33 несчастья на голову, или Я тебя нагадала…

Утро нового дня для Александры Вороновой началось с того, что она опоздала на работу на тридцать три минуты. Ровно. Потому что, во-первых, сломалась молния на любимых зимних ботинках, и пришлось обуваться в старые, которые натирали пятку. Во-вторых, пока она героически сражалась с молнией, закипел чайник, и его истошный свист разбудил соседа сверху, который в ответ начал лупить по батарее. А в-третьих, выбежав на улицу, она обнаружила, что её машина (подержанная, но любимая «ласточка») щедро украшена узорным инеем не только снаружи, но и изнутри, на стёклах. Видимо, забытая с вечера бутылка воды решила устроить ледяной взрыв.

Алекс прислонилась лбом к ледяному стеклу.

— Тридцать три, — прошептала она в облачко пара. — Тридцать третье мелкое несчастье за месяц. Будет тебе, Воронова, статистика.

Дорога до офиса стала продолжением утреннего квеста. Навигатор, обычно беспрекословный, вдруг закапризничал и повел ее по объездной, где был ремонт теплотрассы и стояла бесконечная пробка. Алекс отчаянно стучала пальцами по рулю, представляя, как цифры в табеле учета опозданий растут, как дрожжевое тесто. Ей пришлось парковаться в трех кварталах от офиса, пробираясь по тротуару, который дворники чистили с явным презрением к спешащим людям. Она чуть не поскользнулась на ледяной корке, ловко, но некрасиво взмахнув руками, как пингвин, пытающийся взлететь. В этот момент мимо нее прошла девушка в идеальном кашемировом пальто и на безупречных каблуках, не скользившая, а будто плывущая над сугробами. «Наверное, пишет про вечность и сияние с первого раза», — мрачно подумала Алекс, чувствуя, как натирает старый ботинок.

Она работала копирайтером в небольшом агентстве «Веб-Сокол». Ирония названия не ускользала от неё: она, Воронова, в «Соколе». Как серая ворона среди ястребов. Её стол был островком творческого, но слегка отчаянного хаоса среди минималистичных, стерильных пространств коллег. Сегодня ей нужно было дописать текст для сайта элитной сети ювелирных бутиков. Ключевые сообщения: «вечность», «безупречность», «сияние». Алекс смотрела на свой потёртый свитер с оленем, на котором она фломастером дорисовала красные глаза, чтобы он выглядел «бодрее», и горько усмехалась.

— Вечность в виде очередного дедлайна, безупречность моей способности всё ронять, и сияние экрана монитора в четыре утра, — пробормотала она, запуская документ.

Но прежде чем погрузиться в «глубины души мастера», пришлось разбираться с очередной мелкой диверсией реальности. Её любимая синяя кружка, та самая, с надписью «Не говори со мной, пока я не выпью свой кофе», встретила ее пустотой. Кто-то из уборщиц или коллег ополоснул ее и поставил мокрой в шкафчик. От сырости отклеилась ровно половина драгоценной надписи. Теперь там гордо красовалось: «…говори со мной». Алекс фыркнула, вытерла кружку, но настроение было безнадежно испорчено. Заваривать чай пришлось в унылом прозрачном стакане из кулера.

Работа шла туго. Слова вязли, как в холодной каше. Мысли путались. В голове вместо «бесценного наследия мастеров» вертелась мысль о том, что нужно не забыть купить сливок для торта, который она обещала испечь к вечеру. И что гирлянда в гостиной опять перегорела. И что чувство лёгкого, но постоянного недоумения перед собственной жизнью стало её базовым состоянием.

Примерно через час после начала работы к ее столу подкатился на стуле Олег, арт-директор. Он пахнул дорогим кофе и уверенностью.

— Воронова, по проекту «Грани» клиент просит добавить больше воздушности. И меньше пафоса. Но чтобы при этом чувствовался вес традиций. Уловила?

Алекс посмотрела на свой текст, где было «сакральная геометрия линий» и «кристаллизация времени в совершенной форме».

— То есть, чтобы было и воздушно, и веско одновременно? Как пушинка из чистого платины? — съехидничала она.

Олег щелкнул пальцами.

— Вот! Именно! Пушинка из платины. Гениально. Внедряй. И, кстати, по статистике посещений, юзеры не дочитывают тексты длиннее трех абзацев. Сделай короче, но содержательнее. Жду к четырем.

Глава 2

После его ухода Алекс тихо стукнулась лбом о клавиатуру, напечатав бессмысленную строку из букв «ы» и «г».

В обеденный перерыв Лера, её коллега и подруга с университета, заглянула через перегородку.

— Ты похожа на мокрого цыплёнка, которого только что выдернули из сугроба. Всё ещё не отошла от утреннего ледникового периода?

— Я начинаю подозревать, что моя жизнь — это квест на выживание, где каждая задача генерируется случайным генератором неприятностей, — вздохнула Алекс, отпивая холодный кофе.

— Не говори. Мой генератор сегодня выдал «залитый сладким латте макбук». Клавиатура теперь липкая, как воспоминания о бывшем, — сочувственно сказала Лера. — Но слушай, ты не видела мой красный флеш-накопитель? Кажется, я вчера оставила его у тебя.

Вспомнив, что действительно брала его, чтобы скинуть документ, Алекс потянулась к сумке. И тут ее сердце упало. Вместе с кошельком, ключами и пачкой салфеток на стол с глухим стуком выпал и тот самый накопитель. И упал он прямо в ту самую злополучную кружку с остатками холодного чая.

— О нет… — простонала Алекс, доставая мокрый металлический брелок.

— Ничего страшного, — махнула рукой Лера, но ее лицо выразило легкую досаду. — Дай высохнуть. Надеюсь, файлы живы. А если нет… Что ж, это знак, что проект надо начинать с чистого листа.

Этот инцидент окончательно утвердил Алекс в мысли, что она — магнит для мелких катастроф.

— Прекрати! Сегодня же Рождество! Магия, гадания, принцы на белых… хм, на внедорожниках, потому что снегопады. Встречаемся у меня в восемь. Света уже закупила пол эзотерического отдела. Готовься увидеть судьбу в кофейной гуще, в воске и, кажется, в полёте пельменя над кастрюлей.

Алекс засмеялась, и это было как глоток горячего глинтвейна — согрело изнутри.

— Пельмени — это святое. Но если я увижу в них суженого, значит, я окончательно сошла с ума от стресса.

— А что, отличный кандидат, — не унималась Лера. — Круглый, сытный, надежный. И в трудную минуту станет ужином. Идеал!

После обеда Алекс с новыми силами (которые свелись к одной чашке крепкого чая) взялась переделывать текст. Она выкинула «сакральную геометрию», заменила «кристаллизацию времени» на «отсвет вечности», и вдруг, в самом конце, когда мозг уже отказывался работать, родилась фраза, которая ей самой показалась не фальшивой: «Украшение — это не просто драгоценность. Это место, куда можно спрятать счастливую секунду, чтобы она сверкала для вас вечно». Она уставилась на экран. Это было неплохо. Почти искренне. Возможно, даже хорошо.

Остаток дня прошёл в попытках поймать ускользающее вдохновение. Она трижды переписывала абзац про огранку, параллельно отвечая в чате клиенту, который спрашивал, почему на лендинге алмаз сияет «слишком синетелевизионно». И всё же, когда она поставила последнюю точку и отправила текст арт-директору, лёгкое чувство выполненного долга потеплело в груди. Маленькая победа над хаосом.

Победа длилась ровно семь минут. Пришел ответ от Олега: «Круто! Особенно последняя фраза. Но клиент только что прислал правку по ТЗ. Ключевое сообщение «сияние» заменяем на «тепло». Переделай, пожалуйста, с этим акцентом. К утру».

Алекс медленно выдохнула. Она посмотрела на часы, на темное за окном небо, на свой свитер с оленем-оборотнем. «Тепло», — подумала она. О каком тепле может писать человек, у которого замерзли не только стекла автомобиля, но, кажется, и часть души?

Она потянулась к телефону, чтобы написать Лере, что, возможно, опоздает. И тут ее палец соскользнул, и телефон упал на пол, с тихим, но красноречивым щелчком. Экран не потух, но по нему, от верхнего левого угла к нижнему правому, побежала тонкая, как паутинка, трещина. Тридцать четвертое несчастье.

Алекс подняла телефон, провела пальцем по трещине. Судьба, начертанная в стекле. Гадание на смартфоне. Возможно, это и был самый честный знак на сегодня.

— Ладно, — тихо сказала она самой себе. — Раз тепло, значит, будет и глинтвейн. И пельмени. И друзья.

И она снова открыла документ, готовясь сражаться за «тепло» в мире, который сегодня был к ней особенно холоден.

Глава 3

Вечером в квартире Леры пахло раем. Мандарины, имбирь, корица из настоящего глинтвейна, который булькал на плите, и сладковатый дымок от догорающей восковой свечи в форме ёлки. Гитарные переборы акустического рождественского альбома создавали фон, поверх которого наслаивались голоса, смех, звон бокалов.

Квартира Леры была убежищем от минимализма и безупречности офисного мира. Книги лежали стопками на полу, пледы висели на спинках кресел, а на подоконнике в стеклянных банках прорастали авокадо и лук. Это было место, где можно было дышать полной грудью, не боясь нарушить стерильный порядок. И сегодня, в канун Рождества, оно было особенно волшебным: гирлянды обвивали карнизы, на столе в миске дымились только что слепленные пельмени, а запах праздника был почти осязаем.

Алекс, скинув натирающие ботинки, утонула в огромном пледе на диване. Она наблюдала, как Лера и Света спорят о правильной последовательности гаданий. Света, с её серьёзностью учёного, попавшего в мир магии, расставляла предметы на низком столике с видом жрицы, готовящей алтарь. Карты в чёрном шёлковом мешочке, старинная книга с пожелтевшими страницами, блюдце с тонким золотым ободком, свечи разных цветов.

— Всё должно быть по канону, — наставляла Света, поправляя очки. — Энергетические потоки очень чувствительны. Нельзя просто так, между делом, спрашивать судьбу о вещах вечных. Нужен настрой, фокус.

— Главный энергетический поток сегодня — это поток глинтвейна, — парировала Лера, наливая густой ароматный напиток в три огромные кружки. — Он согревает душу и размягчает восприятие. Идеальные условия для контакта с тонкими материями. Но ладно, я в твоей власти. Только если я увижу в картах пикового короля, я обижусь. Мне только валета или, на худой конец, туза червей.

Алекс молча принимала кружку. Тепло разливалось по ладоням, проникало в пальцы, снимая остатки дневного напряжения. Она сделала глоток — сладкий, пряный, с лёгким укусом алкоголя. Он струйкой тепла спустился внутрь, растворяя ледяной комок, оставшийся от дня. Она чувствовала себя здесь в безопасности. В этом маленьком мирке дружбы, глупостей и тепла. Здесь её вечное невезение превращалось в смешные истории, а не в повод для раздражения. Здесь её «статистика мелких несчастий» становилась не проклятием, а эксцентричной чертой характера, над которой можно смеяться до слёз.

Они болтали, вспоминали университетские проделки, делились планами на следующий год, который казался таким чистым и полным возможностей, как нетронутый снег за окном. Алекс рассказывала про треснувший экран телефона и про «тепло вместо сияния», и дружное сочувствие подруг было лучшей мазью. Она ловила себя на мысли, что это чувство — быть принятой и понятой — самое ценное сокровище, которое у неё есть. И на его фоне все неурядицы блекли.

— Так, традиция есть традиция! — провозгласила Лера, когда часы показывали без пятнадцати полночь. — Гадания на Рождество — святое. Особенно для тебя, Алекс. Может, наконец-то вселенные дадут тебе подсказку, где искать того, кто оценит твой уникальный талант превращать жизнь в комедийный сериал?

— Оценит и застрахует, — добавила Алекс с усмешкой, но внутри что-то дрогнуло. — От меня самой. Но ладно, я в деле. Только без воска, а то в прошлый раз я отлила фигуру такой причудливой формы, что мы три дня гадали, то ли это лошадь, то ли мой разбитый телефон.

— Решено, без воска, — согласилась Света. — В прошлый раз мы ещё и половину ковра отмывали. Но у меня есть кое-что получше карт. Карты — они безличные. А нам нужно что-то глубоко личное.

Она встала и направилась к старому резному комоду, который служил ей и тумбочкой, и хранилищем для эзотерических диковинок. Лера и Алекс переглянулись. Когда Света говорила таким тоном — низким, заговорщицким, — это всегда предвещало что-то запоминающееся.

Света в этот момент с торжественным видом вынула из нижнего ящика комода, который заперла на маленький ключик что-то, завёрнутое в чёрный бархат.

— Воск — это для дилетантов. Я приготовила нечто особенное. Настоящее. Я не решалась показывать, но сегодня — правильный момент. Энергия ночи сильна.

Она медленно, с намёком на театральность, развернула ткань. Под ней лежало зеркало. Оно не было большим, примерно с лист А4, но оно будто весело в пространстве. Старая, резная рама из тёмного дерева, возможно, ореха, покрытая потёртой, местами облупившейся позолотой. Узоры были замысловатыми: переплетение виноградных лоз, бутонов каких-то незнакомых цветов и маленьких, словно спящих, лиц. При ближайшем рассмотрении эти лица были не просто орнаментом. У каждого был свой характер: одно было скорбным, другое — улыбающимся, третье — спящим с полуоткрытым ртом. Словно крошечные души, заточенные в дереве.

Но больше всего поражало стекло. Оно не было кристально чистым. Оно казалось слегка матовым, дымчатым, будто между двумя слоями стекла застыл древний туман. В уголках паутинкой расходились тончайшие, почти невидимые трещинки — не от удара, а от времени, как морщинки вокруг глаз. Оно не отражало ярко свет гирлянд и свечей; оно будто впитывало его, копя где-то в своей глубине, и отдавало обратно приглушённым, таинственным сиянием.

Глава 4

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Даже гитарные переборы из колонки казались тише. Лера замерла с кружкой на полпути ко рту.

— Вау, — выдохнула Алекс, забыв про шутки. Она поставила кружку и присела на корточки перед столиком. — Откуда это? Это же антиквариат.

— На блошином рынке, у старичка с глазами, как два тлеющих уголька, — с удовольствием начала рассказ Света, опускаясь рядом. — Он сидел в самом углу, и у него не было почти ничего. Только это зеркало, да пара ржавых ключей. Сказал, что оно «видало виды» и помнит больше любовных историй, чем все библиотеки мира. И что оно ждёт «того, кто смотрит не на себя, а сквозь». Я не могла не купить. Далёкая-далёкая цена, почти смешная.

— А почему не показывала? — спросила Лера, наконец сделав глоток.

— Боялась, — честно призналась Света. — Оно особенное. Иногда, когда в комнате никого нет, краем глаза кажется, будто в нём что-то шевелится. Не отражение, а что-то за стеклом. Наверное, просто игра света и старого, неровного стекла. Но всё же.

Алекс невольно протянула руку. Кончики её пальцев коснулись резной рамы. Дерево было неожиданно тёплым, живым, а не холодным. Она словно ощутила слабую, едва уловимую вибрацию, словно прикоснулась к спящему существу. Она провела дальше, по стеклу. Оно было гладким, но не совсем твёрдым. Словно поверхность воды, лишь на мгновение задержанной в неподвижности. По спине пробежал лёгкий, но отчётливый холодок. Не страх. Предвкушение. И ещё что-то — смутное чувство узнавания, будто она уже видела это зеркало где-то в забытом сне.

— Оно живое, — прошептала она.

— Правила, — так же тихо, но очень чётко произнесла Света, зажигая толстую восковую свечу из тёмно-бордового воска и устанавливая её прямо перед зеркалом. Пламя заколебалось, вытянулось, и его отражение в матовой глубине стало похоже на далёкий одинокий огонёк в тумане. Она выключила основное освещение и гирлянды. Комната погрузилась в тень, освещённая лишь пламенем этой одной свечи и тусклым светом уличного фонаря из окна. Мир сжался до круга света вокруг столика. — В полночь. При одном источнике света — этой свече. Задаём вопрос о судьбе, о суженом. Вслух или про себя — неважно. Главное — искренность. И смотрим. Не на своё отражение. Это ловушка для эго. Смотри сквозь него. Вглубь. Расслабь взгляд, расфокусируй его. Кто первый увидит образ, знак — тому он и предназначен.

— Звучит как идеальный рецепт, чтобы вызвать привидение с тонким вкусом к рождественским угощениям, — попыталась пошутить Алекс, но голос прозвучал тише, чем она хотела, слегка дрогнув. Она опустилась на пол, скрестив ноги, прямо напротив таинственного стекла. Лера и Света сели по бокам, создавая полукруг. Шутки стихли. Осталось только тихое потрескивание свечи, далёкая музыка (Света убавила её до едва слышного фона) и собственное, чуть учащённое дыхание.

Алекс попыталась расслабиться. Она смотрела в матовую глубь, где колыхалось отражение пламени. Её собственный силуэт был лишь смутным тёмным пятном, без черт, без лица. «Сквозь» –– напомнила она себе. Она расфокусировала взгляд, позволила глазам смягчиться. Края зеркала расплылись. Виноградные лозы на раме словно зашевелились в танце теней. Маленькие лица будто приоткрыли глаза. В ушах зазвенела тишина.

«Вопрос, — подумала Алекс. — Нужно задать вопрос». Но какой? Глобальный «когда я встречу любовь всей жизни» казался пафосным и наивным. Она вздохнула и задала тот вопрос, который крутился у неё в голове весь день, с момента правки Олега. Она мысленно, шёпотом собственного сердца, бросила его в матовую гладь: «Где найти настоящее тепло? Не то, что пишут в рекламе. А то, которое согревает изнутри, когда всё идёт наперекосяк?»

Прошла минута. Другая. Лера слегка поёжилась. Света сидела неподвижно, как статуя. Алекс уже начала терять концентрацию, её мысли потихоньку возвращались к недописанному тексту, к треснувшему экрану... И вдруг она заметила, что отражение пламени в зеркале изменилось. Оно перестало быть просто светлым пятном. Оно вытянулось, стало похоже не на огонь, а на дверной проём. Арку, заполненную золотистым сиянием. И в глубине этого сияния, в самом центре зеркала, начало проявляться что-то тёмное. Контуры. Словно силуэт человека. Но не статичный. Он двигался. Медленно, едва уловимо, но двигался — будто кто-то шёл по ту сторону светящейся арки навстречу к ней.

Алекс замерла, не веря глазам. Она не видела лица, лишь тёмную фигуру в плаще (или это был просто сгусток теней?), приближающуюся к переднему плану. Она хотела сказать что-то подругам, но голос застрял в горле. Её взгляд был прикован. В этот момент свеча на столе резко качнулась, хотя в комнате не было сквозняка. Пламя затрепетало, и тени на стенах заплясали безумный танец. Отражение в зеркале исказилось, арка дрогнула, и в тот же миг Алекс ясно увидела — нет, не увидела, а почувствовала — на себе чей-то пристальный, изучающий взгляд. Не из комнаты. Из глубины зеркала. Взгляд, полный такого же изумления и вопроса, как и её собственный.

Она ахнула и резко откинулась назад, разрушая чары.

— Что? Что ты увидела? — в один голос выдохнули Лера и Света.

— Я... Мне показалось… — Алекс сглотнула, её сердце бешено колотилось. — Там... Кто-то есть…

В этот момент часы на кухне пробили полночь. Первый, гулкий удар. И в такт ему, зеркало в резной раме «вздохнуло». Это был не звук, а ощущение — лёгкое движение воздуха от его поверхности, запах старого дерева, воска и чего-то ещё, незнакомого, холодного, как воздух в давно заброшенной библиотеке. Стекло на миг прояснилось, стало почти прозрачным, и Алекс мельком увидела в нём не отражение комнаты с тремя испуганными женскими лицами, а какой-то другой интерьер — каменные стены, высокие своды, и ту самую светящуюся арку... А потом всё исчезло. Зеркало снова стало просто старым, матовым, дымчатым стеклом в резной раме.

Наступила полная тишина, нарушаемая только последними ударами боя часов.

— Ну что, — первой нарушила молчание Лера, и её голос звучал неестественно бодро. — Похоже, твой суженый живёт... э-э-э... в очень старомодном интерьере. С арочными проходами. Это стильно.

Но Света не шутила. Она смотрела на Алекс, а потом на зеркало, с лицом, выражавшим не страх, а почти благоговейный трепет.

— Ты не просто увидела знак, — тихо сказала она. — Ты «вошла» с ним в контакт. Я такого даже не ожидала. Алекс, что ты спросила?

Алекс, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, посмотрела на свои руки, на тёплую кружку с глинтвейном. Её обычная, серая, слегка нелепая реальность столкнулась с чем-то необъяснимым. И вопрос о «тепле» уже звучал по-новому, обретая странный, тревожный оттенок.

— Я спросила где найти настоящее тепло, — прошептала она. И внезапно её пронзила мысль: а что, если то, что она увидела, было вовсе не ответом на её вопрос? А что, если это был встречный вопрос из той самой глубины?

Глава 5

Воздух на улице вонзился в лёгкие ледяными иглами после душного, напоенного запахами глинтвейна и тайны пространства квартиры Леры. Алекс шла к своей машине, засунув руки глубоко в карманы, но холод был не снаружи. Он сидел где-то под рёбрами, маленький, твёрдый осколок тревоги. Улицы, ещё час назад празднично подсвеченные, казались теперь пустынными и безжизненными. Даже снег хрустел под ногами как-то слишком громко, предательски нарушая звенящую в ушах тишину.

Как бы подруги не уговаривали ее остаться, но Алекса больше не могла там находиться.

Она завела машину («ласточка» фыркнула, но завелась с первого раза — редкая милость) и долго сидела, глядя на полоску оттаявшего на лобовом стекле света. В нём отражались огни фонарей, растянутые и размытые. «Всего лишь отражение, — пыталась убедить себя Алекс. — Старое стекло, игра света, усталость, глинтвейн. Психосоматика. Коллективная внушаемость.»

Но её пальцы помнили тёплую, почти пульсирующую древесину рамы. Глаза — тот невыносимо реальный миг, когда силуэт в глубине зеркала не просто был, а двигался. А её собственная спина до сих пор ощущала на себе призрачный вес того взгляда — изучающего, живого, исполненного немого вопроса.

Дорога домой промелькнула как сон. Она механически переключала передачи, сворачивала, парковалась, не замечая привычных ориентиров. Её мысли были там, в круге свечного света, лицом к лицу с матовой глубью, которая вдруг перестала быть просто стеклом.

Квартира встретила её привычным хаосом и тишиной. Не выключенный с утра ночник в прихожей отбрасывал на стену жутковатую тень от вешалки, похожую на скрюченную фигуру. Алекс вздрогнула и резко щёлкнула выключателем, заливая пространство ярким, безжалостным светом люстры. Так лучше. Обыденнее.

Она скинула пальто, бросила сумку, включила телевизор. На каком-то канале шла запись старого рождественского концерта — весёлые лица, блёстки, заливистый смех. Звук был слишком громким, слишком нарочито радостным. Он не заглушал внутренний шум, а лишь подчёркивал его. Алекс выключила телевизор. Тишина снова навалилась, но теперь она была густой, внимательной.

Она заварила ромашковый чай — «для успокоения нервов», как гласила этикетка. Пока чай заваривался, она бесцельно ходила из комнаты в комнату, подходя к окнам и глядя на тёмные окошки соседних домов. В одном горел свет — кто-то так же, как она, не спал в эту глухую ночь. «О чём он думает? — промелькнуло в голове. — О ненаписанном отчёте? О ссоре с любимым человеком? Или ему тоже привиделось что-то в старом зеркале?»

Чай не помог. Тревога не уходила, она лишь меняла форму: от острого испуга до тягучего, навязчивого беспокойства. Алекс ловила себя на том, что избегает смотреть в зеркало в прихожей. Её собственное отражение, ясное и чёткое, казалось теперь подозрительным. А что, если и в нём, за этой гладкой поверхностью... Нет. Чушь.

Она села за ноутбук, решив погрузиться в работу — лучший способ заглушить любые мысли. Но слова на экране плясали, не складываясь в смыслы. Вместо «теплоты драгоценностей» она машинально написала: «Согревает не блеск, а взгляд из глубины». И снова вздрогнула, стёрла фразу.

Время тянулось неестественно медленно. Каждая минута была наполнена навязчивым перебиранием деталей. Тени от свечи. Выражение лица Светы — испуг, и то самое «узнавание», которое испытала она сама. Шёпот деревянной рамы. И главное — этот силуэт. Мужской? Женский? Человеческий? Он шёл к ней. Не мимо, не в сторону. Именно навстречу.

Алекс встала и снова начала ходить. Из угла в угол, по ковру в гостиной, уже протоптанному её бессонными тревогами. Она пыталась приземлить переживание, облечь его в рациональные одежды.

«Вариант А: массовый психоз. Мы хотели чуда, настроились, и мозг услужливо его предоставил. Света — мистик, Лера — поддакивала, я — идеальная кандидатка с моей усталостью и общим ощущением, что жизнь — это абсурдный трэш».

Она прошла пять кругов.

«Вариант Б: зеркало старое, стекло неровное, с внутренними оптическими дефектами. Свеча создала преломления, тени от мебели и наших тел сложились в узнаваемый паттерн — силуэт. Эффект парейдолии, как когда видишь в облаках дракона».

Десять кругов. Ноги начали ныть.

«Вариант В…» Тут мысль спотыкалась. Варианта В не было. Только это странное, упрямое чувство в самой глубине, противоречащее всем логическим доводам: «это было настоящее». Контакт. Миг, когда тонкая плёнка между мирами натянулась и стала прозрачной.