюансы моторики. Я же сам теперь еще и обновил свой лексикон: например, таким словом как “моторика”.

– Ваше Сиятельство, благодарю вас за оказанную честь, – начал я и задумался, надо ли представляться, если он сам меня позвал.

– О нет-нет, не стоит этого официоза! – замахал пухлыми ручками толстяк и так быстро засеменил ногами, что буквально подкатился ко мне. – Вы не смотрите, что я вызвал вас в рабочий кабинет. Мне просто нужен был официальный повод для неофициальной беседы. Не в кафе же нам было встречаться, верно?

Он весело сощурился, и в его взгляде мелькнул огонек драматурга, довольного поставленной сценой.

– Полагаю, так, – осторожно ответил я, еще не зная, что ему нужно. – Беседы при большом количестве свидетелей часто привлекают ненужное внимание.

– Божечки! – толстяк смешно пришлепнул себя пухлыми ладонями по щекам. – Вы совершенно точно тот человек, что мне нужен! Садитесь, садитесь, молодой человек. Арсений, чаю гостю!

Последняя фраза явно была адресована секретарю.

– Кофе, – поправил я, усаживаясь на указанное место за длинным столом для совещаний.

– Да, кофе, – поправился и Сан-Донато. – Арсений, кофе!

Я ожидал, что он сядет за свой рабочий стол, в высокое кресло, и будет разговаривать со мной на правах “старшего”. Однако я ошибся. Князь выдвинул стул рядом со мной и, кряхтя, уселся на него.

– Чертова поясница, – пожаловался он. – Застудил как-то, теперь ничего не помогает – ни обычная медицина, ни лекари. Как похолодание, так ноет. Яковлев, зараза, вообще говорит, что это от нервов.

И он принялся говорить о всякой ерунде, жалуясь мне на жизнь – о городских пробках, о стоимости обслуживания купола, о критике со всех сторон и прочих проблемах: его личных и городских. Я кивал, поддакивал, но внутренне все больше напрягался.

Будь я девятнадцатилетним юнцом, коим и являлся настоящий Герман де Геннин, меня было бы легко расположить к себе подобными разговорами – вызвать эмпатию, заставить сочувствовать задерганному старику. И конечно же привлечь выгодой. Однако я таким не был.

На момент смерти мне было тридцать два, у меня имелся богатый опыт в дипломатии, и я прекрасно чувствовал структуру разговора. Сейчас меня к чему-то вели, причем в явном намерении выйти к цели не запугиванием, а расположением к себе.

Я решил подыграть собеседнику, и начал не просто кивать и поддакивать, а делать вид, что проникся его проблемами и сочувствую. Это сразу же вызвало отклик у собеседника: он оживился и стал рассказывать еще более эмоционально.

Пока мы разговаривали, вернулся секретарь. В руках у него был металлический поднос с цветочной росписью, а на нем набор посуды из фарфора: от турки с дымящимся в ней напитком до сливочника. Это меня удивило, ведь я уже успел привыкнуть к кофемашинам. То-то секретарь так долго возился.

Князь лично наполнил мою чашку и пододвинул сливочник и сахарницу – с петлей для щипцов. В сахарнице был колотый тростниковый сахар.

– Я немного старомоден, – улыбнулся мужчина, кивнув на все это. – Люблю ритуалы.

– Я тоже, – ответил я и даже не соврал: современные тенденции пить и есть чуть ли не на бегу меня ужасали.

На несколько мгновений разговор прервался – мы взяли по чашке. Я втянул носом аромат и… ощутил себя в раю. Богатый запах напитка на мгновение ощекотал мои рецепторы. Восторг! Такого кофе в моем прошлом не было.

– Что это за сорт? – не сдержался я.

– О, это всего лишь “Гейша”, – отмахнулся Сан-Донато. – Весьма популярен в столице, хотя на мой взгляд, переоценен.

Переоценен? Вы не пробовали кофе моего времени – привезенный в старых трюмах, с вечным призвуком если не плесени, то рыбы. Хорошо, что операции Германа никак не отразились на его обонянии – теперь я мог по достоинству оценить богатый купаж запахов действительно достойного напитка.

– Кстати о столице, – будто невзначай перевел тему князь, пока я наслаждался кофе. – Удивлен, что вы не там. Сейчас бальный сезон, а Герман де Геннин, как мне говорили – большой любитель светских развлечений.

– Работа, – поморщился я, не вдаваясь в подробности: в последние дни я был занят исключительно проблемами закрытия лаборатории.

– Да? – хитро улыбнулся князь. – Работа... или любовь?

Он подмигнул мне, а я нахмурился. Точнее, попытался, но протравленные ботулотоксином мышцы лба Германа, к счастью, на такую эмоцию были не способны.

– Знаю, знаю, – протянул с улыбкой Сан-Донато, накладывая себе сахар и принимаясь неспешно его помешивать. – Очень необычная девушка, что сразу привлекла к себе внимание народных масс. Как там ее зовут? Лиза, кажется?

Я не ответил, но князь в ответе и не нуждался. Он вдруг посерьезнел и чуть сменил тон.

– Знаете, талантливой молодежи трудно живется, – сказал он. – В лучшем случае тяжело пробиться, а в худшем неопытные ребята становятся жертвами прожженных интриганов.

Я мысленно поднял бровь, ведь интриган тут явно он, с первых же слов было ясно.

– Великая княгиня Кристина Михайловна показалась мне достойным человеком, – с легким намеком сказал я.

– Ну-у… – взгляд князя стал “загадочным”. – С ней следует быть осторожнее. Высокий титул часто не имеет под собой опоры, но при этом сопряжен с опасностью.

Я едва заметно хмыкнул. Знал бы ты, кому это рассказываешь, старый пройдоха.

– Сама Кристина Михална, разумеется, женщина прекрасная во всех отношениях, – тут же поправился он. – Но видите ли, ее статус… притягивает разных неблагонадежных. Всем ведь кажется, что если иметь влияние на сестру императора, то можно влиять на страну, верно?

– А на самом деле? – поддержал я его мысль.

– А на самом деле если что-то хорошо видно, значит, это лишь отвлечение внимания, – ухмыльнулся Сан-Донато и подался ко мне: – Давайте начистоту, Герман. Я наслышал о ваших амбициях.

Я вопросительно глянул на него, и князь тут же продолжил:

– Но бегать по бальному залу, кружить голову богатым старушкам и надеяться, что те помогут со связями – не самый эффективный метод, – уже откровенно усмехнулся он. – Я понимаю, что вы используете любую лазейку – при вашем-то происхождении…

Он выдержал многозначительную паузу.

Мысленно я кивнул: ждал подобной фразы. Сан-Донато был уверен, что нашел слабое место. Ударить по больному самолюбию бастарда — верный способ “подцепить” рыбку. Вот только я не собирался играть такими картами.

Неожиданно для князя я поднялся, коротко поклонился и, сказав “Извините, кажется, я зря трачу ваше время”, демонстративно развернулся. Меня в принципе не интересовали подобные предложения, а уж если он собирается давить на меня унижением…

– Простите, Герман, я совсем не хотел вас обидеть! – тут же подорвался за мной этот “колобок”. – Я имел в виду, что понимаю, сколько трудов вы тратите на поддержание статуса. И я это очень уважаю. Прошу, давайте продолжим наш разговор!

Я смерил его внимательным взглядом и оценил реакцию. Ясно. Значит, я и правда нужен ему для серьезного дела: ради этого он погнался за каким-то сопляком, а не бросил ему в спину что-то еще более унизительное. Стоит выслушать, какого именно дела, прежде чем отказать.

– Что вы хотите? – прямо спросил я у него, возвращаясь на свое место, но уже не с таким уважительным выражением лица, как раньше.

– Нет-нет, что ВЫ хотите? – тут же вернул он свою вкрадчивую и слащавую манеру. – У такого амбициозного и гордого молодого человека наверняка есть серьезные цели.

Я позволил привычным мыслям Германа наполнить мой разум, чтобы понять, как бы он ответил. О да, у прежнего де Геннина было много вариантов ответа и много желаний. Но мне все это было не нужно. Я был доволен тем, что мне вернули жизнь. По сравнению с этим остальная мелкая возня не имела значения.