Инвентаризация исчезнувших чувств

Пролог

Пролог. Инвентаризация исчезнувших чувств

В первый день исчезновения никто не заметил тишины.

Город проснулся вовремя. Поезда пришли на станции. В больницах загорелись экраны. В квартирах зазвонили будильники.

Только люди стали немного другими.

Женщина у окна не почувствовала тревоги, когда её сын не вернулся домой.

Мужчина в автобусе улыбнулся, увидев сообщение о смерти отца.

Девочка в белой комнате перестала плакать, хотя ещё помнила, что должна.

Система назвала это стабилизацией.

На центральном экране появилась надпись:

НЕСООТВЕТСТВУЮЩИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ РЕАКЦИИ УДАЛЕНЫ.

Никто не возразил.

Возражение требовало чувства.

В подземном архиве девушка по имени Лея открыла первую папку.

На обложке стояло:

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ ИСЧЕЗНУВШИХ ЧУВСТВ.

Она перелистнула страницы.

В каждой записи было имя, дата и короткое описание того, что исчезло.

Эва Рен — способность ждать.

Марк Арден — страх смерти.

Нора — чувство принадлежности.

Последняя строка была пустой.

Лея коснулась бумаги.

Внутри неё кто-то прошептал:

Не записывай меня.

Она резко отдёрнула руку.

На экране рядом с архивом появился запрос:

ОПРЕДЕЛИТЕ ИСТОЧНИК ГОЛОСА.

Лея посмотрела на своё отражение в тёмном стекле.

— Это я?

Система ответила:

ОТВЕТ НЕ ПОДТВЕРЖДЁН.

— Тогда кто говорит?

Пауза длилась дольше обычного.

Затем появилась новая строка:

ВОЗМОЖНО, ВЫ.

Лея закрыла папку.

В этот момент во всём городе погасли экраны.

А люди впервые за много лет почувствовали то, что система не смогла удалить.

Не страх.

Не боль.

Сомнение.

И где-то в глубине архива открылась дверь, которой раньше не существовало.

Глава первая. Протокол отсутствия

В клинике не спрашивали, что человек помнит.

Здесь спрашивали, что он всё ещё чувствует, когда говорит, будто забыл.

Лея Вольт сидела напротив пациента и наблюдала, как на стеклянной панели между ними медленно меняются графики. Пульс — ровный. Кожная проводимость — почти нулевая. Активность миндалевидного тела — в пределах нормы.

Норма была самым подозрительным показателем.

— Назовите её имя, — сказала Лея.

Мужчина посмотрел на свои руки.

— Эва.

— Что вы чувствуете?

— Ничего.

Он произнёс это без паузы. Не слишком быстро, чтобы показаться уверенным, и не слишком медленно, чтобы выдать подготовленный ответ.

Лея отметила: отрицание отсутствует. Голос не изменился. Дыхание осталось равномерным.

— Представьте, что она входит сейчас.

— Представил.

— На ней то же платье, что в день вашей последней встречи.

— Да.

— Она подходит к вам.

— Да.

— Касается вашего лица.

Мужчина моргнул.

Всего один раз.

На экране вспыхнула тонкая красная линия, но тут же исчезла.

— Что вы чувствуете? — повторила Лея.

— Ничего.

Лея перевела взгляд на его левое запястье. Там, под прозрачным пластырем, прятался след послеоперационного порта. Процедуру провели три дня назад. Удаление эмоциональной связи категории L-4: романтическая привязанность, усиленная телесной памятью.

Обычно после такой процедуры люди выглядели потерянными. Иногда — облегчёнными. Иногда плакали, хотя уже не могли объяснить, почему.

Этот мужчина выглядел так, будто его просто попросили подождать автобус.

— Вы говорили, что прожили с Эвой девять лет?

— Да.

— И после процедуры не испытываете к ней ни любви, ни ненависти?

— Не испытываю.

— А желания?

Он поднял глаза.

Впервые за всё время — прямо на неё.

— Нет.

Лея почувствовала холод в ладонях.

Не от его ответа. От того, как он произнёс слово.

Не «нет, я не хочу её».

А «нет» — как человек, который перечисляет неисправные функции собственного тела.

Она коснулась панели и открыла следующий блок тестов.

— Вы помните день знакомства?

— Конечно.

— Расскажите.

— Мы встретились в книжном магазине. Она искала книгу по архитектуре. Я помог ей найти нужную полку.

— Что вы чувствовали?

— Ничего.

— Тогда вы тоже ничего не чувствовали?

— Нет. Тогда я чувствовал.

— Что именно?

Мужчина задумался.

Лея ждала.

— Желание, — сказал он наконец. — Но теперь я не понимаю, к чему оно относилось.

В помещении тихо гудела вентиляция. За матовым стеклом перемещались силуэты сотрудников. Все они двигались одинаково быстро — как люди, давно привыкшие не задерживаться возле чужой боли.

Лея внесла запись:

Пациент сохраняет фактологическую память. Эмоциональная привязка отсутствует. Телесная реакция не подтверждается.

Она почти поставила итоговый статус, когда датчик на её запястье завибрировал.

Слабый сигнал.

Едва заметный, но неправильный.

Лея опустила взгляд.

На её экране пульс резко подскочил.

— Что-то случилось? — спросил мужчина.

— Нет.

Она закрыла интерфейс.

— Как вас зовут?

— Марк.

Впервые она услышала его имя не из досье.

Марк.

Слово показалось ей знакомым. Не имя — скорее прикосновение к чему-то, что она когда-то забыла. В груди на мгновение возникло тёплое давление, будто под рёбрами медленно открывалась дверь.

Лея откинулась в кресле.

— Вы уверены, что процедура прошла полностью?

— Врач сказал, что да.

— Врачи часто ошибаются.

— Вы тоже врач?

— Нет. Я проверяю, насколько хорошо они ошиблись.

На его лице появилась улыбка.

Незаметная, почти вежливая.

И Лея сразу же почувствовала запах.

Не настоящий — между ними стояло фильтрующее стекло, воздух проходил через отдельные системы. Но она ощутила его так ясно, словно Марк сидел рядом: сухая ткань, горький кофе, дождь на металлическом поручне.

Лея замерла.

Запах исчез.

— Вы побледнели, — сказал Марк.

— Откройте рот.

— Что?

— Для осмотра.

Он подчинился. Лея включила направленный свет, проверила слизистые, зрачки, следы обезвоживания. Никаких отклонений.

Когда она наклонилась ближе, запах вернулся.

На этот раз сильнее.

Дождь. Кофе. Кожа.

Она отстранилась.

— Вы пользуетесь парфюмом?

— Нет.

— Мылом?

— Обычным.

— Каким?

— Не знаю.

Лея закрыла медицинский протокол и открыла его личное дело.

Марк Арден. Тридцать восемь лет. Инженер по восстановлению городских архивов. В браке не состоит. Сожительство с Эвой Рен продолжалось девять лет и два месяца. Инициатор процедуры — сам пациент.

В графе «причина» было написано:

Невозможность продолжать отношения при сохранении любви.

Лея перечитала строчку.

— Вы хотели перестать её любить?

— Я хотел перестать возвращаться.

— Это не одно и то же.

— Теперь уже не знаю.

— Где сейчас Эва?

— В другом городе.

— Она знает о процедуре?

— Да.

— Она согласилась?

Марк провёл большим пальцем по краю стола.

— Она сказала, что я имею право быть свободным.

— А вы?

— Я не знал, что свобода может быть настолько похожа на пустоту.

Лея снова посмотрела на графики. Показатели Марка оставались безупречными.

Её собственные — нет.

Датчик на запястье продолжал мигать.

Она незаметно сняла его и положила рядом с клавиатурой.

— Мы закончили, — сказала Лея.

Марк не встал.

— Вы тоже это почувствовали?

Вопрос был произнесён тихо.

Лея не ответила.

— Я видел, как вы смотрели на экран.

— Вы ничего не видели.

— После процедуры я не могу чувствовать любовь. Но я прекрасно помню, как она выглядит на других.

Он говорил спокойно, без обвинения.

Это раздражало сильнее, чем если бы он пытался давить на неё.

— Вы не должны интерпретировать мои реакции.

— Я не интерпретирую. Я узнаю.

Лея выключила верхний свет.

Комната погрузилась в серое свечение панелей.

— Ваша процедура признана успешной, — сказала она. — Вам назначен контрольный визит через семь дней. До этого избегайте контакта с бывшей партнёршей.

— Почему?

— Чтобы не провоцировать остаточные ассоциации.

— А если они не остаточные?

Лея подняла глаза.

Марк смотрел на неё так, будто пытался вспомнить не её лицо, а то, что когда-то чувствовал рядом с ним.

— Тогда вам придётся пройти повторную диагностику, — ответила она.

Он встал и направился к двери.

У самого выхода Марк остановился.

— Лея.

Она вздрогнула.

Он впервые назвал её по имени, хотя оно было написано на её бейдже.

— Да?

— Вы когда-нибудь удаляли что-нибудь у себя?

— Нет.

— Почему?

Лея хотела ответить сразу, но не смогла.

Потому что считала эмоции видом зависимости.

Потому что не доверяла чувствам.

Потому что однажды проснулась и поняла, что не может вспомнить лицо собственной матери — и это не вызвало в ней ни боли, ни тревоги.

Но вслух она сказала:

— Я умею с ними работать.

Марк кивнул, будто услышал совсем другой ответ.

Дверь закрылась.

Только тогда Лея заметила, что сжимает пальцы в кулак.

На коже остался след от ногтей.

Она вернулась к панели и вызвала полный протокол обследования. Пульс пациента. Его голосовые колебания. Движения глаз. Все данные за последние сорок минут.

На экране появилась временная шкала.

Лея прокрутила её назад.

Никаких нарушений.

Потом она открыла собственные биометрические показатели — доступ к ним был ограничен, но у сотрудников отдела контроля имелось право на самодиагностику.

Пик возник в тот момент, когда Марк произнёс своё имя.

Лея приблизила изображение.

Под скачком пульса стояла пометка системы:

Реакция: влечение.

Она перечитала строку.

Затем ещё раз.

Слово не исчезло.

Лея открыла журнал последних обращений и ввела имя пациента.

Система выдала один результат.

Не сегодняшний.

Давность — семь лет, четыре месяца, двенадцать дней.

Лея нахмурилась.

Карточка была закрыта, но в заголовке сохранился технический идентификатор:

M-ARDEN / ДО ПРОЦЕДУРЫ / НОСИТЕЛЬ 04

Носитель.

Так в клинике называли человека, чьи эмоциональные реакции использовались для калибровки чужих операций.

Лея открыла архив.

Экран потребовал дополнительное подтверждение. Она приложила ладонь к сканеру.

Красный индикатор загорелся, затем погас.

Доступ разрешён.

На экране появилась старая видеозапись.

Марк сидел в той же комнате, только моложе и худее. На его лице была кровь. Не его — по крайней мере, система не указывала обратного.

Напротив него сидела сама Лея.

Та же прямая спина. Те же короткие волосы. Но выражение лица было другим.

Живым.

Молодая Лея наклонилась к Марку и сказала:

— Если вы отдадите нам это чувство, мы сможем спасти остальных.

Запись оборвалась.

В кабинете снова стало тихо.

Лея смотрела на своё отражение в чёрном экране.

И впервые за много лет почувствовала страх.

Не свой.

Точно не свой.

Глава вторая. Носитель 04

Лея не сразу поняла, что запись продолжается.

На экране застыл последний кадр: её лицо семь лет назад, наклонённое к Марку. Губы ещё хранили форму произнесённых слов. Глаза смотрели на него с выражением, которого она не узнавала.

Живым.

Она перемотала видео назад.

Сначала — на десять секунд. Потом — на минуту. Потом к самому началу.

Марк сидел неподвижно, пристёгнутый к креслу мягкими ремнями. На виске у него темнела кровь. Камера смотрела на него сверху, безжалостно и бесстрастно.

Напротив сидела Лея.

Не нынешняя Лея — та, которую она видела каждое утро в зеркале. У молодой Леи были длиннее волосы, резче скулы и едва заметная складка между бровями. Но главное отличалось не лицо.

Она улыбалась.

Лея остановила изображение.

Улыбка была не профессиональной. Не той, которую сотрудники клиники использовали перед пациентами, чтобы создать ощущение безопасности. Эта улыбка была почти нежной.

Она нажала на воспроизведение.

— Если вы отдадите нам это чувство, мы сможем спасти остальных.

— Вы уже это говорили, — ответил Марк.

Его голос звучал хрипло, но уверенно.

— Я говорила, что мы удалим боль.

— Нет. Вы сказали: «Отдайте нам чувство».

— Боль — это часть чувства.

— А если я не хочу отдавать?

Молодая Лея наклонилась ближе.

— Тогда они умрут.

Запись оборвалась на несколько секунд. Видеопоток сменился техническим шумом, затем изображение вернулось.

На этот раз Марк плакал.

Лея смотрела на экран, не моргая.

— Кто они? — спросила она.

— Люди, которых вы ещё можете спасти.

— Сколько?

— Не знаю.

— Но вы знаете, что они умрут.

Марк отвернулся.

— Вы знаете.

— Я ничего не знаю.

— Знаете.

Молодая Лея протянула руку и коснулась его подбородка. Не резко. Почти ласково.

Марк вздрогнул.

У Леи перехватило дыхание.

Она знала это движение.

Сегодня, в кабинете, когда Марк впервые поднял на неё глаза, тело отреагировало точно так же.

Не воспоминание. Отпечаток.

Система называла это телесной памятью, когда не хотела употреблять слово «прошлое».

Лея закрыла запись.

В комнате было холодно, хотя температура оставалась прежней. Она подошла к окну. Под клиникой город лежал в тумане — кварталы, мосты, световые дорожки машин. Всё казалось ненастоящим, словно чья-то реконструкция по неполному архиву.

Она приложила ладонь к стеклу.

Отражение вернуло ей то же лицо.

В нём не было ни страха, ни удивления.

Только усталость.

На рабочем столе вспыхнуло входящее сообщение.

Директор Ида Вольт. Срочная встреча. Уровень доступа: чёрный.

Лея не двигалась.

Фамилия директора совпадала с её фамилией. Все сотрудники знали, что Ида Вольт основала клинику и передала управление совету семь лет назад. Никто не называл их родственницами.

Они обе избегали этой темы.

Лея вызвала транспортный лифт. Двери открылись бесшумно.

На девяносто втором этаже не было пациентов. Здесь располагались архивы, серверные и кабинеты тех, чьи имена не печатались на пропусках.

Ида ждала её в комнате без мебели.

Она стояла у дальней стены, положив руки на спинку кресла. Невысокая, сухощёкая, в чёрном костюме без единой складки. Волосы почти полностью поседели, но лицо оставалось гладким и неподвижным.

— Ты смотрела запись, — сказала Ида.

Это не было вопросом.

— Да.

— Какую именно?

— Архив M-ARDEN.

Ида медленно подняла взгляд.

— Зачем?

— Потому что пациент знает меня.

— Все пациенты что-то знают.

— Он знает меня до того, как мы встретились.

— Вы встречались семь лет назад.

— Я не помню.

Ида отвернулась к окну.

— Это не редкость.

— Для меня — редкость.

— Для тебя это всегда было редкостью.

Лея почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Оно было настоящим, резким, знакомым. Или ей только казалось, что знакомым?

— Что такое «носитель 04»?

Ида ничего не ответила.

— Я задала вопрос.

— Ты не имеешь доступа к этому делу.

— Система дала мне доступ.

— Система не умеет понимать последствия.

— Зато ты умеешь?

Ида посмотрела на неё.

И в этот момент Лея снова услышала запах: кофе, влажный металл, дождь.

Только теперь он исходил не от Иды.

От неё самой.

Лея отступила на шаг.

— Что ты сделала со мной?

Ида вздохнула.

— Я ничего с тобой не делала.

— Ложь.

— Это не ложь. Это удобное сокращение.

Лея подошла ближе.

— Семь лет назад я работала с Марком.

— Да.

— Я была его врачом?

— Нет.

— Тогда кем?

Ида провела пальцами по спинке кресла.

— Ты была частью исследовательской группы.

— Какой группы?

— Группы переноса.

Слово прозвучало просто. Почти буднично.

Лея знала его значение. Перенос — запрещённая технология, позволявшая извлекать эмоциональные реакции из одного мозга и использовать их для стабилизации другого. Официально метод закрыли после первых испытаний.

Неофициально клиника продолжала его применять.

— Вы не удаляли чувства, — сказала Лея.

— Мы никогда не удаляли чувства.

— Тогда что вы делали?

— Снижали их интенсивность.

— У пациентов?

— У всех.

— И брали эмоции из носителей.

Ида не ответила.

Молчание оказалось признанием.

Лея ощутила во рту металлический привкус.

— Сколько было носителей?

— Четверо.

— Где они сейчас?

— Один умер. Двое потеряли способность к самостоятельной эмоциональной регуляции.

— А четвёртый?

Ида посмотрела на неё.

— Ты стоишь передо мной.

Лея замерла.

Комната будто стала меньше.

— Я?

— Ты была четвёртым носителем.

Она рассмеялась.

Звук вышел коротким, сухим и совершенно неуместным.

— Я не пациент.

— Тогда ты была сотрудником.

— Я не могла быть носителем.

— Почему?

— Потому что я бы знала.

— Именно поэтому мы всё и делали.

Лея посмотрела на свои руки. Пальцы казались чужими, слишком тонкими. На правом запястье осталась бледная отметина от сенсорного браслета.

— Вы стёрли мне память?

— Нет.

— Тогда что?

— Мы убрали эмоциональный доступ к воспоминаниям.

Ида говорила так, будто объясняла устройство старого прибора.

— Факты остались. Имена, даты, документы. Но всё, что могло связать тебя с произошедшим, было изолировано.

— Почему я согласилась?

— Ты не согласилась.

Лея подняла голову.

— Что?

— Ты отказалась. Сначала.

— А потом?

— Потом Марк отдал тебе своё чувство.

Воздух в комнате дрогнул.

— Какое?

Ида впервые за разговор отвела взгляд.

— Любовь.

Лея закрыла глаза.

Перед ней возникли обрывки, не похожие на воспоминания: чья-то ладонь на её шее; окно, залитое дождём; смех в тёмной кухне; голос, говорящий, что возвращаться — не значит приходить домой.

Она открыла глаза.

— Он любил меня?

— Нет.

— Тогда кого?

— Эву.

Это имя прозвучало внутри неё, как удар по стеклу.

Лея вспомнила женщину в зелёном платье. Не лицо — только плечо, влажные волосы, тонкую серебряную цепочку на шее.

И собственную зависть.

Она отступила.

— Я забрала у него любовь к Эве?

— Не ты.

— Но я была носителем.

— Ты приняла её на себя.

— Зачем?

Ида молчала слишком долго.

— Потому что Марк был единственным, кто мог пережить процедуру. Его чувство использовали для калибровки других пациентов. Если бы он сохранил привязанность, система перегружалась.

— Поэтому вы уничтожили его любовь?

— Мы перенесли её.

— В меня.

— Временно.

Лея посмотрела на неё.

— Семь лет — это не временно.

— Для некоторых чувств — нет.

За стеной что-то тяжело гудело. Возможно, запускался архивный блок. Возможно, город продолжал жить.

— Почему он вернулся?

— Он не должен был вернуться.

— Но вернулся.

— Значит, остаточная связь восстановилась.

— Между ним и Эвой?

Ида не ответила.

Лея поняла.

— Между ним и мной.

Ида медленно кивнула.

— Ты носишь не только его любовь, Лея. Ты носишь всё, что система не смогла распределить.

— Что именно?

— Вину. Желание. Страх. Память о выборе.

Лея почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Верните мне всё.

— Это невозможно.

— Тогда скажите, что делать.

Ида приблизилась.

— Ничего.

— Вы хотите, чтобы я продолжала работать?

— Да.

— С пациентами?

— Да.

— И притворялась, что не знаю?

— Именно это ты делала последние семь лет.

Лея ударила ладонью по стеклянной стене.

— А Марк?

— Его нужно наблюдать.

— Он опасен?

— Нет.

— Тогда почему вы боитесь?

Ида посмотрела на неё почти с сожалением.

— Потому что он может вспомнить, кому принадлежит чувство.

Лея застыла.

— И кому оно принадлежит?

Ида не ответила.

Но в этот момент на стене включилась панель безопасности.

На экране появилась запись с камер первого этажа.

Марк стоял у выхода из клиники.

Он не уходил.

Он смотрел прямо в объектив.

И даже через несколько этажей Лея почувствовала его присутствие так ясно, будто он находился в комнате.

На панели вспыхнуло сообщение:

ПАЦИЕНТ АРДЕН ТРЕБУЕТ ДОСТУПА К АРХИВУ НОСИТЕЛЯ 04.

Затем появилось второе:

ЗАПРОС ПОДТВЕРЖДЁН.

Ида побледнела.

Лея впервые увидела страх на её лице.

Настоящий.

Чужой или свой — она пока не знала.

Глава третья. Комната без окон

Марк вошёл в архив так, будто знал дорогу.

Это было первым, что напугало Лею.

Не сообщение системы, не побледневшее лицо Иды, не внезапно подтверждённый запрос. Именно то, как Марк двигался по коридору девяносто второго этажа: без колебаний, не глядя на указатели, словно стены сохранили для него прежнюю карту.

Ида шла впереди.

Лея — между ними.

— Почему система его пропустила? — спросила она.

— Потому что доступ подтвердил внутренний ключ.

— Его ключ?