Четыре на каждом углу

Глава 10

Солнце уже спряталось за корявыми кронами старых тополей, за окном сгущались сумерки. Приближалась зима, в это время года на окраинах темнело стремительно, словно кто-то невидимый одним движением гасил свет во всём квартале. Младшего брата Миши дома не было — сегодня он остался в школьной продлёнке, а сами отец с мамой должны были вернуться с работы только через пару часов. Четырнадцатилетняя Катя была предоставлена самой себе, наслаждаясь редкими часами абсолютного одиночества в пустой квартире.

Она устроилась за письменным столом, полностью погружённая в подготовку школьного реферата — это было единственное задание, которое она делала охотно. Накануне она пролистала большую советскую энциклопедию с книжных полок в поисках материала и теперь, затаив дыхание, старательно выводила цветной ручкой заглавные буквы на альбомном листе. В квартире царила звенящая, уютная тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом ручки по бумаге да редким пощёлкиванием остывающих батарей. Катя выбрала цветную ручку, собираясь начать новую строку, когда сонный покой был оборван резким, требовательным звонком в дверь. Он разрезал тишину квартиры, задребезжав так настойчиво, словно кто-то на той стороне навалился на кнопку всем весом и не собирался её отпускать.

Катя вздрогнула, от неожиданности чиркнув ручкой по полям листа. Чертыхнувшись, она отложила принадлежности, поднялась со стула и вышла в прихожую. Внутри не ёкнуло ни единое предчувствие. Катя повернула защёлку замка без какой-либо задней мысли — ведь она выросла на этих улицах, знала в лицо половину района и была уверена, что дома ей абсолютно нечего бояться. Но стоило ей приоткрыть деревянную дверь, как воздух в груди застрял, а пальцы сами собой намертво вцепились в облупившийся косяк.

На пороге, плотно перекрывая собой тусклый свет лестничной клетки, стояли четверо.

Пространство тесной, пахнущей сыростью и куревом площадки в одно мгновение сузилось и навалилось на неё. Катя замерла, чувствуя, как из самых потаённых глубин памяти ледяной волной поднимается парализующее ощущение беспомощности из далёкого детства. Ей не нужно было долго вглядываться — она сразу узнала двоих из стоящих перед дверью подростков.

Один из парней — угрюмый, плотно сбитый, с наглым взглядом раскосых голубых глаз — был тем самым мальчишкой, который когда-то, когда ей было всего восемь лет, средь бела дня отобрал у неё новенький велосипед-раскладушку. Это был Витя Ушатов по кличке Ушат. И сейчас, глядя на его повзрослевшую фигуру, Катя с отчётливой болью вспомнила то давнее чувство своего полного бессилия перед чужой тупой силой.

Второго визитера она видела во дворе лишь мельком, когда он транзитом пересекал их территорию, и знала его исключительно по уважительной уличной кличке — Зидан. Местные пацаны поговаривали, что он чертовски технично играл в футбол на межрайонных турнирах, за что и удостоился своего громкого французского погоняла. На фоне своих ободранных, угловатых спутников Зидан разительно выделялся. Он был одет в чистую, дорогую спортивную куртку, держался уверенно, с лёгким налётом высокомерия, и, судя по тому, как остальные ловили каждое его движение, являлся «мозгом» и лидером этой стаи.

Один только взгляд на эту сплоченную, враждебную четверку мгновенно воскресил в Катиной памяти сцену, свидетелем которой она невольно стала в начале сентября на пыльном школьном дворе. Тогда две компании — её родные дворовые пацаны и эти «соседские» — столкнулись лицом к лицу возле спортивной площадки. Чужаки вели себя вызывающе, развязно поздоровались, всем своим видом демонстрируя мнимое превосходство. Ушат тогда, пряча руки в карманы широких брюк, нарочито громко сплюнул и шагнул вперед, явно дожидаясь удобного момента, чтобы вступить в разговор и спровоцировать драку.

— Здорова, пацаны, — лениво, сквозь зубы бросил тогда Зидан, протягивая руку.

Они обменялись быстрыми рукопожатиями, но Катя, стоявшая в паре метров за спиной Спички, кожей ощутила, какая оглушительная напряжённость в ту же секунду повисла в воздухе. Каждое слово и жест парней были натянуты как струна, а глухая неприязнь между компаниями стала настолько осязаемой, что её, казалось, можно было отодвинуть рукой. Тот разговор закончился, толком не успев начаться — чужаки развернулись и ушли, обдав парней презрительными взглядами. Катя тогда долго провожала глазами удаляющуюся четверку, чувствуя, как внутри медленно отпускает липкий холод. Её пацаны вокруг заметно расслабили окаменевшие плечи, Кеша нервно переступил с ноги на ногу, а Спичка, дождавшись, пока враги окончательно скроются за углом пятиэтажки, привычным, но резким движением достал из пачки сигарету.

— Слышь, Спич, — не удержалась тогда Катя, нервно поправляя куртку. — А эти чего такие борзые? Они вообще под ноги не смотрят, когда ходят?

Спичка медленно прикурил, выпустил изо рта сизое колечко дыма и посмотрел на неё сверху вниз — как-то слишком пристально, без своего обычного хитрющего прищура.

— Ты, малая, от Зидана и его шпаны держись подальше, — нехотя бросил он.

— Да ладно тебе, — фыркнула Катя, отчаянно пытаясь вернуть беседе привычный, беспечный тон. — Что они мне сделают посреди двора?

— Посреди двора — ничего, — Спичка раздраженно перекатил сигарету в угол рта. — Они по дворам ради развлечения не гуляют. У них… интересы другие: они с коммерсантами перетирают.

В его голосе тогда проскользнула отчетливая холодная брезгливость человека, живущего по своим уличным понятиям.

— Одно дело, когда ты ночью в гаражах «девятку» потихоньку раскидываешь — это ещё уметь надо, но там у железа слез нет, — он криво ухмыльнулся, но взгляд остался колючим. — И совсем другое — живых людей на счетчик ставить. Только вот многовато их на районе развелось. Мы с ними на одном поле срать не сядем. У нас свои дела, у них свои, мы друг другу не помогаем, но и подлян без мазы не делаем. Повстречаешь где одну эту гниду — разворачивайся и вали, не думая. Они берегов не видят.

Разговор был закончен, и тон его не позволил Кате задать крутившиеся на языке вопросы. И именно сейчас, стоя перед этой шоблой на пороге собственной квартиры, она вспомнила еще одну деталь, от которой у неё подкосились ноги. Прошлой зимой весь их квартал содрогнулся от жуткой новости: на пустыре дома напротив банда отмороженных подростков насмерть забила ногами случайного прохожего. Мужчину методично били без какой-либо определенной цели. Катя тогда до хрипоты спорила на шестиметровой кухне с отцом, отвечая на необоснованные обвинения и доказывая, что «её» пацаны никогда не бьют лежачих. Но теперь, глядя в хитрые холодные глаза Зидана и стоящего за его спиной Ушата, ее подозрения становились все отчетливее: за то прошлогоднее убийство на пустыре была ответственна именно их банда. Они были беспредельщиками, для которых нет ни Бога, ни черта.

Визит этой четверки в тихий, пустой подъезд не сулил абсолютно ничего хорошего. От парней веяло неконтролируемой угрозой.

— Привет, малая, — Зидан приторно, фальшиво улыбнулся, но эта дежурная маска даже близко не затронула его мертвых глаз.

Он начал сыпать какими-то подчеркнуто вежливыми, ничего не значащими фразами, расспрашивать про дела в школе, но Катя стояла напружинившись, всем телом упираясь в дверь и отчаянно надеясь, что если она будет достаточно неприветливой, им просто надоест и они уйдут.

— Слышь, пить охота — ща сдохну, — Зидан примирительно выставил ладони вперед, делая едва заметный шаг через порог. — Пусти, а? Воды выпью прямо из-под крана и уйдем.

— У себя дома можешь попить, — отрезала Катя. Она изо всех сил сжала кулаки, чтобы голос не дрогнул и не выдал ту панику, что колотилась в груди. — Я тебя не знаю.

— Погоняло моё знаешь? — Зидан ухмыльнулся, его манера говорить была мягкой, но в ней сквозило абсолютное превосходство хищника. — Ну вот, значит, считай, знакомы.

Катя упрямо покачала головой, собираясь с духом, чтобы резко, всем весом навалиться на дверь и защелкнуть замок, но тут в пространство между ней и Зиданом втиснулся Ушат. Его широкое, рябое лицо исказилось гримасой злобы, вызывая у девочки острую, тошнотворную неприязнь.

— Слышь, ты, овца, — противным голосом процедил он сквозь зубы, подаваясь вперед и демонстративно сплевывая густую слюну на чистый линолеум прихожей, прямо к Катиным ногам. — Жалко стакана воды? Не пустишь по-хорошему — мы тебе эту дверь к хренам собачьим подпалим. Вместе с тобой. Все понятно?

Угроза повисла в воздухе — тяжелая, осязаемая. Помня о забитом насмерть мужчине, Катя отчетливо, до судороги в позвоночнике поняла: эти — подпалят. Их обещание не было пустым уличным бахвальством, вспомнилось и предупреждение Спички. И она, до крови прикусив губу от жгучего, яростного бессилия, сделала шаг назад, в полумрак квартиры, впуская банду внутрь.

— Ну вот и ладненько, — благодушно, как ни в чем не бывало отозвался Зидан, проходя мимо неё. Запах его одеколона неожиданно показался Кате тошнотворным. — Про воду-то не забыла? Веди.

Катя, словно в тумане, развернулась и пошла на кухню. Она всеми силами старалась унять дрожь в руках, когда снимала с полки стеклянный стакан и поворачивала тугой кран — главное не показывать страх. Ледяная вода с шумом ударила в дно, брызги полетели в стороны. Зидан вальяжно двинулся следом за ней. Он не стал садиться за обеденный стол, а так и остался стоять, прислонившись плечом к косяку и полностью заблокировав своим телом единственный выход из тесной шестиметровой кухни. Катя оказалась в ловушке.

Что в эти минуты делали остальные трое в прихожей и комнатах, она не видела. Из коридора не доносилось почти никаких звуков — лишь едва слышный, методичный шорох и скрип половиц.

Он разыгрывал перед ней пошлый, дешевый спектакль, корча из себя внезапно влюбленного уличного кавалера. С ухмылочкой рассказывал, что Катя уже давно нравится всем пацанам с его двора, что она «особенная», не похожая на остальных девчонок на районе, и он искренне хотел бы с ней встречаться. Катя слушала этот бред, и внутри всё сжималось от дикого отвращения. Каждая его интонация и приторный комплимент кололи уши своей фальшью — она видела его насквозь и понимала, что он врет от первого до последнего слова, хоть и не могла до конца осознать, зачем ему это было нужно. На все его развязные подкаты она отвечала ледяным, коротким и резким отказом. Ей руководили брезгливость, гордость и тот самый животный страх, который она из последних сил пыталась не выдать ни единым движением ресниц.

Как выяснилось гораздо позже, Зидану и близко не нужна была её взаимность. Он работал профессиональной ширмой, опытным аниматором, который цинично заговаривал зубы испуганной девчонке и тянул время, пока его шакалы быстро, безжалостно и тихо потрошили квартиру. Однако жесткий, презрительный отпор Кати всё-таки нанёс серьезный удар по раздутому самолюбию дворового авторитета. Видя, что девчонка упорно отвергает его ухаживания, но при этом не плачет, не просит пощады и смотрит на него как на пустое место, Зидан внезапно сорвался. Вся его напускная приличность и лоск слетели в долю секунды. Лицо его перекосилось, он шагнул вглубь кухни и перешел на грязные, площадные оскорбления. Он шипел ей в лицо, унижая её, выплескивая всю скопившуюся злобу на то, что «какая-то малолетняя уродина» смеет ему отказывать.

Катя стояла, вжавшись спиной в раковину, и молча принимала этот поток грязи. Насладившись произведенным эффектом и услышав из коридора короткий, условный свист, Зидан мгновенно замолчал, словно выключился. Он с силой швырнул пустой стакан в раковину — стекло жалобно, звонко звякнуло, но чудом не разбилось — и коротко бросил в темноту коридора: «Валим».

Входная дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук эхом разнесся по подъезду. Только тогда Катя смогла наконец сделать первый глубокий, судорожный вздох, рухнув на табуретку. Её легкие горели от недостатка воздуха. Кое-как поднявшись, она на неслушающихся ногах вышла в прихожую и обомлела, прижав ладони к губам: квартира была перевернута вверх дном.

Выдвижные ящики комодов были приоткрыты, одежда валялась на полу, книги со стеллажей были сорваны, многие вещи испорчены. Это не было обычным поиском денег — то, что они сделали, являлось чистейшим, злобным вандализмом, желанием потоптаться на чужой жизни. Катя стояла посреди этого жуткого разгрома, её тело била крупная дрожь растерянности. В голове набатом стучала одна мысль: до прихода родителей оставалось чуть больше часа.

В ней словно щелкнул какой-то тумблер. Включив режим бездушного, механического робота, Катя бросилась убирать. Она лихорадочно хватала вещи, складывала их обратно в шкафы, закрывала дверцы, собирала с пола разбросанные книги, задвигала тяжелые ящики... Пальцы горели от царапин, но она не останавливалась ни на секунду. Ею двигало только одно слепое, паническое желание: успеть всё скрыть, уничтожить любые следы чужого присутствия, сделать так, чтобы строгие родители ничего не заметили. Ей было дико, невыносимо стыдно перед самой собой за то, что проявила слабость и впустила этих подонков в дом.

Квартиру она в порядок кое-как привела, успев за пять минут до поворота родительских ключей в замке. Но, как оказалось позже, главная проблема заключалась вовсе не в разбросанных вещах и не в сломанных ящиках.

За ужином всё было спокойно, но ближе к вечеру Владимир Николаевич полез в свою потайную домашнюю заначку в спальне. Буквально через минуту из комнаты донесся его тяжелый, удивленный возглас, переросший в злой окрик. Из тайника подчистую пропали целые блоки дефицитных, дорогих отцовских сигарет, которые было непросто достать. Следом, при беглом осмотре, обнаружилась пропажа мелких сувениров, каких-то Катиных безделушек и карманных ценностей. Обман вскрылся мгновенно и беспощадно.

Допрос на кухне, в той самой тесной шестиметровой комнатушке, где еще несколько часов назад стоял Зидан, был невыносимым. Родители буквально бушевали, воздух казался раскаленным от их крика и взаимных упреков. Отец тяжело бил ладонью по столу, требуя только одного: «Кто приходил? Называй имена! Кому ты открыла дверь?!».

Но Кате физически нечего было им сказать. Она не знала этих парней по именам! Ну скажет она испуганно: «Приходил Зидан и тот короткий Витя Ушат, который украл мой велик, когда мне было восемь» — разве это что-то объяснит родителям? Разве они поймут, что её поставили перед выбором — впустить их или сгореть заживо вместе с квартирой? Катя замкнулась в себе. Она молчала, глотала горькие, соленые слезы и отчаянно врала напропалую, путаясь в версиях.

На следующий день она встретила во дворе Спичку и Кешу, но «своим» пацанам так ничего и не рассказала. Она даже не пыталась размышлять, стоит или не стоит их впутывать в эту историю. Если бы её спросили о причине этого упорного молчания, она бы не нашла объяснения. Катя просто интуитивно, помня предупреждение Спички на школьном дворе, знала: пацанам про это говорить нельзя.

Прошла неделя. Катя надеялась, что кошмар остался позади, но хулиганы пришли опять. Наглый, уверенный звонок в дверь раздался в то же самое время — они возвращались, четко зная, что нащупали в этом доме слабое, незащищенное место, где им не смогут дать отпор. Фальшивых любовных сцен больше не было: они сработали быстро и методично, ведь уже знали, что искать.

После этого у родителей окончательно лопнуло всякое терпение. Владимир Николаевич и мама, сопоставив Катино упорное молчание, её бесконечную ложь на допросах и этот повторный визит, пришли к единственно логичному для них выводу. Они решили, что их дочь по какой-то непонятной подростковой причине продолжает поддерживать близкие отношения с местными бандитами и просто не может отказать им, когда остается одна в квартире. Родители не знали и даже близко не догадывались, что Катю никто и никогда не спрашивал о согласии.

Оставлять девочку дома без присмотра стало попросту опасно. Было принято унизительное решение, которое полностью перечеркнуло всю Катину привычную жизнь: теперь она не имела права возвращаться домой сразу после уроков. Едва звенел последний школьный звонок, она была обязана садиться на автобус и ехать на другой конец города, в другой спальный район к бабушке с дедушкой. Там, под неусыпным, строгим надзором пенсионеров она сидела до самого позднего вечера, покорно делая уроки. И только около шести часов вечера уставшие родители заезжали за ней на машине и забирали спать домой. Было невыносимо стыдно и обидно, но где-то в глубине души Катя чувствовала и странное, спасительное облегчение от того, что ей больше не придется один на один встречаться со стаей Зидана и врать родителям. Но её уличная свобода закончилась навсегда.

Самое страшное и несправедливое заключалось в другом. Родители, приняв Катино молчание как попытку прикрыть собственных друзей, выстроили в своих головах железобетонную логическую цепочку. На кого еще им было подумать в этом криминальном районе? Ну конечно! Виноваты во всем были те самые оборванцы в фанатских шарфах, которые вечно ошивались у их подъезда, курили на лестницах и из-за которых дочь сбегала на хоккей против воли родителей. Владимир Николаевич был железно, непоколебимо уверен: это Спичка со своими дворовыми шакалами обокрал квартиру, ведь у этого малолетнего уголовника всё на лбу написано. А Катька молчит, плачет и врет только для того, чтобы любой ценой выгородить своего ненаглядного уличного ухажёра.

Глава 11

Вся зима и начало весны прошли для Кати под знаком унизительного, жесткого домашнего ареста. Каждый день после последнего урока, пока её одноклассники шумно разбредались по дворам, она покорно садилась на автобус и ехала на другой конец города. В четырех стенах бабушкиной квартиры, под неусыпным и строгим надзором, время тянулось как резина. Ей казалось, что эта ссылка не кончится никогда, а родители железно замуровали её в этой изоляции, спасая от дурного влияния улицы.

Но весна притупила старые страхи. Жизнь на районе внешне успокоилась, повторных визитов Зидана и его шакалов не было, и глупая, по мнению отца, история с непрошенными гостями постепенно начала забываться. Долгожданный перелом наступил сразу после весенних каникул. На семейном совете родители, уставшие от ежедневных логистических кругов по городу, наконец сменили гнев на милость. Кате официально было позволено возвращаться после школы домой, в свою пустую квартиру. Это решение было принято с миллионом строгих оговорок — никому не открывать, проверять замки, сразу отзваниваться маме на работу, — но для неё это стало моментом триумфа и возвращения долгожданной свободы.

Шел апрель 2003 года. Долгий, изнурительный учебный год подходил к концу. На улице установился на редкость погожий весенний день — из тех, когда солнце светит так ярко и щедро, что серый зимний морок окраин кажется далеким воспоминанием. В доме стояла особенная послеобеденная тишина, которую можно поймать только в пустой квартире, когда уроки уже закончились, а родители еще не вернулись. Катя сидела в своей комнате, наслаждаясь одиночеством и очередным томом романа, когда сонный покой был оборван.

Раздался не звонок, а требовательный, судорожный треск дверной кнопки. Звук разрезал тишину квартиры, заставив сердце испуганно ёкнуть. Катя подошла к прихожей, глянула в глазок и, увидев взмыленных Спичку и Кешу, без колебаний повернула замок.

Они ввалились в прихожую вихрем, даже не поздоровавшись, сбиваясь с ног в дикой спешке, перебивая друг друга обрывками фраз, от которых веяло чем-то лихорадочным. В прихожей было темно, и только щёлкнув выключателем Катя смогла оценить происходящее. В золотистом свете плясали пылинки, оседая на порванный нейлон их курток, а грязные спортивки и кроссовки выдавали, что парни вернулись не из библиотеки. Несмотря на очевидную взвинченность, они чисто механически разулись прямо у порога, не прекращая своего шумного обсуждения. Только когда они прошли на кухню, Катя по-настоящему их разглядела.

Их бомберы — вещь, которая казалась тогда практически неубиваемой — были местами безжалостно порваны. На плотной ткани зияли дыры, высеченные под прямым углом, и из этих «ран» клочьями лез белый, свалявшийся синтепон. У Кеши левый глаз заплывал багровым цветом, превращаясь в узкую щелку, а бровь была глубоко рассечена. У Спички — глубокий порез на скуле, а ссадина на подбородке все еще сочилась кровью, заставляя его то и дело стирать красные капли тыльной стороной ладони. Но страшнее всего были их руки. Кожа на костяшках сбита в сырое мясо, пальцы перепачканы в крови разной свежести, так что понять, где заканчивается их собственная и начинается чужая, было невозможно.

При этом они улыбались. Говорили шумно, лихорадочно, но их разговор не состоял из нормальных, связных фраз. Это был бессвязный набор кличек, мата и направлений движения, выплюнутых на одном дыхании. Катя поначалу не слушала, привычно пытаясь абстрагироваться от уличного лая. Мат в этот раз она тоже проигнорировала.

Но пока пацаны оживленно обсуждали самые жаркие детали драки, Катя замерла. В их безумном потоке слов отчетливо проскользнули два имени, от которых у неё внутри всё мгновенно сжалось, а перед глазами поплыл зимний кошмар: Зидан и Ушат.

Она начала вслушиваться с утроенным вниманием. Из хаотичного контекста, из этих «Зидан с угла прикрыл», «Ушат вовремя в лоб засадил» Катя с нарастающим изумлением и тревогой поняла главное: её пацаны дрались вовсе не между собой. Старые враги, беспредельщики, перевернувшие её квартиру, теперь стояли плечом к плечу с Кешей и Спичкой. Они дрались вместе, одной сплоченной районной шоблой, против неизвестного общего врага.

Эта новость не просто удивила — она её глубоко напрягла. Спичка ведь сам говорил, что с ними лучше дел не иметь.

Словно заметив её испуганный взгляд, Кеша криво ухмыльнулся неповрежденным краем губ и сплюнул в раковину бурую слюну:

— Они, конечно, животные конченые, — процедил он, имея в виду Зидана и его шакалов, — но сегодня хоть какой-то толк от них был. Без них бы нас там на пустыре точно раскатали.

Спичка мрачно кивнул, подтверждая его слова, и привычным движением потянулся к карману куртки.

— Что за кипиш вообще? — уже тише спросила Катя.

— Так я же говорю, «эти» с Южного заезжали, — мотнул головой Кеша, назвав район, ставший синонимом неприятностей. Большего от них ждать не стоило.

— А ко мне зачем пришли? Бредни ваши рассказывать больше некому? — Катя раздраженно вздохнула, пытаясь скрыть за злостью колотящееся сердце.

— Замазать надо, а то родоки мозг вынесут, — попросили они, кивая на изуродованные лица. — У тебя ж тоналка есть?

Катя молча повернулась, вышла в коридор и вернулась с тяжелой домашней аптечкой и своей небольшой косметичкой.

— Так, кадры, — скомандовала она, указывая на ванную. — Марш к крану. Руки с мылом вымыть, чтобы я эту запекшуюся корку из грязи и крови не соскребала.

Парни послушно поплелись к раковине, фыркая и шумно оттирая ладони под струей воды, распространяя резкий запах мыла «Сейфгард». Когда они вернулись на кухню, Катя заставила их вытянуть руки и прямо над раковиной щедро пролила сбитые костяшки перекисью водорода. Жидкость мгновенно закипела, вздуваясь густой белой пеной. Пацаны тут же скорчили мученические гримасы, зашипели и принялись картинно жаловаться, пытаясь вызвать жалость и наперебой ноя, что нестерпимо печет. Катя оставалась неумолима. Она прекрасно знала, что они нагло врут: после того, как они только что махали кулаками на улице, эта перекись была для них детским лепетом, просто сейчас им хотелось капельки женского сочувствия.

Когда пена сошла, Катя достала стерильный бинт. Её предложение наложить повязки парни встретили без малейшего энтузиазма. По их авторитетному мнению, белые коконы на руках слишком сильно бросались в глаза на улице и выдавали их участие в драке. Но Катя настояла на своем — просто для очистки совести. Она понимала, что занимается бессмысленным делом, и эти бинты останутся на костяшках ровно до того момента, как парни перешагнут порог её подъезда.

Покончив с руками, пришла очередь привести в порядок лица. Первым под раздачу попал Спичка. Его царапина и порез на скуле были тщательно промыты. Вместо мягкого антисептика Катя достала отцовский одеколон «Тет-а-тет» и щедро побрызгала прямо на раны — исключительно для того, чтобы парню было неповадно в следующий раз лезть под раздачу. Спичка дернулся, вцепившись пальцами в край табуретки, но терпел. От зеленки он отказался наотрез, заявив, что ходить зеленым чертом по району не собирается.