От Невы до Сан-Марко. Тайный диалог двух столиц.
- -
- 100%
- +
Фасад Дворца Дожей с бежево-розовыми колоннами
Еще одно место появления дожа, бывшего наместника византийских императоров, – богато украшенные балконы на фасадах. Один с аллегорической фигурой Правосудия с традиционными атрибутами – острым мечом и весами в руках, второй с изображением самой Венеции. Так правитель Светлейшей обращался к подданным из своей резиденции, которую мы имеем счастье посетить.
Однако прежде, чем зайти внутрь, чтобы полюбоваться тяжестью золота, декоративными потолками, полотнами лучших творцов республики святого Марка, еще задержим взгляд на фасаде палаццо Дукале. И уловим в нем след географически далекого Венеции, но по духу близкого Востока.
Что выдает эту связь? Например, двуцветные ромбы на внешних стенах палаццо со стороны набережной и Пьяццетты, повторяют узоры купола соборной Пятничной мечети в городе Йезд в Иране. Причудливые зубцы на крыше дворца, делающие ее ажурной, словно буранское кружево, повторяют аналогичные детали во дворах многих восточных мечетей.
В целом декоративные зубцы подобной формы разной отделки типичны для культовых строений ислама. Влияние и притяжение пряного Востока и королевы Адриатики оказалось взаимным, длительным и обогатило культуры и искусство обоих. Влияние Венеции распространялось дальше на мусульманских землях, а через торговые ворота Светлейшей восточные традиции разлетелись по Европе, добравшись и до Российской империи и ее столицы – Санкт-Петербурга. Там, к слову, есть своя копия венецианского дворца Дожей. О ней чуть позже.
Теперь наконец настало время зайти в венецианское палаццо Дукале, увидеть лестницу гигантов, посетить залы, где решались судьбы людей и республики, а еще тюрьмы, комнаты допросов и пыток, ощутить могучую, давящую, насыщенную красоту. Ее задача заключалась в прославлении Царицы Адриатики в каждой картине, скульптуре, детали, и даже в документах и системе управления. Последнюю стоит выделить особенно.
Мало какое государство сумело так виртуозно наладить машину контроля и функционирования всех сфер жизни, как Серениссима, так блестяще объединить людей в общину, выставив на первый план нерушимые интересы республики. Привычка послушания, обретенная в результате выживания на заре истории города, еще не раз сыграла на руку властям Венеции.
Они (совет, Сенат, суд и дож) собирались для принятия решений в огромных залах палаццо Дукале, где на присутствующих с потолка как немые свидетели, смотрели живописные фигуры, созданные утонченным Паоло Веронезе, эмоциональным Тинторетто, благородным Тицианом. Златокудрые девушки (идеал венецианской красоты), богатые весомые наряды из бархата и шелка, городские виды, победоносные сражения, празднества, религиозные и мифологические сцены, портреты правящих дожей – все торжественно, ярко, возвышенно, невероятно дорого и бесконечно восхваляюще.
Конечно, в палаццо особо прославлялись дожи, их портреты населяли фризы зала Большого совета. Впрочем, место одного из правителей занимает темная ткань с объяснительной надписью «Hic est locus Marini Falethri decapitate pro criminibus» («Здесь место Марино Фальер, обезглавленного за преступления» (лат.)
Возжелавший абсолютной власти, Марино Фальер решился на переворот, к несчастью для него раскрытый и обнародованный. В результате правителя казнили, положив отрубленную голову между ног в могиле, а место, отведенное в почетной галерее, сделали вечной памятью его позора. От правосудия в Венеции не мог укрыться даже тот, кто номинально руководил республикой. Любой промах не оставался без внимания зорких глаз, смотрящих за гражданами денно и нощно.
Вопреки ожиданиям и современным представлениям власть дожа сводилась к минимуму. Ему запрещалось общаться с иностранными гостями без свидетелей, принимать какие-либо индивидуальные серьезные решения. Частная жизнь в том числе подвергалась слежке и проверке: ни выбрать меню, ни написать письмо супруге без контроля и цензуры со стороны не представлялось возможным.
Дож, однако же, являлся официальной фигурой: его изображали на монетах, восхваляли на шествиях, ждали с трепетом на приемах и искали силуэт в особенной шапочке на золотом корабле «Бучинторо». При всем этом жил правитель Венеции в небольших комнатах палаццо Дукале, которым не был знаком размах и роскошь залов для заседаний в том же самом дворце. Этим фактом подчеркивалась важность Царицы Адриатики и беззаветная служба дожа на благо ее славы. Интересы государства и общества стояли во главе, отодвигая на задний план личные амбиции.
Нечто личное у правителя все же имелось: переселяясь в покои, по размеру скромные, дож привозил из родного дома предметы мебели, привычного ему обихода, любимые детали обстановки. Их возвращали семье в случае смерти главы республики, освобождая пространство для нового дожа. Подобную индивидуальность Светлейшая благодушно позволяла, но в остальном требовала безоговорочной преданности и отречения от своего «я». Таким образом, номинальному хозяину палаццо Дукале в Венеции остается только посочувствовать. Его свобода и полномочия в разы уступали владельцу петербургской копии дворца Дожей – купцу Михаилу Вавельбергу.
Доходный дом Вавельберга, располагающийся на Невском проспекте в доме 7-9, сложно не заметить, однако схожесть с резиденцией правителя Венеции отметит лишь насмотренный ценитель. Серый цвет, удручающая мрачность, массивная рустовая кладка, большая этажность отвлекают внимание, но если рассмотреть пропорции, галереи, окна, архитектурное деление, то сходство с главной достопримечательностью Серениссимы радостно и очевидно. Узнаются колонны, мощный верх здания и даже балконы – место явления дожа народу республики – конечно же, видоизмененные.
Доходный дом Вавельберга в Санкт-Петербурге
Дворец Дожей в Венеции
Островок Венеции в городе на Неве появился в начале XX столетия благодаря увлечению искусством Возрождения, где Светлейшая проявилась ярко, своенравно и незабываемо. До возведения «дворца Дожей на Неве» по этому адресу размещались магазины, лавки, мастерские, книжный, булочная, оружейный, школа, гастроном, редакция журнала «Сатирикон», даже ресторан англичанина Роби, что начал подавать бифштекс. Не уступала мода – здесь работал известный в городе портной Иоганн Конрад Руча, к которому наведывались среди прочих клиентов Гоголь и Пушкин, купивший в ателье у иностранца сюртук, простреленный на трагической дуэли с Дантесом.
Но участок земли перешел в новые руки, что перечеркнуло всю прошлую торговлю. Семья Вавельбергов пророчит месту на Невском иное, не менее доходное будущее, связанное с банковской деятельностью. Представители этого рода чувствовали себя в данной сфере, как рыба в воде: за полвека открыли свои филиалы, работавшие весьма успешно, в Европе в процветающих городах. В 1900 году пришел черед и российской столицы, где Ипполит Вавельберг не только становится главой крупнейшего банка, но и почетным гражданином «Северной Венеции». Прибыльный семейный бизнес продолжил сын Михаил, именно он решает построить новое здание на Невском проспекте, да такое, чтобы уже один внешний вид вызывал доверие у клиентов. На руку сыграло и близкое расположение к Министерству финансов – подобное соседство отметало ненужные сомнения и неуверенность.
Впрочем, все предвещало успех. Строительство Санкт-Петербургского торгового банка началось в 1911 году известным архитектором Марианом Перетятковичем, решившимся на особенный шаг: отделать дом грубым серым гранитом, что сразу же выделило его творение на фоне пастельных скромных тонов окружающей застройки. Массивность и монументальность символизировали надежность, а изображения львов горделиво намекали на амбиции владельца и его нового финансового проекта в Санкт-Петербурге. Присутствие царя зверей также роднит дом Вавельберга с Венецией, помимо очевидного, пусть и не сразу заметного архитектурного повторения главного фасада дворца Дожей.
Фасад дома Вавельберга
Старания зодчего принесли свои плоды: не заметить этот дом даже сейчас на Невском проспекте невозможно! Что уж говорить об эффекте, произведенном на горожан столетие назад, когда в 1912 году порог банка переступили первые посетители.
В таком большом здании место нашлось не только финансовому отделению, но и магазинам, доходным квартирам и жилью самого владельца – Михаила Ипполитовича Вавельберга. И все могло бы продолжаться с неизменным успехом, если бы не случившаяся через пять лет революция, в корне изменившая всю историю Российской империи и ее промышленников.
После смены власти дом Вавельберга принял магазины, агентства, институты, союз писателей и, неожиданно, рок-клуб. Брал на себя административные и транспортные функции, некоторое время являясь автовокзалом с кассами, камерой хранения и транспортом до аэропорта Пулково. Но и это осталось в прошлом – ныне копия дворца Дожей на Невском стала роскошным отелем Wawelberg, увековечившим фамилию своего последнего владельца.
После реконструкции снова засияли богатые интерьеры, созданные по моде начала XX столетия. До сих пор сохранился круглый павильон на входе с росписями на потолке, повторяющими символы эпохи Возрождения и узнаваемый жезл бога торговли Гермеса (Меркурия), без покровительства которого деятельность банка просто немыслима. В центре на полу зала буква W (Вавельберг) и связанный с ней необычный эффект: если встать четко на эту букву и начать говорить, то голос усиливается, словно при использовании микрофона.
Далее, лестница ведет в большой зал, где когда-то кипела основная коммерческая работа банка, подпитываясь звучным сочетанием цветов: насыщенного глубокого черного, сдержанного белого, серого и солнечного желтого. Есть резные лавки, где посетители ожидали свою очередь, массивный высокий кессонный потолок с позолоченными деталями, циклопические колонны из модного по тем временам искусственного мрамора. Бывший главный зал с кассами, где остались даже следы сейфов, ныне используется для банкетов в отеле «Вавельберг».
Впрочем, зайти в здание, даже если вы не являетесь постояльцем, стоит. Не только удивиться от звукового эффекта в круглом зале и с желанием хоть одним глазком увидеть парадное помещение, но и за гастрономическими впечатлениями. В гостинице есть бар «Минералы», где помимо отделки из природных камней и невероятной лиловой стойки из редкого чароита, поражают десерты в форме минералов. И, надо признаться, это не только красиво, но и вкусно. Собственно, именно там и закончилось мое знакомство с копией венецианского Дворца Дожей: серым, монументальным зданием на Невском проспекте, с первого до последнего дня прославляющим своего создателя и «дожа» – Михаила Вавельберга.
Глава третья
Петр Чайковский: венецианское вдохновение и вечная петербургская любовь
Ален Булло, венецианец, директор отеля Londra Palace на Славянской набережной:
«Установка доски о пребывании Чайковского в нашем отеле прошла сложный процесс согласований, ведь в Венеции все, что касается внешнего вида и размещения на палаццо, – череда договоров и авторизаций. Ее появление оговорено и с русским посольством, и с мэром города. Конечно, таким великим гостем мы очень гордимся, а его отношения с Венецией – целая история».
Этот творческий человек, имя которого хорошо известно от Японии до Америки, был привязан к Санкт-Петербургу. Еще бы: гордый северный красавец со столичным лоском стал на долгие годы его домом. Здесь Петр Ильич учится в Императорском училище правоведения, но через несколько лет на посту чиновника в полной мере осознает, что подлинное призвание в его жизни – музыка. Задумчивый, впечатлительный, временами нервозный, будущий композитор принимает непростое решение, меняя устоявшуюся и стабильную жизнь на манящую мечту. Так он становится одним из первых, кто начал профессионально учиться музыкальному искусству в только что основанной первой консерватории России. Но не только знаниями и профессиями привязала Чайковского к себе «Северная Венеция».
Именно в городе святого Петра жили дорогие ему люди, шло формирование собственной личности, гремели премьеры написанных им произведений. Наконец, в холодной столице Чайковский неожиданно для всех скончался от холеры. Здесь же прошли его похороны, которые описал присутствовавший на них молодой юрист, Сергей Дягилев, который совсем скоро заставит весь мир восхищаться русским балетом. Петр Ильич покоится на кладбище Александро-Невской Лавры рядом с великими деятелями, повлиявшими на историю и культуру не только России, но и мира.
Трагическая судьба, однако, дала о себе знать не сразу. Летопись жизни гениального композитора начинается с беззаботного детства в Воткинске, в окружении любимых родителей, родственников, братьев и сестры. Маленький Петя удивлял крайней чувствительностью, душевностью, задором, обаянием и капризами: «… его любили все, потому что чувствовали, как он любит всех. Впечатлительности его не было пределов, поэтому обходиться с ним надо было очень осторожно. Обидеть, задеть его мог каждый пустяк. Это был стеклянный ребенок».2
Петра интересовало многое: литература, история, зоология, астрономия – а любимой книгой в раннем возрасте, по словам его воспитательницы, гувернантки Фанни Дюрбах, значилось произведение Мишеля Массона «Знаменитые дети, или История детей всех веков и всех стран, которые обессмертили себя». В шесть лет юное дарование уже читал на трех языках (русском, французском, немецком) и по собственному желанию учился вместе со старшими детьми. Конечно, Петя Чайковский достаточно рано ощутил всю силу музыки, и иной раз так попадал под ее влияние, что не мог уснуть из-за звучания мелодии в голове. Одно из ранних фортепианных произведений, песенку «Наша мама в Петербурге», мальчик сочинил, когда ненаглядная родительница уехала в столицу по делам.
Петербург, действительно, постоянно, зримо и незримо присутствовал в жизни будущей мировой звезды, а их первая встреча состоялась, когда ребенку исполнилось восемь лет. После провинциального, тихого Воткинска блистательный город с широкими проспектами, имперской архитектурой, нарядными господами на улицах и насыщенной культурной жизнью перевернул представление малолетнего Чайковского о мире. Восхитительное, идеальное место, куда стремились люди со всех концов необъятной страны, стало для него магнитом, тем более что в этом городе учились и встретились его родители. Это место рождения его матери Александры Ассиер, имевшей немецко-французские корни. Расставание с ней даже на несколько дней особенно тяжело давалось чувствительному мальчику. Несложно представить пережитое им одиночество, когда в десять лет началась учеба в Петербурге и отдельное проживание от родных и дорогой матери. Чайковский потерял ее тоже рано, в 14. Жизнь Александры Андреевны стремительно унесла холера, та же болезнь, что завершит земные дни и самого Петра Ильича. Санкт-Петербург стал местом упокоения для них обоих.
Однако не стоит рисовать «Северную Венецию» Чайковского лишь мрачными тонами. Во-первых, сюда со временем переезжает его семья. Во-вторых, с Петербургом связано его взросление, самостоятельное бытие: приготовительные классы, затем училище Правоведения с жестким распорядком и учебой в течение шести дней в неделю и большим количеством предметов, при этом дружба, отсутствие ссор и статус общего любимца, привычный Пете с детства. Первое посещение театра, запомнившееся на всю жизнь, знакомство с «Дон Жуаном» любимого Моцарта, итальянские оперы в исполнении известных в Европе артистов – все его захватывает. В целом, походы в музыкальные залы бесконечно радовали, даря восторги и напитывая искусством. Неслучайным станет и осознание необходимости профессионального образования, на этот раз музыкального, в первой консерватории, появившейся в Российской империи на берегах Невы. В обязательную программу молодого человека в столице входят также рестораны, фланирования по Невскому проспекту, выходы в свет, знакомства с творческими личностями (в том числе с представителями «Могучей кучки»), холостяцкая жизнь с ее необременительным весельем. Молодой Чайковский, обаятельный и озорной, при этом соблюдает нужную дисциплину и строгость, когда дело касается работы на посту чиновника, которую он затем оставит в угоду горячо любимой музыке.
Наверняка, некий авантюризм юности намного позже сподвиг композитора в Венеции, где он бывал несколько раз, на бесшабашный шаг. Из понравившегося ему дворца Дожей Петр Ильич, уже будучи авторитетным преподавателем Московской консерватории, украл книгу. Правда, стоит добавить, что помимо любви к чтению, проявившейся с детства, он часто давал книги своим друзьям, а если одалживали ему, то не всегда их возвращал. В Серениссиме же Чайковскому приглянулся небольшой старинный томик, который до сих пор находится в России, в музее-заповеднике Петра Ильича в Клину. Об этой книге в его библиотеке мы узнаем благодаря записям архитектора и художника Ильи Бондаренко, который делится с нами маленьким секретом. На форзаце ценной книги есть собственноручное признание композитора: «Украдена из библиотеки Палаццо дожей в Венеции 3/15 декабря 1877 года Петром Чайковским, надворным советником и профессором Консерватории».3
Шокирующее заявление Бондаренко дополняет подробностями: что именно заинтересовало композитора. Это издание Вергилия XVII столетия, которое Чайковский в порыве эмоций или ведомый адреналином и жаждой приключений, вывез из Европы. Информацию эту уточнила Ада Айнбиндер, музыковед, кандидат искусствоведения и хранитель архива Чайковского в том самом Клинском музее-заповеднике, где до сих пор находится данный артефакт.4 В своей книге «Петр Чайковский: неугомонный фатум» (2022 год издания) она утверждает, что сподвигла на кражу Петра Ильича книга трагедий Еврипида, датированная 1581 годом. И раз уж упоминается библиотека дворца Дожей, то речь идет о старейшей библиотеке Марчиана, созданной в эпоху Возрождения знаменитым архитектором Якопо Сансовино и располагающейся напротив палаццо Дукале, а не в нем самом. В дар Марчиане отдавали свои коллекции книг Франческо Петрарка и большой ученый-грек, Виссарион Никейский, наставник Софьи Палеолог, княгини Московии и супруги Василия III. Впечатлило это собрание и гостившего в Венеции во время европейского гранд-тура наследника русского престола царевича Павла Петровича. Однако почти все XIX столетие собрание Марчианы хранилось во дворце Дожей, где старинные книги привлекли внимание большого любителя чтения – профессора из Московской консерватории.
Вид на Санта-Мария-делла-Салюте в Венеции
Заметим, что к Венеции Чайковский испытывал противоречивые чувства. В первые приезды она ему не нравится: быт, запахи, атмосфера, улицы-калле, погода – все раздражает. При всей красоте ее дворцов, Петр видит Серениссиму мрачной и пустой. Однако во время путешествия с братом Анатолием появляются и такие признания: «Венеция очаровательный город. С каждым днем я открываю в ней новые прелести. Вчера мы ходили смотреть церковь Frari, в которой между прочими красотами мавзолей Кановы. Это чудо красоты! Но что больше всего мне нравится здесь – это тишина, отсутствие городской кутерьмы. Вечером, при лунном освещении, сидеть у открытого окна, смотреть на Santa Maria della Salute, которая как раз против наших окон, и налево в лагуну – просто очарованье! Очень весело также сидеть после обеда около кафе на площади святого Марка и глядеть на снующие толпы всякого народа… Даже узенькие, как коридоры, улицы мне нравятся, особенно вечером, при газовых освещениях магазинов. Словом, Венеция мне пришлась по вкусу».5
Проводив брата в Вене, Чайковский снова возвращается в Венецию в начале декабря 1877 года. Это его четвертое посещение Царицы Адриатики. Последующие две недели станут по-настоящему знаковыми и плодотворными для его творчества.6
Петр Ильич селится в отеле Beau Rivage на Славянской набережной. Пансион композитор приметил заранее. Ему и постоянному спутнику, его слуге Алеше, выделяют две комнаты на четвертом этаже с видом на лагуну и остров святого Георгия с восхитительной церковью Андреа Палладио. Сейчас этот отель продолжает функционировать, сменив имя на Londra Palace. И пусть вас не вводит в заблуждение сьют «Чайковский» – это не то место, где жил композитор, пока гостил в Венеции. В действительности неизвестно, какие именно комнаты отвели Петру Ильичу, но, чтобы подчеркнуть, что в отеле останавливалась мировая знаменитость, один из сьютов получил его имя.
Отель в Венеции, где останавливался Петр Чайковский и памятник королю Италии перед ним
Напоминает о Чайковском и табличка на фасаде дворца-отеля с надписью на итальянском: «Великий русский композитор Петр Ильич Чайковский проживал со 2 по 16 декабря 1877 года в этом отеле и здесь сочинял Четвертую симфонию».
В те зимние дни, когда город почти пустой, Чайковский погружался в творчество: он перевел на русский тексты итальянских арий Глинки и приступил к оркестровке своей знаменитой Четвертой симфонии, посвященной покровительнице и многолетнему другу по переписке Надежде Филаретовне фон Мекк. Он отчитывается и признается ей в письме: «Я не только усиленно занимаюсь инструментовкой нашей симфонии, но поглощен этой работой. Никогда еще никакое из прежних оркестровых моих сочинений не стоило мне столько труда, но и никогда еще я с такой любовью не относился к какой-либо своей вещи. Сначала я писал больше ради того, что нужно же, наконец, окончить симфонию, как бы трудно ни было. Но мало-помалу мной овладело увлечение, и теперь мне трудно оторваться от работы. (…) может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что эта симфония недюжинная вещь, что она лучшее из того, что я до сих пор сделал».7
Вход в старинную библиотеку Марчиана на площади Сан-Марко в Венеции
Работу Петр Ильич чередует с ежедневными прогулками. Каждый день непременно он идет на площадь Сан-Марко, чтобы покормить голубей и приходит в восторг, когда птицы садятся ему на руки и плечи. Плывет на остров Лидо с песчаными пляжами Адриатики и, умиляясь, собирает ракушки вместе со слугой Алешей. Посещает городские церкви и, конечно, православную греческую Сан-Джоржо-дей-Гречи, которая неизменно становилась обязательным местом для всех выходцев из Российской империи, исповедующих православие. Его настроение скачет: то он жалуется на шум и невыносимую кухню выбранного отеля, то радуется погоде, местоположению Beau Rivage и отсутствию развлечений. Последнее как нельзя лучше способствует его напряженной работе.
Стоит отметить, что Венеция питала его творчество и в этот приезд, и в следующий, который станет последним. В отличие от Петербурга, где Чайковский практически не писал (за исключением периода учебы и нескольких произведений), он брался за деятельность в основном в отъезде: в городе на Неве казалось сложнее сосредоточиться на музыкальном сочинительстве, ведь для этого требовался покой. Зато именно здесь, в столице композитор стремился представить написанное где-то вдали произведение, получить признание общества, критиков, наконец, знаменитого преподавателя Антона Рубинштейна, который холодно и скупо реагировал на музыкальные шедевры своего бывшего подопечного из консерватории. Чем продиктовано такое отчуждение, сказать сложно, но тяжело переживавший негативную критику Чайковский все же с годами стал купаться в овациях и любви своих почитателей. Петербург для Петра Ильича оказывался разным: то громящим его труды ядовитыми словами критиков, то аплодирующим и вдохновляющим перед новыми путешествиями.
«Северная Венеция» и отталкивала, и притягивала, но пала к ногам композитора, признав неоспоримый талант. И чем больше славы, цветов, благодарностей дарил музыканту град на Неве, тем больше он ему нравится. Однако и в минуты счастья, и в периоды грусти и непонимания Петр Ильич не переставал любить столицу, частью которой успел стать.
После переезда в Москву в 1866 году для работы в консерватории, композитор будет регулярно посещать Петербург. А ближе к концу жизни после длительных заграничных поездок в 1885 поселится в Клину, что как раз по дороге между этими городами. И дело, наверное, не только в транспортном удобстве, но и в том, что «сама судьба способствовала тому, чтобы Чайковский многопланово, интенсивно и продуктивно пережил культурную оппозицию двух российских столиц и пресуществил это переживание в своем творчестве».8