Четыре на каждом углу

Глава 7

Весна 2002 года дышала в лицо сырыми сумерками, пронзительным запахом тающего снега и прелой, едва оттаявшей земли. Воскресный вечер в Ледовом дворце давно превратился для их компании в нечто среднее между светским выходом и священным, нерушимым ритуалом. Но если с пацанами со двора Катя шла туда ловить чистый, первобытный азарт, срывать голос на трибунах у самого пластикового бортика и дышать морозным паром арены, то здесь всё было принципиально иначе.

Эта компания принадлежала к совершенно другому, параллельному измерению. Саша, Вова и Вадим были теми самыми людьми, чьи фамилии завучи с придыханием зачитывали на торжественных линейках, пафосно именуя их «цветом и гордостью школы». Постоянные участники областных олимпиад, будущие медалисты, чьи фамилии заранее прочили в списки будущих студентов престижных ВУЗов. Интеллект этих парней казался Кате чем-то настолько же естественным, безусловным и легким, как их собственное дыхание.

До четырнадцати лет Катя существовала в школьных коридорах в статусе абсолютной, классической невидимки. Её не травили, не задирали, но и в упор не замечали — она была просто атрибутом классного пейзажа, серой мышкой, которая приходила в школу только для того, чтобы рисовать на полях тетрадки. Но в сентябре прошлого года всё изменилось так стремительно, будто кто-то невидимый крутанул ручку настройки резкости на объективе. Сама Катя находила этому два логичных объяснения: нового соседа по парте и официальное, с боем и слезами выбитое у мамы снятие многолетнего запрета на распущенные волосы.

До этого переломного момента Катины волосы были главным семейным проектом, гордостью и эксклюзивной собственностью её мамы. Катя несчётное количество раз устраивала кухонные бунты, умоляя, требуя и рыдая, лишь бы ей позволили состричь эту осточертевшую, тяжёлую массу под модное каре. Но мама оставалась глуха к подростковым драмам. Каждое утро начиналось с безжалостной экзекуции: мама ловко и беспощадно перехватывала пряди и туго, до звона в ушах и натянутых век, затягивала их в безупречную косу. Железный аргумент против каре был один, и он казался маме монументальным: длинные волосы путаются, а коса — это аккуратно.

И вот, в четырнадцать лет, Кате наконец-то формально разрешили делать со своей головой всё, что вздумается. Стричься она назло не стала, но коса была немедленно, в тот же день, распущена. И тут выяснилось то, чего Катя сама от себя не ожидала: многолетними мамиными заботами её волосы превратились в густую, блестящую, тяжелую шелковую гриву, которая при каждом шаге жила своей собственной, завораживающей жизнью. Именно тогда на неё впервые начали удивленно оборачиваться в школьных коридорах.

Вторая причина — сосед по парте — материализовалась благодаря традиционной сентябрьской перетасовке. В начале каждого учебного года классная руководительница превращалась в гроссмейстера, пытающегося максимально эффективно рассадить эту неуправляемую тридцатиголовую ораву подростков. Стратегия была обкатана годами: безнадежного троечника сажали подтягивать хвосты к отличнику, двух шумных закадычных друзей раскидывали по разным углам кабинета, чтобы не срывали уроки своими смешками. Катю, как существо тихое и незаметное, волей-неволей определили на самую почетную первую парту — прямо под суровое око педагога, чтобы уж точно не отвлекалась от темы. А в напарники ей выделили одноклассника, чьи успехи по всем предметам были на три головы выше ее собственных. Кабинетные стратеги рассчитывали на идеальный тандем тишины и академической продуктивности.

Как же жестоко и наивно ошибались учителя…

Этот парень мгновенно, за какие-то пару недель, стал для Кати другом неразлейвода. Уже к концу сентября они превратились в настоящих Тома Сойера и Гекльберри Финна в юбке: даже на переменах они таскались из аудитории в аудиторию исключительно вместе, собирая недоуменные и подозрительные взгляды учителей. Звали его Артём. Это был на редкость харизматичный, живой, фонтанирующий энергией и наглый молодой человек, которому в школе прощалось буквально всё. Он мог ввернуть саркастический, острый комментарий прямо посреди монолога учительницы физики, но делал это с таким артистизмом и обаянием, что вместо выговора и дневника на стол вызывал у педагогов лишь снисходительные улыбки. Артём был абсолютным любимцем — сначала у администрации и учителей, а следом и у всей школы, от параллельных классов до глубокого младшего звена.

Именно через него Катя, доселе не вылезавшая из своего класса, начала стремительно обрастать новыми знакомствами. Он буквально за руку втягивал её в новые компании, знакомил с парнями и девчонками из параллели, с ребятами постарше и помладше. И в конце концов именно Артём торжественно представил её своей главной компании «ботанов», состоящей из Саши и Вовы.

Правда, само слово «ботан» к этим парням подходило меньше всего. В Катином представлении отличники должны были быть щуплыми, бледными, сутулыми, с вечно шмыгающими носами и толстенными линзами в роговой оправе. Но Саша и Вова ломали этот стереотип на корню. Это была пара очень крепких, широких в плечах, рослых молодых людей, каждый из которых уже уверенно подбирался к отметке метр восемьдесят. В школьных коридорах, будучи постоянно окружённой тремя этими внушительными, надежными «шкафами» (включая неизменного Артёма), Катя чувствовала себя как кошка в картонной коробке — чуть притесненной, но жутко довольной.

Эта живописная сцена однажды знатно повеселила одну из учительниц. Стоя у дверей кабинета и наблюдая, как троица главных интеллектуалов школы в очередной раз конвоирует Катю на перемене, она иронично прищурилась и громко, на весь коридор спросила:

— А чего это вы, парни, к Мельниковой дорожку протоптали?

Саша, которого за язык никогда тянуть не приходилось, отреагировал мгновенно, словно ждал этого вопроса. Он обернулся и с самой своей харизматичной, обезоруживающей улыбкой чеширского кота выдал:

— Да там уже не дорожка, Ольга Ивановна, а целая асфальтированная магистраль!

Вокруг хмыкнули, учительница понимающе качнула головой, а Катя тогда так толком и не поняла — стоило ли ей обижаться на двоякий, слишком прозрачный смысл этой шутки или нет. С одной стороны, это было признанием её безоговорочного статуса в рядах этой фееричной компании, а с другой... в девичьих ушах слово «магистраль» отзывалось лёгким, двусмысленным уколом. Впрочем, она доверяла им, зная, что никому из них и в голову не пришло бы её обидеть.

Они подружились поразительно быстро. Уже при второй встрече легко договорились идти вместе на массовое катание в Ледовый дворец в ближайшее воскресенье. Эта спонтанная вылазка мгновенно, без долгих обсуждений, превратилась в нерушимую, святую еженедельную традицию. Вот только Артём в Ледовый не ходил — он проводил вечера с гитарой. Зато вместе с Сашей и Вовой туда неизменно приходил их бывший одноклассник, а ныне — учащийся престижного городского лицея, Вадим. С ним Катя познакомилась при первой же встрече вне школьных стен. Это трио — Саша, Вова и Вадим — и составляло её постоянное воскресное сопровождение.

После катания они никогда не возвращались по домам сразу. Наоборот — искали любой повод подольше зависнуть где-нибудь вместе, оккупируя скамейки в сквере, ступеньки дворца или тот самый пятачок у ларька на остановке, ведь школьные перемены были слишком короткими для того, чтобы высказать всё, что вертелось в голове. Им отчаянно не хватало этих куцых пятнадцати минут между звонками.

Каждый из них раскрывался в этих долгих разговорах по-своему, дополняя друг друга до идеального баланса. Настоящей душой компании вне школы был Саша. У него был чудесным образом подвешен язык, а ещё он обладал неотразимым, легким и искрящимся чувством юмора. С ним было невероятно легко и просто в общении, хотя временами в своих остротах и подколках он мог зайти слишком далеко, балансируя на грани бестактности с обезоруживающей улыбкой.

Вова же на его фоне казался невозмутимой скалой. Серьезный, основательный, вызвать его улыбку было задачей повышенной сложности. И сам он шутил редко, но так, что все окружающие ложились от смеха: он выдавал убойные, циничные реплики, абсолютно не меняя сосредоточенного, почти академического выражения лица, что лишь усиливало комический эффект от сказанного. Но он никогда не тратил слов зазря.

Третьим в их ледовой компании был Вадим. В этом трио он безоговорочно выполнял роль «совести». Благородный до мозга костей, честный, как слеза ребенка, и неисправимо отзывчивый, словно кот Леопольд из мультфильма. Окружающие часто ловили на себе взгляд его больших, пронзительных карих глаз с невероятно длинными, почти девичьими ресницами, в которых, казалось, физически не могло зародиться ни одной плохой или коварной мысли.

Их фамилии регулярно украшали списки победителей олимпиад. Они были постоянными участниками межшкольных интеллектуальных игр вроде «Что? Где? Когда?», безвылазно торчали на факультативах и щелкали сложные задачи как орехи. На их плечи завуч по внеклассной работе с легким сердцем возлагала проведение линеек, брейн-рингов и КВН, что давало им легальное право со свистом отлынивать от самых скучных и неинтересных уроков. Пока весь класс уныло конспектировал параграфы, «опора школы» с важным видом заседала в актовом зале.

Что же привлекло тихую, незаметную троечницу в этой компании признанных интеллектуалов? Во-первых, у Кати наконец-то появились настоящие собеседники. Те мысли, которые раньше с трудом втискивались в границы родительской кухни и вырывались наружу только в отчаянных, до хрипоты, спорах с отцом, здесь оказались востребованы. Оказалось, что вокруг есть люди, с которыми можно часами, взахлеб обсуждать прочитанные книги, спорить о новой музыке, лезть в дебри мировой политики и даже вполне серьезно, по-взрослому философствовать о смысле жизни. Любая тема в их исполнении мгновенно превращалась в захватывающий, искрящийся поединок, густо пронизанный шутками. Катя едва успевала следить за ходом их мысли, и этот ментальный пинг-понг пьянил не хуже побед на хоккейных трибунах. А вот почему её саму так легко приняли в этот закрытый клуб, для Кати навсегда осталось загадкой.

До Ледового от Катиного дома было всего десять минут пешком. Когда мальчики заходили за ней, родители даже не задавали лишних вопросов — в этих «золотых мальчиках» они души не чаяли, видя в них абсолютную гарантию того, что их дочь не попадет в беду. И даже охотно давали денег на карманные расходы, чтобы заручиться положительным влиянием на дочь.

В тот вечер, как обычно, они стояли в длинной, лениво двигающейся очереди за прокатом. На выдаче коньков работал тот самый парнишка, который исполнял и роль контролёра на пропуске на хоккейные матчи. Когда подошла очередь, он приветливо кивнул Кате, узнав её, и между ними завязался короткий, ни к чему не обязывающий разговор. Катя, не задумываясь, ответила привычным дворовым флиртом, не заметив, как в ту же секунду буквально похолодели взгляды её спутников.

Когда они уселись на скамьи вдоль гардероба — на тот самый толстый резиновый ковер, ведущий в ледовый зал — вопросы посыпались градом.

— Откуда ты его знаешь? У тебя же свои коньки, — голос Саши, обычно легкий и веселый, сейчас прозвучал на удивление жестко и натянуто.

Катя честно призналась, что познакомилась с ним на матчах. И тут плотину прорвало. Вопросы полетели, как камни из рогатки: «С кем ходила?», «Как часто?», «Ты хоть понимаешь, куда лезешь?». Саша, Вова и Вадим знали её дворовых «гопников» в лицо. При случайных встречах на районе они обменивались короткими, чисто механическими кивками, но антипатия в такие моменты была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом.

Во время самого катания стало не до разговоров: шумная музыка, толпа, лед, требующий концентрации. Кате показалось, что гроза миновала и мальчишки остыли. Но не тут-то было.

После катка, по традиции, они отправились к ларьку на остановке. Парни взяли по банке пива, Катя — любимые ириски «Meller». Они явно обдумали план наступления ещё на льду, пока нарезали круги. И началась «обработка». Это был плотный поток фактов, слухов, домыслов и откровенных страшилок.

Саша, чей язык был подвешен идеально, вел эту словесную атаку, временами заходя слишком далеко в своих выводах, а Вадим активно подхватывал, сгущая краски, пока Вова молча слушал.

— А ты знаешь, что Мелкий в прошлом месяце... — начинал один.

— А слышала, что Спичка один раз вообще... — подхватывал другой.

Они методично вбивали в её голову мысли о том, что все её «шакалы» стоят на учете в милиции, что это дно, что это опасно. Катя слушала их удивительно спокойно, почти не перебивая. Она уже знала все эти истории наизусть из пацанского трепа на лавках, но знала она также и то, где правда, где преувеличение, а где откровенные страшилки для первоклашек.

Она не спорила. Защищаться перед ними было всё равно что объяснять слепому от рождения разницу между оттенками серого. Она просто ждала, когда их юношеский запал иссякнет.

Наконец Саша и Вадим умолкли, ожидая от Кати испуга, оправданий или хотя бы тени сомнения. Но она смотрела на них ровным, непроницаемым взглядом. Тогда Вова, со своим вечно сосредоточенным лицом, не меняя мины, подвел жирную черту:

— Ну, пеняй на себя, Кать.

Он сказал это тихо, без угрозы, скорее с какой-то горькой, математической уверенностью человека, списывающего безнадежный долг. Катя молча развернула фантик от «Meller». После январского «замеса» с милицией, свидетелем которого она невольно стала не так давно, ее уже не так просто было испугать уличными байками. Она сделала свой выбор.

Глава 8

Июль 2002-го только вступал в свои права, но уже с самого утра заявлял о том, что пощады от погоды не будет. Город просыпался в зыбкой утренней прохладе, которая на глазах испарялась, обещая обернуться к полудню знойным пеклом. Воздух был удивительно чистым и тяжелым. Под ногами блестели глубокие лужи — следы ночного ливня, который прошел над окраинами, но так и не принес долгожданного облегчения, лишь запер влагу у самой земли. Старые каштаны вдоль дороги уже отцветали, роняя на зеркальную гладь луж и размякший асфальт потемневшие «свечки».

Катя была дома, полностью погруженная в мир очередного романа. Она сидела в комнате, с головой уйдя в толстую историческую книгу, где доблесть и честь переплетались с интригами, когда книжную тишину бесцеремонно нарушил короткий, настойчивый звонок в дверь. На пороге стояли Спичка, Мелкий и Кеша.

— Малая, выйдешь? — вместо приветствия бросил Спичка.

Катя, неохотно загнув страницу на самом интересном месте, сунула босые ноги в легкие босоножки и вышла вместе с ними на улицу. Ей казалось, что у пацанов есть срочное дело или новость, но стоило им спуститься, как вся троица со знанием дела оккупировала деревянную скамейку у самого входа. От первых, но уже кусачих лучей солнца их надежно защищал тяжелый бетонный навес.

Несмотря на подступающую жару, на шеи Спички и Кеши были все так же небрежно наброшены сине-белые «розы». Катя уже знала от пацанов, что именно так они называют фанатские шарфы с символикой местного футбольного клуба, но для неё в июле это оставалось лишь нелепым аксессуаром.

Она привычно прислонилась плечом к излюбленному металлическому столбику, скрестив руки на груди, и недобро прищурилась на сидящую троицу. У Кати было железное правило: она никогда не садилась с ними на скамейку, а всегда оставалась стоять напротив. Так она могла видеть сразу всех, полностью контролируя ситуацию. И на этом всё. Про Катю будто забыли: пацаны зацепились языками и добрых полчаса ожесточенно трепались про вчерашний футбольный матч.

Катя слушала их бесконечные споры вполуха. Дело было вовсе не в том, что футбол её совсем не интересовал. Пару раз они даже вместе выбирались на стадион, всей толпой оккупируя скрипучие деревянные трибуны. Но местный футбольный клуб был откровенно слабым: игроки лениво передвигались по полю, играли вяло и уверенно проигрывали один матч за другим. Болеть за команду, которой самой на себя наплевать, Кате казалось бессмысленным занятием. Внутри разгоралось нетерпение. Кати на этом матче не было, и её раздражало, что её оторвали от книги только ради того, чтобы она торчала на крыльце и слушала дворовый разбор полетов. Тем более что обсуждать там было нечего: наши, как всегда, позорно продули.