Светлое и Темное королевства

Глава 1

Солнце над Лучезарным Королевством вставало точно по расписанию, утвержденному канцелярией Его Святейшества. Оно заливало золотом белые мраморные мостовые, с которых дворники только что смыли ночную грязь — вместе с тремя уснувшими бродягами, которых вежливо, но твердо выставили за городскую черту, чтобы не портили благочестивый пейзаж.

Над Темным Доминионом, висел точно такой же серый утренний туман. Разница была лишь в том, что местный туман пах не лавандовым мылом, а горелым углем и дешевым элем.

Между ними тянулась Стена. Пять метров серого тесаного гранита. По официальным хроникам обеих сторон — «Непреодолимый барьер между Светом Истины и Бездной Порока».

На вершине Стены, в тени сторожевой башни, сидели двое. На одном была сияющая кираса с выгравированными крыльями, на другом — шипованный кожаный доспех с черепом на пряжке. Они сидели на перевернутом ящике из-под вяленой воблы и сосредоточенно трясли кожаный стакан.

— Три шестерки, — бросил стражник Света, капитан Люциан, поправляя съехавший набок нимб на шлеме. — С тебя пять серебряных, Маллок.

— У тебя кости святой водой кропленые, не иначе, — проворчал Маллок, стражник Тьмы, выковыривая из кармана погнутые монеты. — Или твоя хваленая праведность позволяет тебе мухлевать с благословения синода?

— Наша праведность, — наставительно поднял палец Люциан, пряча выигрыш в потайной карман, — позволяет нам оптимизировать удачу. Разницу понимаешь? Кстати, твоя жена просила передать, что если ты опять принесешь домой синие нитки из нашего квартала ткачей, она тебя прирежет во сне. Ей нужны были зеленые.

— Так зеленые у вас контрабанда! — возмутился Маллок. — За них пошлина тридцать процентов, как за «товары, искушающие взор тщеславием».

— Ну так зайди через подкоп у третьей опоры, там старый Томас берет всего две медные монеты за проход. Только пригнись, там свод просел после весенних дождей.

Снизу, со стороны Великих Железных Ворот, донесся скрежет. Оба стражника синхронно глянули вниз. У ворот, которые официально открывались раз в столетие для подписания пактов о ненападении, стояла телега. Молодой парень в светлой тунике Лучезарного Королевства пытался протолкнуть через узкую щель в калитке мешок с картошкой. С другой стороны мешок принимал горбатый малый в черном плаще.

— Эй! — крикнул Люциан вниз. — Паршивец! Ты что творишь?

Парень испуганно задрал голову:

— Господин капитан! Я... я несу свет милосердия голодающим братьям во тьме!

— Ты пошлину в казну Милосердия за предельную норму вывоза картофеля заплатил, несущий? — отозвался Люциан. — С тебя две монеты. И скажи этому вон тому, в черном, пусть вернет мою лопату, которую он в прошлый четверг «одолжил для нужд преисподней».

Горбатый во Тьме сплюнул, достал из-за пазухи чистую, явно вымытую лопату и просунул обратно через решетку.

— Держи, святоша. Больно надо. У вас черенки из березы, ломаются на третьем покойнике. Наша лиственница куда надежнее.

Телега покатила дальше. Жизнь у ворот текла своим чередом. Через Стену, в которой за триста лет образовалось одиннадцать лазеек, пять подкопов и одна полноценная нелегальная дверь, замаскированная под плакат «Смерть неверным», ежедневно перемещались тонны грузов. Светлые несли на черную сторону мыло, сушеные травы и сахар. Темные тащили в ответ крепкую выпивку, дешевое железо и специи, которые в Светлом королевстве были запрещены как «ведущие к мыслям о блуде».

Люциан вздохнул, достал из сумки яблоко, разрезал его пополам кинжалом и протянул половину Маллоку. Тот привычно обтер его об шипы на рукаве и откусил.

— Как там у вас? — спросил Маллок. — Говорят, опять суд над ведьмами?

— Да какой суд, — поморщился Люциан. — Племянница архиепископа решила прибрать к рукам лавку травницы на южной окраине. Объявили, что у травницы кошка слишком черная и взгляд неблагочестивый. Завтра конфискация «в пользу сиротского приюта». Ну, то есть в пользу той самой племянницы. Травница, бедная девка, полночи у меня в караулке проплакала.

— И где она теперь? — прищурился Маллок.

— Да у вас, где еще. Я ее через пятую лазейку перевел перед рассветом. Сказал, пусть идет к лекарю Грюму на Кровавую улицу. Он старый, ему помощница нужна.

— К Грюму? — Маллок усмехнулся. — Ну, Грюм ее, конечно, сначала обругает всеми проклятиями Бездны, заставит три дня мыть котлы из-под яда, а потом выделит лучшую комнату и будет подкармливать пирогами, потому что у самого внучка такого же возраста в столице. У нас, знаешь ли, на Кровавой улице порядка побольше, чем в вашем Синоде. У нас если грабят, то честно говорят: «Давай деньги». А у вас сначала три часа молятся за твою душу, а потом забирают дом за долги по праведному налогу.

— Не трави душу, — вздохнул светлый капитан. — Самого тошнит. На прошлой неделе привели парня. Сирота. Украл буханку хлеба в соборе. Так судейские хотели ему правую руку отрубить «во очищение от греха воровства».

— И что?

— Да что-что... Написал в рапорте, что конвой подвергся нападению ужасных тварей Тьмы из-за Стены. Парня якобы утащили в бездну. На самом деле дал ему три медных и пинком отправил через ворота, пока дежурил твой сменщик, косой прохиндей Брог.

Маллок хмыкнул, дожевывая яблоко.

— Парень, кстати, устроился. В мясную лавку к хромому. Тот его колотит, конечно, фартуком за лень, но кормит три раза в день до отвала. Парень вчера говорил, что ваша «бездна порока» пахнет куда лучше, чем светский приют, где их держали на воде и проповедях.

Над Стеной поднялся легкий ветерок. Из Лучезарного Королевства донесся нежный, мелодичный звон колоколов, призывающий к утренней молитве о смирении. Из Темного Доминиона бабахнул тяжелый гонг, извещающий о начале рабочего дня на рудниках и штрафах за опоздание.

Люциан поднялся, поправил сияющий плащ, который уже слегка запылился от сидения на ящике.

— Ладно, пора идти делать благочестивое лицо. Начальник инспекции обещал пройтись по постам. Будет проверять, насколько истово мы ненавидим порочные создания Тьмы.

— Ага, давай, — Маллок тоже встал, потягиваясь и поправляя портупею. — А я пойду доложу коменданту, что мы бдим и готовы в любой момент отразить вероломный удар светлых. Кстати, Люциан?

— Что?

— Моя жена... Если зеленые нитки не найду, моя теща может у вас пожить? Ну, в порядке обмена пленными?

Люциан посмотрел на товарища взглядом, в котором смешались вековая скорбь и истинное христианское сострадание.

— Маллок. Мы, конечно, заклятые враги, и наши королевства разделяет бездна ненависти... Но даже для Темного Властелина твоя теща — это слишком жестокое оружие массового поражения. Я найду тебе зеленые нитки. Сам вынесу.

— Договорились, — ухмыльнулся Маллок.

Они разошлись по разные стороны Стены. Через минуту Люциан уже стоял на посту, гордо выпятив грудь и устремив праведный взор в светлое будущее. А Маллок внизу, у ворот, яростно кричал на проходящих торговцев, требуя уважения к темным силам.

Стена стояла крепко. Она надежно защищала оба королевства от необходимости признать, что люди везде одинаковые.

Глава 2

В столице Лучезарного Королевства, городе Святого Милосердия, праведность была возведена в абсолют, поэтому дышалось там тяжелее. На улицах не пахло элем, зато пахло воском и виной. Каждый житель знал: в Темном Доминионе за Стеной младенцев жарят на вертелах, а вместо чая пьют кипящую серу. По крайней мере, именно об этом каждые выходные кричали уличные проповедники.

Семья ювелира Бертрана жила тихо, исправно платила налог на благочестие и растила дочь Элизу. Элиза была умницей, умела вышивать золотой нитью и три года тайно целовалась за амбаром с сыном булочника, Джулианом. Все шло к свадьбе. Семьи уже договорились о приданом (двенадцать серебряных ложек и три мешка муки высшего сорта), как вдруг на утренней службе Элизу заметил первый советник короля — почтенный лорд Мортимер.

Лорду Мортимеру было под семьдесят. Он состоял из сухих костей, пергаментной кожи и безупречной репутации. Его три предыдущие жены ушли в мир иной «от избытка святости и кротости», как писали в некрологах.

Уже к вечеру сваты булочника были выкуплены, а отцу Элизы намекнули: либо дочь идет под венец с советником, либо ювелирная лавка закрывается за «недостаточное сияние драгоценных камней».

— Джулиан, мы должны бежать! — Элиза сжимала руку возлюбленного в тени ратуши. — Или давай обвенчаемся тайно у бродячего священника!

Джулиан, который еще вчера обещал ради нее свернуть горы, вдруг обрел необычайную бледность и благородство. Он высвободил свои пальцы, поправил кудрявую челку и посмотрел на нее взглядом, полным возвышенной скорби.

— О, Элиза! Мое сердце разбито на тысячи праведных осколков, — красиво заговорил он, глядя куда-то поверх ее уха, прямо на герб министерства налогов. — Но я не могу быть эгоистом. Судьба призывает тебя в высшие сферы. Жертвуя своей любовью, я отпускаю тебя в эту новую, сытую то есть, светлую жизнь. Будь счастлива в чертогах господина советника. Моя любовь станет твоим невидимым ангелом-хранителем.

— Ты просто трусишь, что тебе лавку сожгут? — прямо спросила Элиза.

— Твои слова ранят меня, — кротко вздохнул Джулиан. — Но я прощаю тебя. Иди со светом.

Элиза вернулась домой, заперлась в комнате и решила, что жизнь окончена, но кричать не стала — за громкие крики после девяти вечера полагался штраф.

Накануне свадьбы жених нанес визит. Старик сидел в гостиной, пил разбавленное миндальное молоко и рассматривал Элизу сквозь лорнет, словно лошадь на ярмарке.

— Дитя мое, — проскрипел он, улыбаясь фиолетовыми деснами. — В моем доме царит строгий порядок. Никаких вольностей. Мои покойные супруги были образцами тишины. К слову, их комнаты я оставил в первозданном виде. На стенах — портреты грешников в адском пламени, очень отрезвляет по утрам. А в подвале у меня хранится прекрасная коллекция ортопедических корсетов для исправления осанки. И плети из воловьей кожи для обуздания гордыни. Чисто в профилактических целях, разумеется. Свет требует жертв.

Когда Мортимер ушел, оставив после себя запах нафталина и сушеной лаванды, у Элизы мелко затряслись поджилки. Жить в комнате с портретами грешников и корсетом для гордыни ей не хотелось.

В два часа ночи, когда городские часы пробили время третьей стражи, Элиза связала в узел сменное платье, три серебряных ложки (которые лично натирала до блеска) и остаток маминого черничного пирога. Она выскользнула через окно.

Но у первого советника везде были глаза. Уже на выезде из города ее карету перехватили. Элиза выпрыгнула на ходу, порвав подол, и бросилась в лес. Она бежала два дня. Стоило ей остановиться в какой-нибудь придорожной таверне, чтобы съесть миску жидкой овсянки, как на пороге возникали слуги Мортимера в белых ливреях.

— Госпожа Элиза, его светлость беспокоится о вашем душевном здоровье! — вежливо кричали они, выламывая дверь в свинарник, где она пряталась.

Она бежала дальше. Ноги стерлись в кровь, светлое платье превратилось в серую половую тряпку, в волосах запутались еловые шишки, а черничный пирог давно закончился. Силы таяли. Морально она была уничтожена: любимый оказался поэтичным трусом, родители не защитили, а святой город обернулся охотничьим капканом.

К исходу третьих суток, тяжело дыша и спотыкаясь о корни, Элиза вышла к опушке. Перед ней выросла серая громада. Десятиметровая гранитная Стена. Та самая.

Позади, в лесной чаще, уже слышался лай гончих псов советника и благочестивые ругательства его гвардейцев.

«Все, — подумала Элиза, прижимаясь спиной к холодному камню Стены. — Конец. Раз у нас, в царстве добра, меня хотят сгноить в подвале с корсетами значит, мир устроен именно так. Пойду к настоящему злу. Пусть меня лучше зажарят на вертеле и выпьют мою кровь. По крайней мере, это будет честно. Без миндального молока и цитат из писания».

Она огляделась и заметила между кустами папоротника подозрительную дыру под основанием Стены. Из дыры отчетливо пахло жареным луком и табачным дымом.

Элиза, не раздумывая, встала на четвереньки и полезла в подкоп, таща за собой узелок с тремя ложками.

На той стороне, прямо у выхода, на складном стульчике сидел Маллок. Он чистил ногти длинным кинжалом и пил эль из глиняной кружки. Услышав шорох, он опустил взгляд вниз.

Из норы, сопя, высунулась голова с растрепанными волосами, в которых торчала ветка туи. Девушка выбралась наружу, распрямилась, яростно выпятила подбородок и заявила:

— Я пришла в бездну порока! Пленяйте меня! Мучайте! Можете сожрать мою душу!

Маллок отпил из кружки, перевел взгляд на ее изодранное платье, потом на узелок, из которого торчал черенок серебряной ложки.

— Слышь, «бездна порока», — крикнул он куда-то в сторону сторожки. — Люциан! Иди сюда! Тут твоя из светлого рая пришла. Вся в грязи и требует сатанинских мук. Это по твоему ведомству.

Из-за угла вышел Люциан, держа в руке надкусанный пирожок с капустой. Он оглядел Элизу с головы до ног, вздохнул и покачал головой.

— Опять от Мортимера сбежала? — буднично спросил он. — Третья за этот год. Этот старый хрыч вообще когда-нибудь успокоится?

Элиза моргнула. Ожидаемые котлы с кипящей серой почему-то задерживались.

— Вы... вы не будете пить мою кровь? — подозрительно спросила она.

— Девочка, у меня от вашей светлой крови изжога, — проворчал Маллок, поднимаясь со стула. — В ней слишком много сахара и гордости. Так, ладно. Маллок я. Это Люциан. Серебро в узелке есть?

— Есть, — Элиза покрепче прижала к себе вещи. — Три ложки.

— Отлично. Маллок, доведи ее до Кровавой улицы. Помнишь ту травницу, которую мы на прошлой неделе пристроили? Пусть у нее поживет. Они найдут общие темы для беседы об архиепископах и советниках.

— Пошли, страдалица, — Маллок поправил шипованный пояс и махнул рукой.

Элиза шла за огромным, гремящим железом стражником Тьмы по грязной улочке Темного Доминиона. Вокруг горели факелы, кто-то громко закрывал пивную лавку, какая-то женщина ругала мужа за проигранные в кости деньги. Все было абсолютно земным.

— А... а если они придут за мной сюда? — спросила она, глядя в спину Маллока.

Темный стражник остановился, повернулся и ухмыльнулся, продемонстрировав один золотой зуб.

— Сюда? Гвардейцы Мортимера? В своих белых шелковых лосинах? Да они дальше первой пивной не пройдут, их наши бабы скалками забьют за нарушение эстетического фона. Расслабься, святоша. Ты в Доминионе. Тут, конечно, воруют и ругаются матом, но своих беглецов мы за Стену не отдаем. Это наш бизнес-принцип.

Глава 3

Утро у Великих Железных Ворот началось с непозволительного для пограничной зоны шума. Со стороны Лучезарного Королевства гремели литавры, трубили трубы, а пыль от копыт пятидесяти отборных гвардейцев в белоснежных колетах засыпала Люциану свежесваренный цикорий.

Впереди кавалькады, покачиваясь в закрытом паланкине, ехал сам первый советник лорд Мортимер. На гранитную землю он ступил, брезгливо прижимая к носу кружевной платок, надушенный лавандой.

— Капитан, — проскрипел старик, наводя лорнет на Люциана, который как раз пытался незаметно смахнуть с кирасы крошки от кренделя. — Моя сбежавшая нареченная, девица Элиза, по оперативным данным, пересекла демаркационную линию. Я требую немедленно открыть ворота. Мой отряд проведет зачистку этого вертепа порока.

Люциан скорчил физиономию, выражающую крайнюю степень служебного рвения, смешанную с глубоким душевным кризисом.

— О, ваша светлость! — воскликнул он, прикладывая руку к сердцу. — Моя душа кровоточит от этой новости! Но открыть ворота... Увы. Циркуляр Синода от тридцать четвертого года эпохи Просветления, параграф четыре, пункт «б». «Въезд вооруженных сил на территорию сопредельного государства в нечетные четверги месяца разрешен только при наличии гербовой печати Комитета по надзору за благочестием крупного рогатого скота». А сегодня у нас как раз пятница. Июнь.

— Я первый советник короля! — синея деснами, выкрикнул Мортимер. — Мое слово — закон!

— Безусловно, ваша светлость. Но закон земной, а у нас тут инструкция ведомственная, — мягко улыбнулся Люциан. — Вот если бы вы заполнили бланк три-А «О намерении преследовать блудную деву в темных пределах»... Правда, бланки сейчас на переучете в столице. Вернутся в сентябре.

В этот момент в щели ворот, которая официально считалась «несуществующим зазором в монолите», показалась небритая физиономия Маллока. Темный стражник зевнул и почесал шипованным наручем ухо.

— Шо за крики, а погрома нет? — лениво поинтересовался Маллок через решетку. — Уважаемый, вы почему орете на государственную границу? У нас тут, между прочим, час тишины и медитации на Тьму.

— Ничтожество! — Мортимер развернулся к воротам. — Выдайте мне девицу! Живой или мертвой!

— Живой или мертвой — это две разные таможенные пошлины, — философски заметил Маллок. — За живую — налог на ввоз рабочей силы. За мертвую — экологический сбор за утилизацию светских отходов. Вы контрагент от какого юридического лица будете? Паспорт Доминиона есть? Справка об отсутствии светской святости в третьем поколении имеется?

— Какая справка?! — задохнулся от ярости советник.

— Обыкновенная. Квадратная. С подписью Главного Палача, — отрезал Маллок. — Без нее я вас даже как военное вторжение оформить не смогу. Банально не пройдем по ведомости. Так что разворачивайте свои белые лосины, господин хороший, и идите молиться. Люциан, ты кости взял? У меня тут полчаса до пересменка.

Мортимер понял, что бьется лбом о гранитный монолит двух канцелярий. Юридический гений двух королевств, оттачиваемый веками ради уклонения от налогов, намертво заблокировал армейский отряд. Проклиная «чертову бюрократию», старик залез обратно в паланкин, пообещав вернуться с королевским манифестом и стенобитными орудиями.

Пока у ворот разыгрывалась драма, на дальних подступах к Стене, в малиннике, шуршал Джулиан.

Сын булочника страдал уже вторые сутки. Сначала он страдал очень красиво: сидел на подоконнике, пил дешевое вишневое вино и писал стихи о «недостижимой розе в когтях старого коршуна». Но потом до него дошло. Во-первых, отец Элизы, ювелир Бертран, в три шеи выгнал его из лавки, пообещав переломать ноги за трусость. Во-вторых, без Элизы три мешка муки высшего сорта из приданого уплыли в неизвестном направлении. А в-третьих, булочная без ее золотых рук, умевших упаковывать крендели так, что их покупали даже епископы, стала приносить одни убытки.

«Я должен совершить подвиг, — думал Джулиан, продираясь сквозь крапиву в шелковом плаще. — Я верну ее. Я скажу ей столько красивых слов, что она расплачется и сама потащит мой узелок обратно».

Он дополз до Стены, надеясь найти потайной лаз, о котором шептались на рынке. Нашел. Из дыры как раз торчали чьи-то ноги в тяжелых сапогах.

— Элиза! — драматически прошептал Джулиан, падая на колени перед дырой. — О, моя потерянная нимфа! Я пришел спасти тебя из пучины греха!

Ноги в дыре шевельнулись. Из подкопа, кряхтя, вылез капитан Люциан, тащивший за собой ящик с контрабандным мылом. За ним показался Маллок.

— Нимфа, говоришь? — Люциан вытер пот со лба и посмотрел на юношу. — Маллок, глянь, это не тот ли поэтичный пекарь, который «отпустил ее в светлую жизнь»?

— Он самый, — Маллок критически осмотрел шелковый плащ Джулиана. — Ткань хорошая. На портянки пойдет. Слышь, спаситель, ты че тут забыл? Твоя нимфа уже вчера официально перешла на баланс Темного Доминиона.

— Я я пришел вырвать ее из лап тьмы! — Джулиан попытался сделать гордый вид, но крапивный ожог на щеке портил картину. — Я осознал! Моя любовь сильнее страха перед Мортимером!

Люциан подошел ближе, положил тяжелую руку парню на плечо и слегка придавил, отчего Джулиан просел до самой земли.

— Парень, — доходчиво сказал светлый капитан. — Когда ее искали гвардейцы, ты сидел в мучном ларе и не отсвечивал. Сейчас она там, где твой Мортимер ее не достанет. Если ты полезешь за Стену, Маллок тебя закроет в подвал за незаконное пересечение границы, а я добавлю за дезертирство с территории Света. Понял поэтику момента?

— Но как же мои чувства? — пискнул Джулиан.

— Чувства свои засунь в печку к круассанам, — присоветовал Маллок. — Иди домой, мальчик. И пеки хлеб.

Джулиана развернули в сторону столицы и отвесили пинка для ускорения мыслительных процессов.

В это время в глубине темного города, в маленьком домике на Кровавой улице, пахло не кровью, а жареной рыбой и сушеным укропом.

Элиза сидела на колченогом табурете, поджав ноги, и во все глаза смотрела на травницу Беллу, ту самую, которую Люциан переправил через стену неделей ранее. Белла, дородная женщина неопределенного возраста с копной черных кудрей, яростно чистила рыбу, сыпля искрами юмора и кулинарными советами.

— Я вам скажу так, Элизочка, — говорила Белла, взмахивая ножом. — Если этот ваш Джулиан — мужчина, то я — майор королевской гвардии. Найти себе такое горе на три года — это надо было иметь очень много лишнего времени и очень мало мозгов! Отпустить он ее решил! Красиво! Чтобы я так жила, как он устроился!

Элиза вздохнула. Всю жизнь ей твердили, что за Стеной — монстры. А тут монстр в фартуке подливал ей в тарелку уху и ругал светских кавалеров.

— Но как же как же правила? — спросила Элиза. — Нас же учили, что здесь царит насилие и жадность.

— Ха! — Белла отложила нож. — Насилие — это когда этот старый Мортимер хочет купить себе молодую девочку вместо свежей газеты к завтраку. А жадность — это когда светский Синод берет налог даже с того воздуха, который ты вдыхаешь во время молитвы! Здесь тоже не курорт, у каждого второго за пазухой кинжал, но если ты не лезешь в чужой карман, никто не станет рассказывать тебе, под каким углом правильно любить родину. Кушайте рыбу, Элиза, от нервов помогает только хорошая еда и полное отсутствие совести у ваших бывших.

Элиза попробовала уху. Она была острой, горячей и невероятно вкусной. Намного вкуснее пресной каши, которой ее кормили в светском пансионе «для смирения плоти». Впервые за трое суток беготни Элиза почувствовала, что ее мысли приходят в порядок. «Если это ад, — подумала она, — то здесь хотя бы тепло и дают добавку».

Вечером в домик постучали. На пороге стояли Люциан (уже в гражданском плаще поверх кирасы) и Маллок. Вид у обоих был озабоченный.

— Так, девочки, — с порога заявил Маллок, усаживаясь на сундук. — Мортимер устроил на границе такой дипломатический скандал, что у нашего коменданта разболелась голова. Старик грозит перекрыть поставки светской соли. Нам, конечно, плевать, у нас своя есть, но шума много.

— Короче, Элиза, — продолжил Люциан, глядя на девушку с отеческой заботой. — Оставаться на Кровавой улице тебе нельзя. Мортимер нанял профессиональных ищеек из Тайной канцелярии. Они подкопы штурмовать не полезут, но могут нанять местных бандитов, чтобы тебя выкрали обратно. Тебе нужно уходить вглубь королевства, в Вольный Город Портов. Туда светские шпионы даже носа не суют — там их сразу сдают на мыловарни за несоблюдение дресс-кода.

Элиза испуганно сжала ложку. Снова бежать? В неизведанную глубь Доминиона? Одной?

— Ой, я вас умоляю! — Белла с грохотом опустила на стол чугунную сковородку. — Кто сказал «одной»? Я шо, похожа на человека, который бросит эту сиротку среди этих аборигенов? Мне этот Мортимер тоже поперек горла стоит вместе со своим архиепископом. Я иду с ней. В Портах у меня живет троюродный брат Изя, он держит аптеку и имеет с этого сомнительный, но постоянный доход.

Маллок хмыкнул и вытащил из-за пазухи увесистый кожаный мешочек.

— Тут вот Люциан скинулся, да и я из выигрыша в кости отложил. Короче, подъемные. Тут немного серебра и пара золотых.

Люциан выложил на стол сверток:

— Здесь сухари, вяленое мясо и одежда. Маллок у своей заначку экспроприировал.

Элиза развернула сверток. Там лежали практичные темные штаны из плотной кожи, удобная куртка без шипов и крепкие сапоги на толстой подошве. Никаких корсетов, никаких белых шелков, которые пачкаются от первого взгляда.

Она переоделась в маленькой каморке. Посмотрев на себя в осколок зеркала, Элиза не узнала прежнюю покорную дочку ювелира. Из зеркала на нее глядела собранная, немного уставшая, но свободная девушка. В карман куртки она опустила три серебряные ложки — все, что осталось от прошлой жизни. Но почему-то ей совсем не было жаль того, что осталось за Стеной.

— Ну шо, Елизавета, — Белла закинула на плечо огромный баул, от которого отчетливо пахло сушеной ромашкой и валерьянкой. — Шаг вперед, два назад — это не наш фасон. Пошли делать новую жизнь в этой бездне порока, пока эти мужчины не передумали быть благородными.