Три Ножа и Проклятый принц

– Нет, Юрилла, затея зряшная, – ответил Кречет, – Так подруге и передай.

– И что даже за монетку не пускают? – удивилась Юри.

– Три Ножа, такое прежде бывало, чтоб пускали, однако теперь дело серьезное, – мрачно сказал Гнедой, – Цепи подняли на Реке.

– Да как же так! – воскликнула Юри дрогнувшим голосом, – Разве могут они… ведь нет же… то есть никто же не болен?

– Нет-нет, не в том дело, – поспешил уверить ее Кречет, – Никто не болен, слава богам!

Юри немедленно трижды поплевала через оба плеча и все речники, включая Гришу, проделали тоже самое.

– Из-за Саркани это, – подал голос Гриша Слива, – Ищут тех окаянных дав, которые принца нашего угробили, будь он неладен…

– Может и так, – произнес Кречет, поглаживая бороду, – А может потому что Шулимы пали.

– Шулимы пали? – воскликнула Юри.

Вот уж действительно никогда еще на Исле так много всего не случалось, тем более в августе.

Речники переглянулись, и Кречет со вздохом сказал:

– Так говорят, но мы-то не знаем наверняка. Только вот разговоры ходят, что каторжане на воле гуляют. Многие видали их.

– Да, – подтвердил Гнедой, покачивая головой, – Еще пару дней как слыхал, что сожгли ферму на Косогорье, где ведьмины круги. Места там красивые, однако не стоило там селиться и детей рожать, тем более не стоило.

– Там-то не ясно, чьих рук дело, – вмешался Лысый, закуривая трубочку, – А давеча как не понять? Все понятно.

Гнедой, глядя на товарища, тоже достал трубку и так тяжело вздохнул, словно весь воздух из себя выпустил. За ним следом Кречет и Гриша извлекли из-за поясов трубки. Только Роб Подкова оказался некурящим.

Юри смотрела на речников поочередно, надеясь взглядом подпалить им бороды, чтоб быстрее рассказывали все, что им известно. Но торопить речников бесполезно. Пока не раскурят трубки, продолжения не жди. И вот наконец, Кречет выпустил в небо густое облачко дыма и произнес:

– Завтра по утру, Юрилла, двинешь с нами до Нежбора. Передам тебя сударю Гарошу, так мне спокойнее будет. А-то тут такие дела творятся лютые, что не надо тебе одной на воде болтаться.

– Спорить не стану, вам сударь Кречет, верю, как родному бате, – согласилась Юри, – Но все ж поясните, что случилось? А то сердце у меня того и гляди лопнет от страшных предположений.

– Что ж, хорошо, слушай, – Кречет затянулся, как следует, и продолжил, – Шли мы, стало быть, вечера после полудня сюда на встречу с сударем Гришей.

Гриша кивнул, подтверждая сказанное.

– Сударь Гарош велел нам разузнать, что с «Огарем», а Гриша, значит, с «Огаря» матрос. Утек к нам на встречу, как и было условлено, с новостями, что там на заставе твориться. А дела там, Три Ножа, плохие творятся. Восьмерых дав вздернули, висят на вязах ровненько прям вдоль воды. Там у них теперь лари заправляет всем, как бишь его… Гриша, подскажи…

– Лад-Каджин его звать или как-то так…– произнес Гриша, отпивая из фляги, – Бешеный он, вообще с ним не договориться… Капитан наш, уж какого ума человек, сунулся к нему с кошелем, так тот его самолично плетью отходил и закрыл в подвале. А «Огаря» поставил на прикол. Я ночью ушел на лодке, чтобы сударю Гарошу доложиться… Да вот надо бы вернуться, а то пересчитают команду на лодке и всем хана, если меня недосчитаются.

Гриша вздохнул, вздохнули и его товарищи. Все понимали его незавидное положение: возвращаться страшно, но не вернутся еще страшнее.

– Так что ты, Юрилла, про заставу не думай даже, там тебе не пройти, – сказал Кречет.

– Да поняла я уже, так-то, что не понять, – согласилась Юри, – А насчет каторжан?

– Так вот, – продолжил Кречет, поглаживая свою седую бороду, – Идем мы сюда, значит, на стоянку мимо деревушки, что на берегу, там, где эти живут… коптильщики. Да знаешь ты!

– Знаю, знаю, – подтвердила Юри.

– Так вот, стоит там на берегу ихний дед и руками машет. Мы смекнули, что он это нам машет, больше-то нет никого. Причалили. А он говорит… слыхала, как они говорят? Коптильщики… Половина слов непонятна, как будто камней в рот набрали. В общем, зовет с ним иди. Я Робчика прихватил и пошли мы за дедом…

Юри глянула на Роба, тот кивнул, но от себя ничего не добавил, не решился перебивать старшего.

– Так вот, значит, – снова взялся рассказывать Кречет, – Привел нас дед в избушку, а там вонища, бог речной, просто смерть! Рыбой гнилой, гарью, да еще… уж лучше не думать, чем! А в избе у него парнишка на лавке лежит, почти без сознания. Лет четырнадцать ему, а может и меньше. С виду чистый, беленький, явно, думаю, не в этой дыре он на свет появился. Дед мне объясняет, что нашел этого беднягу поутру в камышах. Тот холодный, синий, так дед подумал – помер, а оказалось живой. Паренек с лавки приподнялся на локотке и на меня глянул, как на родного, и говорит тоненько, но решительно: сударь, вы должны знать и сообщить, что пятерых вчера на Реке ограбили и убили! А он один, значит, спасся, потому что плавает хорошо. А его родные все мертвы, и те люди, что с ними были тоже. Они сами из Нежбора, хотели, как твоя подружка, во Врат перебраться. Так ведь Миша закрыл на Реке перевозки, особенно расписные лодки под запретом. А этим невмоготу, надо срочно во Врат на корабль в Карилар. Так нашли каких-то людей, кто взялся их вести за большие деньги. Набилось в лодку народу шесть пассажиров и трое лодочников. Да вот только отошли от широкой Реки к Буйному и сами лодочники их и ограбили. Порезали, да в воду побросали. А паренек наш смекнул, что к чему и сам прыгнул, надеясь доплыть. И вот доплыл…

Юри слушала и хмурилась все сильнее. Никогда прежде не было такой подлости на Реке.

– Завтра поутру пойдем обратно в Нежбор, – продолжил Кречет, – Заберем паренька с собой. Совет кланов собирать надо, раз такие лютые дела на Реке творятся. Не простит Река крови в своих водах.

– Сударь Кречет, почему думаете, что это шулимские каторжане? – спросила Юри.

– Хм… спросили мы паренька, может припомнит, как выглядели те лодочники. Были ли платки у них. Сможет ли вспомнить их наружность. Так вот он и сказал, что платков не было, сами худые и руки загорелые до черноты, а лица белые, на запястьях у одного заметил, как будто бы, красные браслеты. Смекаешь, Три Ножа, что за браслеты?

– Сударь Кречет, это что ли от кандалов рубцы? А лица отчего у них белые?

– Так они там головы и лица тряпкой так вот заматывают, – объяснил Гнедой, показывая на себе, как оборачивает вокруг головы и лица невидимую тряпицу, – Это чтобы каменной пыли поменьше вдыхать, однако все одно мрут от чахотки, как мухи.

– Да как же эти к ним в лодку сели? – спросила Юри, – Не поняли разве, что это лихие люди?

– Да вот так, Юрилла, задним умом мы все крепки, – с грустью произнес Кречет, вытряхивая остатки табака из трубки в костер.

Юри обхватила голову руками. Внутри все кипело от ненависти к мерзавцам, что так страшно загубили доверчивых простачков. Но кроме злости было еще одно совсем новое чувство, которое она старалась задавить, не дать ему воли разрастись и охватить ее целиком. Это был страх, даже ужас, от того, что привычный мир уходит из-под ног, стонет, трещит и ломается, как весенний лед на Реке.

Гриша плюхнулся на бревно рядом с Юри и протянул ей флагу. От него разило глоткодером и лесным болотом.

– Глотни, Три Ножа, – предложил он и хохотнул, – Поправь настроенице.

– Спасибо, конечно, но чего-то не хочется мне.

– Ты это, брезгуешь что ли? А ну-ка пей, я сказал, – приказал ей Гриша и сунул флягу под нос.

– Оставь ее, – рявкнул Кречет, – Весь ум что ли пропил, Слива?

Гриша отодвинулся от Юри, плюнул в костер и проскрипел под нос:

– Вот же игрушечка, цаца…

Юри поднялась на ноги и сказала:

– Пойду до лодки, одеяло возьму.

– Лысый, с ней сходи, – распорядился Кречет.

Юри подхватила фонарь и пошла по тропинке к берегу. Лысый, зевая на ходу, последовал за ней.

– Слышь, сударь, – обратилась к нему Юри, – Вы тут на пеньке отдохните маленечко, мне по делу надо вон в те кусты ненадолго отлучиться.

Лысый кивнул, уселся на пенек и сказал:

– Тока ты песню пой, чтоб я слышал, а то как бы тебя волки не утащили.

– Если я запою, все волки с острова понабегут послушать, в виду имейте, так-то.

Речник хохотнул и махнул рукой, иди, мол уже.

Юри дошла до кустов, поставила фонарь на землю, пошуршала ветками и со всех ног кинулась к берегу. Дернула узел, освобождая лодку. Навалилась что было силы и вытолкнула с песка на воду. Через мгновение Лысый вылетел из кустов на берег и сипло прокричал:

– А ну стой на месте, кому сказал! Ах ты, поганка!

Прыгнув в лодку, Юри обернулась. Лысый чуть отдышался и заорал во весь голос:

– Кречет, уходит девка!

Юри достала тонкий нож из-за спины и крикнула:

– Лысый, я не промахнусь! Ты знаешь! Сапог намочишь – кину!

Речник сделал шаг назад и зло сплюнул под ноги.

Юри убрала нож и ударила веслами по воде. В свете почти полной луны, так похожей на золотую монету, выигранную когда-то в состязании, она видела, как на берег выбежал Кречет, а за ним и Роб Подкова. Капитан сложил ладони рупором и закричал во всю глотку:

– Вернись! Дура! Пропадешь!

Юри привязала лодку к ветке могучей ивы, склонившей крону над самой водой. Подхватила мешок, осторожно, держась за ветви, переступила на плоский камень, влажно блестевший в лунном свете. Вгляделась в темноту на берегу. У ствола сидели бок о бок две фигурки, укутанные в одеяла. Юри крикнула:

– Эй, Маришка! Я вернулась!

– Слава богам! – прокричала в ответ Маришка, схватила тусклый фонарь и вскочила на ноги, – Сейчас посвечу тебе, погоди не прыгай!

Добравшись до берега, Юри в первую очередь стянула промокшие ботинки. Песок был влажный и холодный, и она обрадовалась, увидев, что Маришка не только насобирала веток для костра, но и нарубила елового лапника.

– Вот молодец, – похвалила Юри подругу, – Натерла мозоликов, а? Высочество, ясно дело, не помогал тебе…

– Ой, Юрик, он совсем плох…– с тревогой сказала Маришка, – У него жар, сердце бьется быстро, как у кролика. И еще он какие-то странные звуки издает… Как будто сипит или рычит.

–Храпит что ли?

– Да нет же… что я храп не слышала?

– Ясно, что ж нам-то в любом случае назад поворачивать придется, – со вздохом сказала Юри, раскладывая на лапнике свое одеяло рядом с Маришкиным. Она пересказала подруге все, что узнала от речников, снабдив свой рассказ всеми подробностями, которые удалось припомнить. Когда закончила, из кокона одеял раздался тихий голос принца:

– Завтра утром вы обе возвращайтесь в Дортомир. Никому ничего не рассказывайте и забудьте, что встретили меня.

– Это еще что за идея? – сказала Юри устало и зло одновременно, – Не бросим мы тебя тут помирать. Какого мне будет жить дальше с таким грузом на совести, ты подумал, умник?

– Ваше высочество, мы вас не бросим здесь, – вступила Маришка, – Ремуш, пожалуйста, даже не помышляйте о таком! Я – дочь призванного всадника, разве могу оставить своего принца?

– Нет сил с вами спорить, просто делайте, как я сказал вам! Я принц Ре Саркани приказываю вам завтра же утром отправиться в Дортомир и забыть про меня навсегда! – произнес Рем властно.

Юри подошла к нему и, запустив руку под пестрое одеяло, пощупала лоб и щеки.

– Ну понятно, горячий, как уголек. Потому и бредит, – сказала она Маришке и повернувшись к Рему добавила ласково, – Принц Ре Саркани, уважаемый, поспал бы ты, и мы поспим. Устала я, сил нет.

***

Ботинки за ночь не просохли. Стоило поближе к костру поставить, но Юри так устала, что и не вспомнила о них. Она решила пока не обуваться, понадеявшись, что углей догорающего костра хватит хоть на что-то. Воткнула две палки в песок и насадила сверху свои старенькие ботинки, доставшиеся ей от Дима, а тому от Багоша. Хмурая Маришка собрала одеяла в охапку и потащила в покачивающуюся на воде лодку.

– Эти твои ботинки, просто ужасные, – сказала Маришка, проходя мимо.

– А мне нравится… Удобные они, так-то.

– Страшные и вонючие.

– Сама ты вонючая… – пробурчала Юри под нос.

Утро выдалось туманное и сырое. Сизой пеленой был укрыт лес и заросли кустарника на берегу, и над водой весели рыхлые клочья. «Надо будет фонарь зажечь», – подумала Юри. Она поискала глазами свой мешок, но решила сперва дотащить до лодки котелок и оставшиеся невеликие припасы. Если бы они продолжили путешествие по Реке, пришлось бы, наверное, довольствоваться только пойманной рыбой. Рем сидел в стороне на камне, спиной к воде, набросив на плечи одеяло. Выглядел он совсем плохо, щеки провалились, как у старика, кожа и без того бледная, стала похожа на шулимский мрамор. Правая рука онемела и почти не двигалась.

Все трое препирались целое утро. Рем требовал, чтобы они оставили его здесь и убирались в Нежбор. Маришка то рыдала и клялась, что останется с ним посреди леса, то одержимо требовала невозможного – рискнуть и пройти ночью под цепью. Юри костерила обоих и обещала, что пинками загонит всех в лодку, если потребуется. Она уже твердо решила довериться Гарошу. Пусть несчастный принц против, но так ведь только потому, что не знает ее братьев. Они, конечно, не подарок и уж точно не самые праведные люди на острове, но наверняка поступят достойно, хоть и с несомненной выгодой для себя.

Маришка, прижимая свернутые одеяла к груди, почти добралась до лодки, когда из зарослей кустарника вышли трое мужчин. Они двигались неторопливо и как будто даже пританцовывали, пружинили шаг. Тот, что шел первым споткнулся о камень и хрипло хохотнул, словно ворона каркнула. Он действительно походил на птицу из-за крючковатого носа и маленьких черных глаз, потому и получил свое прозвище Птаха.

– Эй, Птаха, ты чего в ногах ослаб от такой красоты? – спросил его, шедший следом, товарищ, худой и кряжистый, с рябым бледным лицом и загорелыми до черноты руками.

– А то ж, гляди, какие куклы сладкие, – ответил Птаха, улыбнулся, и провел ладонью по изящной серебряной бабочке, приколотой на лацкан его потертой куртки.

– Паренек чур мой будет, – сказал третий, с гладким черепом, коренастый, широкий, и снял с пояса толстую ременную плеть. Голос его звучал вяло, словно через силу.

– Как скажешь, брат, – согласился рябой и вынул из деревянных ножен длинный тесак.

Юри бросила на землю поклажу, выхватила ножи, и посмотрела на Маришку. Та замерла, стоя на валуне совсем рядом с лодкой, крепко прижимая к груди одеяла так, словно они могли ее защитить.

Рем прыгнул вперед, встал между девушками и каторжниками и крикнул:

– Юри, в лодку! Быстро!

– Ох, какой ты смелый малыш, – ласково пропел Птаха, приближаясь к Рему танцующей походкой. В руке у него как будто сам собой возник кривой нож, похожий на длинный клык неведомого зверя.

– В лодку! Уводи Маришку, – повторил Рем и обернулся. Взгляд его был странен, словно он напуган и рад одновременно.

Ю