От Невы до Сан-Марко. Тайный диалог двух столиц.

Петербург, он, как Венеция, лежит на перекрестке миров – «этого», живого и настоящего, подчиненного всем разрушающим законам хаоса, и «того», вечного, над которым земной хаос уже не властен. Он – чистилище, которое предстоит пройти каждому из нас прежде, чем окончательно раствориться в вечности. Но и в этой своей странной, магической роли он тоже – брат-близнец Венеции. Для меня эти два города – отражения друг друга. Для меня каждый из них – повод заглянуть туда, к чему мы готовимся всю жизнь, к чему всей душой стремимся и чего так отчаянно, безотчетно боимся, к небытию, к вечности, к истокам.

Светлана Конеген, петербурженка, журналист, телеведущая.

Благодарности

Выражаю благодарность Марине Г, подавшей мне когда-то идею книги о Санкт-Петербурге и Венеции, Марине Опочинской, моему неизменному бета-ридеру и подруге за внимательность и поддержку, Елене Боровковой (Тютяковой) за нашу многолетнюю дружбу и ее ценные комментарии по поводу рукописи, моему редактору, филологу и театроведу Анне Петровой за помощь и терпение, работникам Российской Государственной библиотеки Искусств в Москве и Библиотеке Марчиана в Венеции за поддержку в моих поисках, моей подруге из Санкт-Петербурга Ирине Царенковой за компанию в моих исследованиях, волшебной Ольге Ивановой-Мюллер за теплое петербургское гостеприимство и неравнодушное отношение к моему творчеству. Спасибо за консультации и ответы на мои вопросы Владе Новиковой-Наве, Алессандро Романо, Алле Алексеевне Баевой из Музея-заповедника П. И. Чайковского в Клину, Кириллу Михайлову, фотографам Яснояре Брусникиной и Лине Борка, без творений которых эта книга была бы просто немыслима, моей подруге и дизайнеру Зинаиде Зиновьевой за художественный вклад в оформлении этой книги. Отдельное спасибо историку, ученому, петербуржцу Михаилу Талалаю за прочтение рукописи, советы по ней и за идею создать главу о Франческо Альгаротти. Благодарю персонал отелей Tresini Palace, Wawelberg, администрацию Никольского Морского собора за помощь и предоставленную информацию. Благодарю всех тех, кто любит Венецию и Санкт-Петербург и с нетерпением ждал эту книгу.

Введение

Санкт-Петербург принято называть «Северной Венецией». Все к этому привыкли, но мало кто задумывался: что же связывает эти города помимо очевидных каналов, воды, львов и мостов? Идею «нырнуть» в это исследование мне подала подруга, но надо признаться, взялась за нее я далеко не сразу. Зрела. И каково же было удивление, когда я осознала, сколько судеб, событий объединяют эти два таких разных, а, с другой стороны, таких похожих красавца.

Санкт-Петербург мне дорог с юности, когда в течение шести лет учебы мы с подругами-студентками каждый год приезжали на пленэр на месяц, обычно выбирая июнь. Писали городские виды, делали наброски, ездили по пригородам, допоздна задерживались в музеях. Конечно, в город я возвращалась и после, в нем поселились дорогие мне люди. А недавно узнала об особой связи моей семьи с градом святого Петра. Оказывается, мой прадед, Захаров Михаил Михайлович, защищал «Дорогу жизни». Каждый петербуржец отлично знает, что это такое: единственный путь, соединявший блокадный Ленинград с большой землей, проложенный по льду Ладожского озера. По «Дороге жизни» привозили боеприпасы, продовольствие и все то, что поддерживало жизнь в городе в самое тяжелое временя в его истории. Мой прадед погиб в 1942 году во время проведения Синявинской операции при попытке прорвать блокаду Ленинграда. Так что тема Санкт-Петербурга в моем творчестве неслучайна.

Что касается Венеции – это любовь, страсть, вдохновение, самое прекрасное, что есть на Земле, и ей уже посвящены две мои книги «Bella Венеция» и «Русские в Венеции». Но снова появилось желание заняться исследованиями, на этот раз обручившими Серениссиму с Петербургом. Частично эту тему я начала раскрывать в «Русских в Венеции», рассказав о художнике из Петербурга Александре Волкове-Муромцеве и его дворце на Большом канале, а также историю знаменитого Золотого дома, где есть романтический след, ведущий в город на Неве. Здесь я эти истории пропущу, сосредоточусь на других, хотя и ими связь двух водных городов не исчерпывается.

Я побывала во всех местах, что описала в этой книге. Ходила под расписными потолками венецианского дворца Дожей, вдоль виноградников муската Сканцо под Бергамо, искала дома семьи Кавос в Серениссиме, изучала пыльные архивы и статьи, сидела над книгами в библиотеке Марчиана на площади святого Марка, подглядывала за русской виллой в некогда аристократическом пригороде Венеции Мольяно Венето, напрашивалась на производство мозаики Орсони и на экскурсию в палаццо Паппадополи, ныне люксовый отель, где когда-то отметился Сергей Дягилев. Я общалась с настоятелем петербургского Никольского Морского собора, напитывалась искусством в Эрмитаже, посещала дом Вавельберга, ныне отель Wawelberg – копию венецианского дворца Дожей, останавливалась в гостинице Tresini Palace в поисках информации о первом архитекторе города на Неве Доменико Трезини, ездила в Павловск и пригороды Санкт-Петербурга. Все для того, чтобы своими глазами увидеть места, о которых пишу, и чтобы дать почувствовать читателю многомерную и многовековую связь, укрепившуюся между двумя водными городами. И еще поэтому я ввела цитаты петербуржцев и венецианцев в начало каждой главы.

В наше время в Петербурге имя «Венеция» носят кафе, рестораны, гостиницы и даже жилой комплекс на престижном Крестовском острове, на стенах которого красуются львиные головы, в капителях угадывается венецианско-византийское эхо колонн дворца Дожей, а бежево-коричневые ромбы, сеткой покрывающие фасады, тоже напоминают орнаменты на главном палаццо республики святого Марка.

Два города соединяют и люди: Казанова и его братья, Стравинский, Дягилев, династия Кавос, Бродский, Павел Первый, Петр Великий, Петр Чайковский, Николай Чудотворец, Александр Бенуа, фаворитка Николая I, целый ряд художников и архитекторов (Кваренги, Трезини, Дициани, Гуарана и тд). Вы не скроетесь от Венеции нигде: ни в Эрмитаже, ни в Петергофе, ни в роскошном Екатерининском дворце Царского Села. И это прекрасно! Ведь культурные связи обогатили обе стороны: и быстро развивающийся амбициозный Санкт-Петербург, и уже почивающую на лаврах обворожительную Венецию. И что бы ни происходило, эти узы невозможно разорвать: истории городов на Неве и на Адриатике, как вы убедитесь после прочтения этой книги, давно и тесно переплелись друг с другом.

Глава первая

Венеция в Эрмитаже: Тициан, Джорджоне, Канова, Лотто и другие творцы из Серениссимы

Михаил Пиотровский, петербуржец, директор государственного Эрмитажа:

«Эрмитаж – это музей, который не спускается вниз: ты должен подняться на его уровень. Он должен людей поднимать, выпрямлять, созывать нужных ему, обучать. Эрмитаж в принципе сам выбирает, кто ему нужен, и, если человек не его, ему в Эрмитаже не удержаться, проверено многолетним опытом.

Поэтому, собственно, твое пребывание в музее еще не означает, что ты соответствуешь этому высокому искусству. А ему нужно все время соответствовать. Хотя по сравнению с Эрмитажем мы все «букашки», но каждый из нас все равно должен стараться соответствовать Эрмитажу. Я думаю, что горы книг, которыми у меня завалены столы кабинета (они тут не просто лежат, а все время по нему крутятся), – это моя попытка соответствовать Эрмитажу».1

Государственный Эрмитаж… О нем наслышаны все: это крупнейший музей, известный как в России, так и за ее пределами. Его многочисленные залы с миллионами экспонатов привлекают сотни тысяч любителей искусства, которые мечтают увидеть уникальное собрание.

Одно только здание заслуживает особого внимания! Колонны, барочный декор, золото, гармоничный зеленый цвет и внушительные размеры заметны издалека. И словно бы этого дворца, спроектированного итальянцем Бартоломео Растрелли, недостаточно – его отражение в гладком зеркале Невы умножает великолепие архитектуры.

Строительство началось по распоряжению императрицы Елизаветы Петровны. Дочь Петра Великого утвердила проект новой резиденции, которая должна была превзойти дома европейских правителей и стать величайшей в истории. К задаче подошли с размахом: приглашение известного зодчего Растрелли, значительные финансовые вложения, четыре тысячи рабочих и лучшие мастера – все было направлено на создание грандиозного сооружения на набережной.

И оно по-прежнему остается одним из крупнейших дворцов в мире, а само слово «эрмитаж», что с французского означает «место уединения», прочно ассоциируется с Зимним дворцом. Именно оно стало петербургским символом, несмотря на то, что павильоны для спокойного времяпровождения в одиночестве строились во многих парках и усадьбах.

Поначалу произведения искусства, приобретенные другой великой государыней, Екатериной II, действительно хранились в специальном отдельном здании, называемом Эрмитажем. Постепенно коллекция росла: на момент смерти императрицы насчитывалось около 4000 шедевров, а в собрание поступали полотна Шардена, Рубенса, Пуссена, Рембрандта, Тициана и Джорджоне.

В Зимнем дворце представлено множество венецианцев, с ними встречаешься сразу, с первой минуты после входа в музей. Яркий представитель Светлейшей напомнит о себе прямо над Иорданской лестницей специально созданным для Петербурга потолочным плафоном «Олимп». Автор плафона Гаспаре Дициани – венецианец, живописец, родившийся и творивший в республике святого евангелиста Марка. Он оставил о себе память в церквях, палаццо и музеях города на воде. Художник украсил зал Ка' Сагредо (ныне отель) в Венеции и знаменитый Ка' Редзонико (музей), а также церкви в Бергамо, Падуе и других местах, находившихся под управлением Серениссимы. Кроме того, Дициани участвовал в создании Венецианской академии живописи, скульптуры и архитектуры; перемещался по Европе, но при этом ни разу не посещал Россию. Тем не менее, это не помешало ему создать на заказ для украшения Зимнего дворца картину, которая долгое время оставалась невыставленной. Хотя холст, хранившийся в свернутом виде, утратил былое великолепие, он все же дождался своего часа: в XIX веке грандиозный «Олимп», отреставрированный и восстановивший свою красоту, воспарил над Иорданской лестницей, чтобы удивлять посетителей крупнейшего музея мира.

Одна из самых больших картин коллекции, плафон изображает мифическую обитель богов – легендарный Олимп с клубящимися облаками, всполохами света, летающими амурами и силуэтами небожителей, с высоты вершащих судьбы мира. Даже на расстоянии различим Посейдон со знаменитым трезубцем, быстрый Гермес в крылатой обуви и с обвитым змеями жезлом, а также покровитель искусств – грациозный и изнеженный Аполлон.

Гаспаре Дициани «Мадонна с Младенцем, святыми Иосифом, Иоанном Крестителем и Антонием Падуанским». Церковь святых Апостолов, Венеция

Успев насладиться контрастными облаками и образами олимпийских богов венецианца Дициани, через несколько метров в Аванзале посетители встречаются уже с другим представителем Венеции, Якопо Гуарана, и его потолочным плафоном. Ученик знаменитых мастеров XVIII века Джованни Баттиста Тьеполо и Себастьяно Риччи, он перенял от своих учителей самое лучшее. Хотя Якопо никогда не бывал в Российской империи, по заказу русских правителей он создал ряд произведений, до сих пор украшающих Петербург и пригороды (известно девять его работ: плафон в Эрмитаже и восемь картин в Китайском дворце Ораниенбаума).

Якопо Гуарана «Аллегория добродетели Мочениго». Галерея Академии, Венеция

Для строящегося Зимнего дворца плафон у пользовавшегося заслуженной популярностью мастера Гуарана заказала еще Елизавета Петровна. Известный русский масштаб и щедрость вместе с великолепной живописной школой Серениссимы породили одно из самых крупных творений художника, которое даже подписано по-гречески: «Якоб Гуарана, венецианский историк и изобретатель». Сюжет у этой огромной картины мифологический, изображает сцену из трагедии Еврипида «Жертвоприношение Ифигении» – смирение судьбе и принесение в жертву богине Артемиде дочери царя Агамемнона Ифигении.

Величественное полотно привлекало внимание и интерес даже в процессе его непростой доставки в Петербург в 1760 году. Картину сразу же стали называть шедевром, а ее автора достойным продолжателем славных художественных традиций Венеции. Неудивительно, что Екатерина II (на тот момент еще Великая княгиня), получив плафон, была сильно впечатлена и пригласила Гуарана ко двору. Хотя маэстро («мастер» по-итальянски) так и не посетил новую столицу России, он продолжал получать заказы от императрицы, в частности, для Ораниенбаума и Китайского дворца.

После этого венецианского «приветствия» в первых залах Эрмитажа посетители еще не раз встретятся с представителями Серениссимы, например, с обаятельным красавцем Джорджоне, любимцем публики, невероятным талантом которого гордилась славная Венеция. Этот художник, признанный одним из лучших в Республике в эпоху Возрождения, создавал гармоничные по духу произведения, воспевающие идеал женской красоты. Он ушел из жизни молодым неожиданно из-за разразившейся эпидемии чумы. Озарив капризное общество искрой своей загадочной гениальности, Джорджоне покинул этот мир так же стремительно и ярко, как садящееся за горизонт светило. Один Всевышний знает, какие шедевры мог бы создать этот юноша и какие «Олимпы» смог бы покорить, если бы судьба подарила ему больше земных лет для творчества. К счастью, одно из его произведений, «Юдифь», хранится в Эрмитаже.

Джорджоне «Спящая Венера». Дрезденская галерея

Каков сюжет этой картины? Молодая вдова по имени Юдифь проникла в лагерь осадивших ее город жестоких ассирийцев. Прекрасная женщина не оставила равнодушным полководца Олоферна, командующего армией Навуходоносора. Соблазнив врага своей красотой, она занесла над спящим после страстных утех воином меч и хладнокровно отрубила ему голову. Лишившись опытного предводителя, растерявшееся ассирийское войско не смогло противостоять горожанам – и так Юдифь спасла свою родину от погибели и разорения.

Этот библейский сюжет зачастую изображается с безжалостностью, драмой и кровью, запечатлевая сам момент убийства. Однако миролюбивый и благородный Джорджоне предпочел вывести на первый план красоту: плавные линии тканей, яркие драгоценные камни, опущенный таинственный взгляд Юдифи, мягкость ее кожи и растворяющийся вдали холодный пейзаж. Мы лишь потом замечаем под изящной женской ножкой потемневшую отрубленную голову Олоферна и тяжелый меч, почти скрытый за ниспадающими складками красно-розового одеяния.

В те же годы в Венеции начал свое восхождение Тициан – король живописцев и живописец королей. Вместе с Джорджоне они расписывали здание Немецкого подворья на Большом канале, главной водной артерии города. После смерти обаятельного и лучистого любимца общества именно Тициан дописал незаконченную картину Джорджоне «Спящая Венера», ныне хранящуюся в Дрезденской галерее. И с этого момента Тициан получает пальму первенства и статус первого художника Венеции.

Заказать у него портрет становится престижным, а стать владельцем его произведения – почетным. Мастер выставляет высокую цену, но восторг от завершенного шедевра всегда оправдывает затраты. Конечно, его работы нашли свое место и в коллекции Эрмитажа. Среди них царственная Даная под золотым дождем, кающаяся Мария Магдалина с обращенным к небу взором, портреты гордого адмирала Винченцо Капелло в начищенных доспехах и сгорбленного бородатого папы римского Павла Третьего, а также евангельские сцены. Особое внимание привлекает образ защитника от чумы святого Себастьяна: его атлетическое светящееся тело, пронзенное стрелами, свидетельствует о торжестве несломленного духа.

Тициан «Венера».Галерея Франкетти и Золотой Дом Ка' д'Оро

В Эрмитаже хранится и «Венера с двумя амурами перед зеркалом», выполненная Тицианом (работа не представлена в постоянной экспозиции). Мне известны три подобных изображения, имеющие небольшие отличия: самое знаменитое полотно находится в Национальной галерее Вашингтона (около 1555 года), еще одна Венера в той же позе в галерее Франкетти в венецианском Золотом доме Ка' д'Оро, и копия вашингтонского полотна в Эрмитаже (1560-е годы). Пленительная венецианка со светлыми волосами любуется своим отражением в зеркале, поддерживаемом двумя амурами. Мягкие округлости обнаженного тела контрастируют с тяжелыми тканями, золотыми украшениями и белоснежным жемчугом в волосах. Кольца, серьги, браслеты и меховые детали подчеркивают роскошь и типичное для богатой Венеции благосостояние, раскрывая образ изобилия и красоты, свойственные женственной богине Венере. Этот типаж повторяется и в других картинах «живописца королей» трудолюбивого Тициана Вечеллио. Он, к слову, всячески старался поддерживать свою славу и статус не только признанным талантом. Иногда художник прибегал к не самым честным методам: отстранял одаренных, потенциальных сильных конкурентов, например, Лоренцо Лотто, живописца, вытесненного на самую окраину Серениссимы в город Бергамо. Но несмотря ни на что, Лотто стал знаменитым, а его полотна по праву украшают залы Государственного Эрмитажа.

Среди них «Отдых святого семейства со святой Юстиной на пути в Египет». У этой картины есть брат-близнец в музее «Академия Каррара» в Бергамо, владении Светлейшей республики на материке. Созданная на несколько лет позже эрмитажной версии, она практически повторяет оригинал: безмятежная поза Младенца Христа, защищающий жест Девы Марии, пейзаж вокруг действующих лиц и добродушный вид Иосифа, приподнимающего покрывало над головой Новорожденного, чтобы показать Его молодой девушке.

Разница лишь в том, что в Бергамо на полотне изображена святая Екатерина (невеста Христова, именуемая Премудрой), а в Петербурге – святая Юстина (или Иустиния), которая признана мученицей, отказавшейся от мирской жизни и пострадавшей ради веры. Сам Лоренцо Лотто, ставший послушником монастыря на закате жизни, тоже не познал семейного счастья.

Лоренцо Лотто «Святое Семейство со святой Екатериной Александрийской». Академия Каррара, Бергамо

Зато он нашел через искусство путь к сердцам и душам зрителей, с легкостью перенося представителей XXI века в мир эпохи Ренессанса, радуя сочным венецианским колоритом, виртуозно прописанными деталями и оригинальными композициями. В Эрмитаже представлены и другие его земляки: как малоизвестные творцы, такие как колорист Джованни Баттиста Питтони, автор миловидных портретов Натале Скьявони и мастер сюжетных сцен венецианского карнавала Пьетро Лонги, так и признанные гении – аристократичный Паоло Веронезе, страстный Якопо Тинторетто, прославленный Себастьяно Риччи и знаменитый Джованни Баттиста Тьеполо, на котором достойно завершилась слава венецианской школы.

В Эрмитаже, словно из вневременных окон в прошлое, открываются панорамы Светлейшей на полотнах Каналетто, кропотливо прописывавшего каждую деталь, и на камерных картинах Франческо Гварди, великолепного пейзажиста, виртуозно передававшего трепет воздуха, движение воды и фактуру фасадов. Кстати, на сестре Гварди был женат Джованни Баттиста Тьеполо. Таким образом, два последних великих художника XVIII века, трагического времени падения Венеции, были родственниками.

В главном музее Петербурга помнят и Казанову: ведь с эрмитажной коллекцией связаны два брата знаменитого героя-любовника, авантюриста и соблазнителя Джакомо Казановы – Франческо и Джованни Баттиста. Первый прославился батальными сценами в живописи, привлекшими внимание Екатерины Великой, второй собирал коллекцию древностей, также приобретенную императрицей для своего музея.

Нельзя не упомянуть и величайшего скульптора, любимца Наполеона Бонапарта, Антонио Канову, как и все герои этой главы, рожденного в Светлейшей Республике святого Марка. В вытянутом зале-галерее, где собраны его статуи, царит гармония: утонченные образы трех граций, воздушная Геба с поднятым сосудом, гордый Парис и полные нежности статуи Амура и Психеи – самой романтичной пары в истории искусства.

В Эрмитаже таких скульптур Амура и Психеи авторства Кановы две (две аналогичные работы хранятся в Лувре). Первая изображает юных влюбленных стоящими, через жесты и положение тел ощущается покой и близость. Амур вкладывает в ладонь возлюбленной Психеи (с греческого «душа») хрупкую бабочку – символ души, подчеркивая связь своих чувств с сакральным именем любимой.

Антонио Канова «Амур и Психея». Париж, Лувр

Вторая статуя с лежащей девушкой и подлетающим к ней Амуром, менее целомудренна, здесь больше движения, страсти и эмоций: кажется, вот-вот мы услышим шелест ангельских крыльев бога любви и спадающей с обнаженного тела легкой ткани. На этот раз Канова запечатлел ключевой момент легенды: Психея, отправленная Венерой в подземное царство за сосудом с красотой, нарушает запрет заглядывать в него, и в ту же секунду ослушницу настигает сон, только поцелуй Амура, прилетевшего на помощь, возвращает ее к жизни. Нега, легкость, грациозность и динамика заставляют замирать перед этой скульптурой, воспевающей величайшие ценности – любовь и красоту. Идеальная гармония в работе проявилась именно через мастерство венецианца Антонио Кановы – скульптора, по праву вошедшего в историю мирового искусства.

В конце стоит упомянуть о том, что венецианская кровь текла и в жилах художника, искусствоведа Александра Бенуа, работавшего в Эрмитаже в трудные послереволюционные времена. Он стал заведующим картинной галереей музея, создавал каталоги, проводил исследования и заботился о сохранении культурного наследия Петрограда до своего отъезда во Францию, оказав родному городу неоценимую услугу.

Как видите, блистательная Венеция постоянно встречает нас в Зимнем дворце, неустанно напоминая о себе через картины, скульптуру, архитектуру и важных для города личностей. И особенно ценно, что для соприкосновения с Серениссимой и ее шедеврами иногда достаточно просто прийти в Эрмитаж и потеряться в его залах. А затем отправиться за вдохновением в далекую манящую колыбель искусства на Адриатике – саму Венецианскую лагуну.

Глава вторая

Дворец Дожей в Венеции и его неожиданная копия в Санкт-Петербурге

Сергей Шнуров, петербуржец, музыкант:

«Большому художнику удается впитать время, смешать его со своей кровью и выдать пространственно-временной концентрат, способный ловить блики вечности».

Апофеоз государственности, символ мощи, власти и богатства триумфально выплывает, словно сказочный мираж, на главную площадь Венеции Сан-Марко. В отличие от обманчивого видения в пустыне он не растворяется в воздухе, оставив шлейф разочарования, а обретает уверенные, четкие и грандиозные черты. С каждым шагом, приближающим нас к палаццо Дукале, раздувается масштаб, напитывается архитектурная плоть и кровь так, что нам, оказавшимся с закинутой головой у «Бумажных ворот» или перед нависающими фасадами, сложно облечь в слова свой восторг.

Бумажные ворота и фасад Дворца Дожей

Тяжелый, будто опрокинутый корабль, дворец Дожей с готическими огромными окнами, бело-розовыми ромбами в отделке и острыми завершениями на крыше, унаследованными у мусульманского Востока, ожидает нашего повиновения, как когда-то от служителей закона, живших и работавших под его крышей.

Снаружи палаццо впечатляет рядами гладких арок, капителями с неповторяющимися сюжетами, орнаментами, врезающимися в холодный отполированный камень, колоннами разной толщины и цвета, превращающими здание в стройный рукотворный лес.

На фасаде, обращенном на Пьяцетту, легко заметить две особенные, розово-бежевые колонны: их функция отличалась от других. По легенде здесь провозглашали смертные приговоры, поэтому бледно-розовый оттенок, косвенно напоминает о пролитой крови казненных. Несчастные осужденные умертвлялись там же, на всеобщем обозрении, перед смертью имея возможность увидеть Часовую башню и время собственной кончины на астрономическом циферблате.