В тени

Глава I

Все знают, что отсутствие средств препятствует удовлетворению многих желаний, хотя для обеспеченного человека богатство порой вовсе не является синонимом счастья.

Нельзя с уверенностью сказать, что леди Кэтрин, вдова Льюиса де Бер, владелица огромного поместья Розингс в Кенте, дома в Лондоне и немалого состояния в ценных бумагах, полностью довольна своей жизнью, но, казалось, ее вполне устраивало то положение, которое она занимала по праву рождения и замужества.

Будучи дочерью графа, она вышла замуж за отпрыска нетитулованной, но старинной и богатой аристократической семьи. Поселившись в Розингсе, леди Кэтрин, от природы наделенная властным и решительным характером, вскоре забрала в свои руки управление всеми делами. Ее муж, человек на редкость мягкий, покорно отстранился от дел и спустя несколько лет после женитьбы так же незаметно, как жил, ушел в мир иной, оставив жене в память о себе внушительное состояние и трехлетнюю дочь.

Погоревав положенное время, леди Кэтрин утешилась положением владетельной особы в своем немалом королевстве, которое выходило далеко за границы поместья, распространяясь на всю близлежащую округу.

Многолетнее вдовство, высокое положение в обществе, влиятельные связи и деньги постепенно превратили леди Кэтрин, женщину в глубине души вовсе не жестокосердную и искренне стремившуюся быть справедливой и полезной, в настоящего тирана. Не признавая других мнений, кроме собственного, она была уверена, что все понимает, знает и умеет, потому присвоила себе право судить, оценивать и контролировать всех и вся. Ее страстью было поучать и навязывать свою волю родственникам, знакомым, подчиненным и простым смертным, на свою беду попавшимся ей на глаза. Местные жители, начиная от лакеев в Розингсе и заканчивая сэром Эдвардом, владельцем соседнего имения, старались ни в чем не перечить леди Кэтрин и тем не вызывать на себя поток высокомерных упреков, хотя избежать ее назидательных наставлений пока никому не удавалось.

− К мистеру Коллинзу в гости приехали родственники жены, – сообщила она как-то за завтраком своей дочери Энн и ее компаньонке миссис Дженкинсон.

Энн по обыкновению промолчала, а миссис Дженкинсон, донельзя забитое и глупое существо, которое всегда отчаянно стремилось угодить мисс де Бер, а еще больше − леди Кэтрин, не преминула ответить:

− Да, да, ваше сиятельство, да, как раз вчера мистер Джолинс рассказывал…

− Джолинс слишком много говорит, – фыркнула леди Кэтрин, недовольная, что ее дворецкий успел рассказать новости раньше нее самой.

Миссис Дженкинсон сконфуженно умолкла, испугавшись, что сказала что-то не то.

− Интересно будет на них посмотреть, – продолжила леди Кэтрин. – С ними приехала кузина нашего пастора, дочь джентльмена, чье поместье в будущем перейдет мистеру Коллинзу по мужской линии.

Какое-то время она посвятила обсуждению гостей пастора, припоминая все услышанные сплетни и рассказы самого мистера Коллинза, известила о своем решении пригласить обитателей пасторского дома к завтрашнему обеду, а затем обратила свое сиятельное внимание на дочь, имевшую неосторожность положить на свою тарелку кусочек ветчины.

− Мисс Энн! Я неоднократно говорила вам: мяс о вредно для вашего желудка!

Энн вздрогнула и отложила вилку.

− Миссис Дженкинсон, вы должны более тщательно следить за рационом мисс де Бер! – леди Кэтрин сурово посмотрела на съежившуюся компаньонку и встала.

− Я еду с ответным визитом к леди Меткаф и вернусь во второй половине дня. Если вы собираетесь на прогулку, то поспешите, пока не испортилась погода. Холодный ветер вреден для груди мисс де Бер.

С этими словами она выплыла из комнаты для завтраков, а Энн, с сожалением взглянув на так и не съеденный кусок ветчины, заторопилась в свою комнату, чтобы переодеться в прогулочное платье.

С помощью горничной она натянула на себя шерстяное одеяние отвратительного сизого цвета – леди Кэтрин самолично выбирала для нее подходящие, по ее мнению, цвета тканей и фасоны платьев, после чего подошла к окну и задумчиво уставилась на деревья в парке, покрытые весенней зеленью.

Энн имела несчастие родиться маленькой и худенькой, отчего леди Кэтрин незамедлительно вынесла вердикт, что ребенок слишком хрупкий, следовательно, болезненный, посему с раннего детства Энн всячески оберегали, предупреждая любую возможную хворь с помощью толпы нянек, личного лечащего врача и длинного списка всевозможных запретов и рекомендаций. Ей нельзя было играть с соседскими детьми, чтобы не заразиться какой-нибудь опасной болезнью, а гулять дозволялось только в теплые солнечные и безветренные дни, которыми так редко балует английская погода. Питаться же она должна была по специальной диете, лично составленной леди Кэтрин.

Д ожив до девятнадцати лет, Энн почти не общалась со своими сверстниками и никогда не имела ни одной подруги. Из-за отсутствия движения и свежего воздуха кожа ее была бледной, под глазами залегали глубокие тени, а диета привела к неестественной худобе и постоянном чувстве пусть легкого, но голода.

Она жила в роскошном особняке, у нее были дорогие наряды, драгоценности, экипажи и толпа слуг, готовая исполнить ее любое желание – разумеется, с разрешения миледи. Но все это отчего-то совсем не скрашивало ее безрадостное существование.

Когда Энн видела смешливую розовощекую мисс Сейвил, дочь небогатого сквайра, в давно вышедшей из моды шляпке или всегда скромно одетых двух дружных дочек Лестнера – вечно хмурого фермера, арендующего коттедж у реки, ей всегда хотелось быть на месте одной из них.

− Мисс Энн! Мисс Энн!

В комнату заглянула миссис Дженкинсон. При виде своей подопечной она трагически заломила руки и запричитала:

– Вы стоите у окна! У окна! Вас продует, вы простудитесь! Где ваша шаль?!

Она схватила шаль, висевшую на спинке стула, и захлопотала вокруг девушки, укутывая ее плечи.

− Не знаю, как быть сегодня с прогулкой. В любой момент может подняться ветер, – тараторила компаньонка, заискивающе заглядывая в глаза Энн. − Леди Кэтрин уже уехала, и теперь мы не можем с ней посоветоваться. А если погода испортится…

Бедняжка миссис Дженкинсон не знала, как ей поступить, чтобы не вызвать неудовольствие хозяйки. Опасно не ехать на прогулку, но казалось не менее опасным на прогулке подвергнуть хрупкую мисс де Бер порывам ветра, который не желал считаться с приказаниями леди Кэтрин и дул, когда ему только заблагорассудится.

Энн, хорошо зная свою мать и понимая муки компаньонки, сказала:

− Мы же не можем заранее знать, будет ветер или нет? И если мы выедем на прогулку в хорошую погоду, никто не сможет нас в этом упрекнуть. Но лишь ветер разгуляется, сразу повернем домой.

− Но…

− К тому же , думаю, нам следует передать мистеру Коллинзу приглашение на обед, − заметила Энн.

Леди Кэтрин наверняка пошлет к пастору слугу, но не помешает и лично его о том известить.

Успокоенная таким образом миссис Дженкинсон проследила, чтобы Энн надела теплый жакет и завернулась в шаль, после чего прихватила с собой ридикюль, где лежали носовые платки и непременная склянка с нюхательной солью, хотя Энн ни разу в жизни не теряла сознания.

Затем они направились к фаэтону, давно ожидавшему их у крыльца.

Энн мечтала совсем о другой компаньонке, не такой скучной и подобострастной. Ей хотелось видеть рядом женщину помоложе, веселую и общительную, с которой можно было бы подружиться, но в Розингсе появилась миссис Дженкинсон – скучная, назойливая и не слишком приятная дама, чье постоянное присутствие весьма тяготило Энн.

Казалось, мисс де Бер стоило бы высказать свои пожелания леди Кэтрин, которая могла подыскать для дочери более подходящую компанию. Но если кто мог хотя на миг подумать, что мнения или желания Энн что-то значили для ее матери, тот несомненно бы ошибся. Леди Кэтрин сама знала, что и как лучше для ее собственной дочери, потому принятые ею решения не обсуждались и не подвергались сомнению. Именно она выписала компаньонку и была вполне довольна, насколько вообще могла быть кем-то довольна, миссис Дженкинсон, и со стороны Энн было бесполезно даже попытаться что-то изменить.

Несколько лет назад она как-то осмелилась восстать против жесткого режима, установленного матерью, но бунт был немедленно подавлен, а споры и просьбы ни к чему не привели. Ее не наказывали, но утомительные выговоры были хуже всякого наказания. Походи она характером на леди Кэтрин, возможно, продолжала бы настаивать на своем, добиваясь хоть относительной независимости. Увы, Энн пошла в отца, человека тихого и мирного, не выносившего даже намека на ссору, потому она смирилась с существующим положением, более не беспокоя своими проблемами леди Кэтрин, уверенную в правильности и разумности методов воспитания дочери, с которой у нее не было ни доверительных, ни каких-либо других отношений. Энн же, внешне безропотно принимая навязанный ей образ жизни, отгородилась от него высокой стеной и целиком погрузилась в себя, в свой собственный мир, в который не было доступа ни матери, ни любому другому незваному и нежеланному гостю.

Ссылаясь на усталость, она закрывалась в своей комнате, где читала книги, тайком взятые в библиотеке, которые развивали ее ум и пробуждали фантазию. Энн вела два дневника. Один − для леди Кэтрин, которая раз в неделю проверяла ее записи. В нем описывались прогулки с миссис Дженкинсон, встречи с четой Коллинз, поучения матери и блюда, подаваемые за столом. Во втором она записывала свои мысли, интересные ей выдержки из книг, свои мечты − и тщательно его прятала.

По вечерам, если леди Кэтрин уезжала с визитом, а миссис Дженкинсон спала, Энн выскальзывала из дома − в розарий или цветник, чтобы в одиночестве насладиться красотой природы и подышать свежим воздухом. Днем она могла ездить на прогулки только в экипаже и в сопровождении компаньонки. Гулять пешком ей не разрешалось вовсе: ведь она могла устать, промочить ноги, поцарапаться о ветки, споткнуться, упасть, да мало ли какое несчастье могло случиться с единственным драгоценным отпрыском леди Кэтрин. Энн же мечтала о верховой езде, о массе других волнующих и приятных вещей, но все, что она могла, − лишь иногда нарушать строгие предписания матери, получая несказанное удовольствие от этих крох свободы.

Дворецкий Джолинс и еще несколько слуг, от которых невозможно было скрыть некоторые проступки, не выдавали Энн, искренне жалея девушку и сочувствуя ее вовсе не завидному положению в родном доме, как ни странно было лакеям сочувствовать хозяйской дочери и богатой наследнице.

После небольшой суматохи Энн была посажена в фаэтон. Миссис Дженкинсон, едва экипаж тронулся с места, принялась рассказывать что-то о своих многочисленных племянницах, неоднократно выражая благодарность леди Кэтрин, которая была так добра, так великодушна, пристроив их гувернантками в респектабельные семейства. Энн почти не слушала бесконечную трескотню своей спутницы, пытаясь получить хоть какое-нибудь удовольствие от поездки по весеннему парку. Она любовалась расцветающими рододендронами, распускающимися крокусами и нарциссами, украдкой подставляя свое бледное лицо солнечным лучам, которые порой с трудом пробивались сквозь пышную крону высоких деревьев.

− Мисс Энн! Мисс Энн! − вдруг воскликнула миссис Дженкинсон и изо всех сил замахала рукой с платочком. − Вон мистер Коллинз! Наш дорогой мистер Коллинз!

Энн и не заметила, как они подъехали к дому пастора прихода. Мистер Коллинз вынырнул откуда-то из-за садовых кустов и, чудно подпрыгивая на ходу, устремился к калитке, чтобы приветствовать дам из Розингса. Он был настолько откровенен в своем стремлении всякий раз вовремя появиться перед фаэтоном, что мисс де Бер старалась выезжать из дома в определенный час. Таким образом, следуя курсом, проложенным леди Кэтрин для прогулок дочери по парку, Энн оказывалась у дома священника не раньше и не позже привычного отрезка времени, не заставляя мистера Коллинза напрасно ждать, а то и волноваться по поводу их отсутствия.

Кучер остановил лошадей, и пастор получил возможность выразить свое восхищение от встречи с дорогой мисс де Бер. Он поделился с ней своей радостью по этому поводу, задал с десяток вопросов о ее здоровье, самочувствии леди Кэтрин и произнес явно заготовленную фразу о «прелестном цветке Розингса, расцветшем в атмосфере всеобщего уважения и поклонения».

Энн машинально кивала и произносила приличествующие случаю слова, одновременно замечая, как за окном коттеджа, выходивш его на дорогу, появились две незнакомые ей девушки, которые стали с любопытством рассматривать фаэтон и тех, кто в нем находился. В это же время на крыльце показался какой-то дородный господин и принялся издали отвешивать почтительные поклоны прибывшим дамам. Следом за ним из дома вышла жена мистера Коллинза и, вежливо улыбаясь, поспешила присоединиться к мужу.

Миссис Коллинз была очень любезной молодой женщиной, не красавицей, но с приятным лицом и хорошими манерами. Держалась она с чувством внутреннего достоинства, что вызывало у Энн, выросшей в атмосфере подобострастия, особую симпатию. Ей очень хотелось с ней сблизиться или даже подружиться, но она не решалась этого сделать. Да и вряд ли ей когда-нибудь удалось бы поговорить с миссис Коллинз на отвлеченные темы, так как мистер Коллинз и миссис Дженкинсон считали своим долгом самолично развлекать мисс де Бер, а присущая им болтливость не позволяла другим вставить и слово в беседу, которая всегда сводилась к восхвалению добродетелей хозяек Розингса.

Сейчас ей не хотелось задерживать на улице слишком легко одетую для нынешней погоды миссис Коллинз. Но та не могла вернуться в дом, пока мисс де Бер не уедет, а уехать во время тирады священника было невозможно. Мистер Коллинз, не обращая внимания на отсутствие теплой одежды у жены, продолжал обмениваться с миссис Дженкинсон бесконечными фразами о безмерной доброте леди Кэтрин и ее изумляющей заботе обо всех жителях поместья.

− Можете себе представить, уважаемая миссис Дженкинсон, как были потрясены мои дорогие гости, когда увидели, каким вниманием мы здесь окружены благодаря усилиям нашей бесценной леди Кэтрин, − говорил пастор.

− Да, да, мистер Коллинз, как вы правы, как вы правы! − поддакивала ему миссис Дженкинсон.

Компаньонка имела много неприятных привычек, и одна из них – постоянный повтор собственных изречений. Видимо, она не была уверена, что на ее слова обратят внимание с первого раза.

− Мистер Коллинз, − Энн сумела вклиниться в первую же паузу, которая образовалась, когда мистер Коллинз на мгновение умолк, чтобы набрать воздуха для очередной глубокомысленной фразы. − Леди Кэтрин просит вас и ваших гостей, если вы не планируете что-то другое, разумеется, − это уточнение Энн добавила от себя, поскольку матери и в голову не могло прийти, что мистер Коллинз рискнет вызвать ее неудовольствие и посмеет иметь какие-то планы, кроме как предстать перед обитателями Розингса в назначенное время, − принять приглашение на завтра, на обед.

− О, моя дорогая мисс де Бер, − воскликнул мистер Коллинз. Лицо его засияло. − Конечно! Конечно, мы придем! О, как я благодарю вас, как я благодарен леди Кэтрин!.. Непременно передайте глубочайшее почтение, благодарность от меня, от нас всех, нашу признательность ее сиятельству…

Миссис Коллинз присоединилась к мужу с выражениями благодарности и всего примерно через четверть часа Энн, наконец, удалось прервать излияния польщенного до глубины души священника, и приказать кучеру трогать, чтобы продолжить несколько затянувшуюся из-за остановки у дома пастора прогулку.

− Вы видели гостей мистера Коллинза? − вечером спросила леди Кэтрин, расположившись после обеда в гостиной в обществе дочери и миссис Дженкинсон. В столовой леди Кэтрин рассказывала им о своем визите в дом леди Меткаф, где ей пришлось несколько задержаться, чтобы разъяснить своей приятельнице, как привести в надлежащий порядок клумбы с цветами и правильно приготовить рагу, которое из всей Англии умели готовить лишь в Розингсе, следуя личным указаниям леди Кэтрин.

− Да, миледи, но только издали, − запинаясь, сообщила миссис Дженкинсон, которая в присутствии своей хозяйки всякий раз удивительным образом теряла свою болтливость.

− И что они из себя представляют?

− Очень представительный джентльмен, такой представительный… Кланялся нам издали… с хорошими манерами, − промямлила несчастная компаньонка.

− Посмотрим, − сухо произнесла леди Кэтрин. − Откуда могут быть манеры у какого-то сэра Лукаса? Впрочем, его дочь, миссис Коллинз, недурно держится, хотя мне и приходится частенько напоминать ей о некоторых вещах, которые должны быть известны каждой леди, тем более жене пастора такого большого прихода.

Миссис Дженкинсон, естественно, разделила точку зрения своей хозяйки, а Энн по обыкновению промолчала, мечтая при первой возможности удалиться к себе, чтобы отдохнуть от общества матери и компаньонки.

На следующий день наконец состоялось знакомство с родственниками мистера Коллинза. Леди Кэтрин бесцеремонно расспросила гостей об их жизни, привычках и занятиях, не упуская возможности прочитать очередное наставление и выдать неинтересные и в большинстве случаев ненужные советы.

Миссис Дженкинсон, которая при гостях не смела вступать в разговоры, все внимание обрушила на свою подопечную. Она подсовывала ей носовые платки , в которых Энн вовсе не нуждалась, как и в постоянно предлагаемых нюхательных солях; передвигала с места на место защитный экран, а в столовой заглядывала в ее тарелку, не давая возможности съесть даже то, что было разрешено ей по диете.

Родственники мистера Коллинза совершенно потерялись под гнетом впечатлений от дома, обстановки, множества лакеев, изысканного стола и напором леди Кэтрин. Единственной среди гостей, кого не оглушило это великолепие и не запугали беззастенчивые допросы, оказалась молодая кузина мистера Коллинза − мисс Элизабет Беннет, которая спокойно, без угодливой откровенности отвечала на порой нескромные и иногда язвительные вопросы леди Кэтрин. Мисс Беннет держалась свободно, с уверенностью в себе, не краснея, не отводя глаз и не под бирая слов для каждой фразы.

Среди знакомых Энн не было подобных девушек. Кузина Джорджиана Дарси была до крайности застенчива и цепенела при виде леди Кэтрин, как и две другие кузины − леди Мэри и леди Сьюзен, дочери ее дяди, графа Уитингтона, обычно весьма бойкие девицы, в Розингсе выглядели тихими мышками.

Энн настолько восхитило мужество, с которым гостья противостояла ее матери, что она решила когда-нибудь последовать примеру мисс Элизабет и сделать новую попытку избавиться от постылой и даже ненавистной ей чрезмерной заботы матери и компаньонки.

Пообщаться с так понравившейся ей гостьей Энн так и не решилась: она не умела общаться и с давно знакомыми людьми, заговорить же с человеком, которого видела впервые, казалось ей совершенно невозможным.

Все еще усугублялось тем, что на протяжении всего этого вечера, как и в последующие за ним дни, когда вся компания из Хансфорда приглашалась в Розингс, Энн было неловко за высокомерное обращение леди Кэтрин с гостями, хотя ей следовало давно привыкнуть к подобному поведению матери, распространяемому на тех посетителей поместья, кто не мог похвастаться равными семейству де Бер родственными связями. К тем, кто занимал высокое положение в обществе, леди Кэтрин относилась куда более уважительно.

− Мисс Элайза Беннет ведет себя вызывающим образом, − заявила леди Кэтрин своим домашним, едва за гостями закрылась дверь. − Она упряма, капризна, на все имеет свою точку зрения. В ней нет ни понимания своего положения, ни надлежащего воспитания, ни такта… Впрочем, откуда бы ей знать, как себя вести, если у нее не было даже гувернантки!

− Как верно, ваше сиятельство! Как верно вы это подметили! − заворковала миссис Дженкинсон.

Энн не могла смириться с такой несправедливостью и робко возразила:

− Мисс Беннет… она кажется довольно рассудительной…

− Мисс Энн! Что за вздорное заявление! Голова мисс Элизабет, может , и не настолько забита всякой чепухой, как у большинства молодых девушек, но назвать ее рассудительной… − леди Кэтрин с осуждением посмотрела на дочь. − И не вздумайте сказать что-нибудь подобное при кузенах! Они намереваются приехать на Пасху.

Энн мало радости приносили визиты молодых и красивых кузенов, которые почти не обращали на нее никакого внимания. Но она всегда с нетерпением ждала их приезда, особенно одного из них.

Глава II

− Миссис Дженкинсон! Проследите, чтобы мисс Энн была подобающим образом одета.

Леди Кэтрин оценивающим взглядом окинула дочь и добавила:

− Думаю, ей подойдет новое зеленое платье и тюрбан, пожалуй… Да, тюрбан, − утвердительно сказала она и повернулась к Джолинсу, чтобы отдать последние распоряжения перед приездом племянников, чье появление в Розингсе ожидалось с минуты на минуту.

Энн поплелась за компаньонкой, представляя, как ужасно она будет выглядеть в платье и тюрбане, цвет и фасон которых удивительным образом подчеркивал и бледность ее лица и худощавость фигуры.

Леди Кэтрин заказывала гардероб для себя и дочери у лучшей модистки Лондона. Разумеется, она сама решала, как нужно сшить то или иное платье, выбирала фасоны и материал. Модистка не лезла к ней со своими советами, опасаясь лишиться богатой клиентки, и тщательно выполняла все указания, какие только приходили в голову достойной леди. В результате туалеты, стоившие баснословных денег, смотрелись на леди Кэтрин более-менее сносно только за счет ее статности и величавого вида. Худенькой же и невысокой Энн совсем не шли слишком мрачные или чересчур блеклые балахоны с глухим воротом, чудовищного вида тюрбаны, которые делали ее похожей на пугало, и нелепые сооружения в виде башен, называвшиеся шляпами.