Агентство Купидон. В поисках себя

Осень в Междумирье была не сезоном, а состоянием души. Она не подчинялась календарям отдельных миров, а плела свой собственный гобелен из туманов, ностальгических ароматов и меланхоличного золота. Сегодня она явно решила соткать полотно в серо-жемчужных тонах, щедро сдобренное мелким, назойливым дождиком, который не хлестал, а именно моросил — проникая под воротники, затуманивая окна и превращая каменную брусчатку в зеркальную мозаику.

Эмма Броудс шла по одной из бесчисленных улочек Валемара — мира, в котором её бродячий дом решил остановиться на этой неделе. Воздух был густым и вкусным: дымок от очагов смешивался со сладковатым запахом печёных яблок из соседней пекарни, горьковатой ноткой опавшей листвы и далёким, едва уловимым дыханием моря, которое, как утверждали местные, было за три дня пути. Она закуталась в свой верный шерстяной плащ цвета спелой вишни, но холодок всё равно пробирался внутрь, заставляя ускорить шаг. В руках она бережно несла кожаную папку — архив сегодняшней консультации.

Клиент оказался характерным. Молодой кузнец по имени Торгрим, с руками размером с окорок и голосом, сотрясавшим стёкла в её кабинете, требовал невесту «не жеманную кисейную барышню, а девку с огнём в жилах! Чтобы и в кузнице подсобить могла, и пирог испечь, и взгляд её, как обухом по шлему!». Эмма, скрыв улыбку, терпеливо записала все пожелания, включая «волосы, как пламя, или, на крайняк, как вороново крыло» и «смех, чтобы сердце распирало». Теперь, идя домой, она мысленно перебирала карточки в своей растущей базе данных. Была ли там подходящая «гроза» для этого буйного «урагана»? Пока на ум приходила лишь дочь трактирщицы с соседней улицы, славившаяся тем, что могла одним взглядом усмирить драчливых посетителей. Нужно будет присмотреться, проверить её алую нить…

Мысль о нитях заставила её взгляд, привычно-профессиональный, скользнуть по запястьям редких прохожих. Вот старый сапожник, закрывающий свою лавочку, — его нить короткая, тусклая и почти перегоревшая на конце, уходящая в никуда, в память. Эмма почувствовала знакомый укол грусти. А вот молодая женщина, спешащая с рынка с тяжёлой корзиной, — её нить яркая, упругая, цвета спелой малины, и тянется она через всю площадь, туда, где в слесарной мастерской горел свет. Эмма улыбнулась про себя. Это всегда действовало на неё как бальзам: знать, что сердца, даже в самой обыденной суете, находят свою пару. Её собственное запястье, как всегда, было пустым. Но сегодня эта пустота не вызывала привычной щемящей ноты. Было слишком много других, чьи судьбы можно было сплести.

Дом её, верный странник, стоял в конце Тупика Тихых Колокольчиков — улочки, действительно украшенной гирляндами из крошечных стеклянных колокольчиков, которые теперь пели тонким, хрустальным звоном под каплями дождя. Здание было невысоким, каменным, с дубовой дверью, испещрённой годами (или путешествиями по мирам?), и круглым витражным окном, из которого лился тёплый, медовый свет. На двери висела вывеска с лукавым, пухлым Купидоном, целившимся из лука прямо в сердце случайного прохожего. Вид этого света, этого знакомого силуэта, всегда действовал на Эмму умиротворяюще. Здесь был её островок, её крепость и её дело.

Но сегодня вечером умиротворение разбилось в тот миг, когда она подняла глаза от мокрой брусчатки на крыльцо.

У самой двери, под скудной защитой узкого козырька, сидела фигура.

Сначала Эмма подумала, что это тень от фонаря или забытый узел. Но тень дрожала. Мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Эмма замерла на мгновение, инстинктивно оценивая обстановку. Улица была пустынна, только дождь шелестел по крышам. Ни звука погони, ни подозрительных силуэтов в переулках. Лишь одинокая кошка, промокшая до нитки, с достоинством пересекла улицу и скрылась в подворотне.

Сделав шаг вперёд, Эмма различила детали. Это была девушка. Она сидела, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, стараясь казаться как можно меньше. Её одежда кричала о своём происхождении даже в полутьме: платье из тёмно-синего, почти черного бархата, с высоким воротником и длинными, узкими рукавами, отделанное причудливой серебряной вышивкой, изображавшей стелющиеся растения. Платье для бала, для приёма в богатом доме, но никак не для осенней мостовой. Теперь этот наряд был безнадёжно испорчен: подол в грязи и изорван в нескольких местах, будто девушка пробиралась через кусты; на одном рукаве зиял небрежный разрыв, из которого торчали нити дорогой подкладки; кружева на корсаже обвисли, промокшие и тяжелые.

Но больше платья Эмму поразило лицо. Бледное, как фарфоровая кукла, обрамлённое растрёпанными, тёмными прядями волос, прилипшими к щекам и лбу. И глаза. Огромные, тёмно-карие, с золотистыми искорками, которые сейчас отражали только панику и такую глубокую, всепоглощающую усталость, что смотреть на них было почти больно. Девушка не плакала. Она просто смотрела в никуда, и каждое её дыхание сопровождалось лёгким, жалобным всхлипом. Она дрожала — не просто от холода, а от того внутреннего холода, что исходит от предельного страха и беспомощности.

Сердце Эммы упало, а затем забилось тревожным, но твёрдым ритмом. Все её внутренние предостережения, все уроки осторожности, которые ей внушал Бастиан, растворились в один миг перед этим немым воплем о помощи. Она осторожно приблизилась, стараясь не застать девушку врасплох.

— Девушка? — её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дождя. — Вы здесь… вы ждёте кого-то?

Фигура вздрогнула так сильно, что Эмма опасалась, не упадёт ли та с крыльца. Голова медленно повернулась. Взгляд, мутный от отчаяния, сфокусировался на Эмме. Сначала в нём вспыхнул дикий, животный страх, заставивший девушку инстинктивно отодвинуться к двери. Потом, когда она увидела не угрозу, а обычную молодую женщину в плаще с озабоченным выражением лица, страх начал отступать, уступая место растерянности и зарождающейся, хрупкой надежде. Губы, посиневшие от холода, дрогнули.

— Я… — голос был хриплым, сорванным, едва слышным. — Простите… я…

Она попыталась встать, но ноги, видимо, затекли, и она пошатнулась. Эмма инстинктивно сделала шаг вперёд, чтобы поддержать её, но остановилась, давая пространство.

— Вам плохо? Вы ранены? — спросила Эмма, уже осматривая её взглядом на предмет явных повреждений.

— Нет… не ранена. Просто… — девушка сглотнула, её горло работало с трудом. — Мне некуда идти. Они… они найдут меня, если я пойду в постоялый двор или… — она замолчала, поняв, что говорит слишком много, и страх снова накрыл её волной.

«Они». Это одно слово сказало больше, чем длинная исповедь. Эмма быстро окинула взглядом улицу ещё раз. Все так же пусто. Но чувство безотлагательности нарастало. Нужно было действовать сейчас.

— Хорошо, — сказала Эмма твёрдым, спокойным тоном, каким разговаривала с напуганными клиентками. — Сначала зайдём внутрь. Здесь холодно, вы промокли насквозь. Потом решим, что делать дальше.

Она достала из складок плаща большой старомодный ключ. Девушка смотрела на её движения, словно загипнотизированная, не в силах поверить в своё спасение.

— Я… я не хочу быть обузой, — пробормотала она.

— Вы ею и не будете, — отрезала Эмма, вставляя ключ в замочную скважину. Дверь открылась с мягким, приветливым щелчком, выпустив наружу волну тепла и света. — Это мой дом. И здесь я решаю, кто обуза, а кто нет. Проходите.

Она отступила, пропуская девушку вперед. Та на секунду заколебалась на пороге, будто переступая некую невидимую грань между прошлым и… чем-то неизвестным. Затем, поджав губы, она шагнула внутрь.

Тёплый воздух обволок их, пахнущий воском, яблоками, корицей и чем-то уютно-домашним, что не поддавалось определению. В просторной гостиной, служившей приёмной агентства, в камине потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на стены, заставленные книжными полками, и на большой дубовый стол Эммы. На столе в беспорядке лежали стопки бумаг, перья, маленькая коробочка с карточками и симпатичная чернильница в виде совы.

Девушка замерла посреди комнаты, ослеплённая светом и ошеломлённая теплом. Она стояла, и с её промокшего бархата на пол тонкой струйкой стекала вода, образуя тёмное пятно на добротном ковре. Она снова начала дрожать, но теперь это была дрожь от резкой смены температур.

— Саруг! — позвала Эмма, сбрасывая свой плащ на вешалку у двери. — У нас экстренная ситуация!

Из глубины дома, откуда вела дверь на кухню, послышалось недовольное ворчание, за ним — звук отставляемой посуды и быстрые, семенящие шаги. На пороге появился гном. Саруг, в своём неизменном поношенном фартуке, с седыми, торчащими в разные стороны бакенбардами и глазами-бусинками, мгновенно оценил обстановку. Его взгляд скользнул по Эмме, потом прилип к жалкой, дрожащей фигуре в центре комнаты. Брови гнома полезли вверх, почти скрываясь под шапкой седых волос.

— Мать-землица! — воскликнул он не голосом ужаса, а тоном опытного домовладельца, заставшего потоп. — Да ты на неё посмотри, Эмма! Совсем синяя! И всю воду с улицы принесла! Ну-ка, ну-ка, снимай это мокрое тряпье, пока тебя озноб не сломил!

Его грубоватая забота, лишённая всяких церемоний, казалось, смутила девушку ещё больше. Но Саруг уже исчез и вернулся с огромным, верблюжьим пледом в красно-коричневую клетку.

— Держи, — сказал он, накидывая плед ей на плечи поверх мокрого бархата. Плед был тяжёлым, тёплым и пахнул сандалом и сушёной мятой. — А теперь плащ скидывай. Или платье это… Короче, всё, что мокрое!

— С-спасибо… — прошептала девушка, и её зубы предательски застучали, выбивая дробь.

— Никаких спасибо! — отмахнулся Саруг, уже направляясь обратно на кухню. — Спасение утопающих, как говорится… Эмма, веди её к камину, а я глинтвейну… тьфу, то есть какао! Самого жирного, с зефирками!

Эмма, скрыв улыбку, мягко взяла девушку за локоть и повела к камину. Та позволила вести себя, словно сомнамбула. Эмма усадила её в глубокое, уютное кресло с высокой спинкой прямо напротив огня, а сама присела на пуф рядом.

— Вот так, — сказала Эмма. — Грейтесь. Саруг сейчас придёт с чем-то согревающим. Вы в полной безопасности. Никто сюда без спроса не войдёт.

Девушка медленно, будто боясь расплескать, повернула голову к Эмме. Плед и близость огня уже делали своё дело: на её щеках проступал слабый румянец, а в глазах начал таять ледяной покров страха. Она смотрела на Эмму с немым вопросом, с недоверчивым изумлением.

— Меня зовут Эмма, — представилась хозяйка, слегка наклонившись вперед. — Эмма Броудс. А это мой дом и моё… место работы. Брачное агентство «Купидон». — Она кивнула в сторону вывески за окном. — А тот ворчун — Саруг. Он здесь присматривает за домом и за мной, как он считает. Вы можете сказать, как вас зовут?

Девушка молчала несколько секунд, её пальцы судорожно сжимали край пледа.

— Мари… — наконец выдохнула она, едва слышно. Потом, сделав усилие, прочистила горло и сказала чуть громче, но всё ещё неуверенно: — Мариаса. Но… если можно, просто Мари.

В этом «просто Мари» Эмма услышала целую историю. Историю о том, что оставили позади, и о маске, которую надели, чтобы спрятаться. Она кивнула, не настаивая и не задавая лишних вопросов.

— Хорошо, Мари. — Её голос был тёплым, как огонь в камине. — Отдохни. Ничего не объясняй, пока не захочешь. Сначала нужно согреться и прийти в себя.

В этот момент Саруг вернулся, неся поднос. На нём дымились две огромные кружки из толстой керамики, украшенные незамысловатым узором. Рядом лежала горка пушистых бело-розовых зефирок. Аромат был божественным — густой, шоколадный, с нотками ванили, корицы и чего-то ещё, очень согревающего, возможно, щепотки перца чили.

— На, пей, — сказал гном, ставя кружку прямо в руки Мари. — Прямо до дна. Внутри всё льдом стало.

Мариаса взяла кружку обеими руками, словно это был не напиток, а священный сосуд, источник жизни. Она закрыла глаза, вдыхая пар, и сделала маленький, осторожный глоток. По её лицу прошла волна облегчения. Она сделала ещё один глоток, уже больше, и её плечи наконец расслабились, опустившись под тяжестью пледа.

Эмма наблюдала за ней, и её профессиональный взгляд, почти против воли, поднялся чуть выше головы девушки. И там, в воздухе, чуть вибрируя от тепла камина, она это увидела.

Тончайшая, но невероятно яркая алая нить. Она исходила из пространства чуть выше левого плеча Мариасы, сияла, как начищенная медь при свете огня, и уходила куда-то вдаль, через стены дома, в сырую осеннюю ночь. Нить была цельной, крепкой и полной жизни. У этой девушки была судьба. И эта судьба была где-то там, в темноте, возможно, так же одинока и заблудившаяся в этот момент.

Новое дело для агентства «Купидон» не просто начиналось. Оно постучалось в дверь, промокшее до нитки, дрожащее от холода и страха, но с алой, нерушимой нитью надежды, тянущейся к своему второму концу. Эмма взяла свою кружку, почувствовав знакомый, бодрящий трепет предвкушения. Нужно было помочь этой нити не запутаться. Но для этого сначала нужно было помочь самой Мари.

— Рассказывай, когда будешь готова, — мягко сказала Эмма. — А пока… добро пожаловать.

И в тишине комнаты, нарушаемой только потрескиванием поленьев и тихим всхлипыванием дождя за окном, Мариаса — просто Мари — впервые с того самого ужасного момента, когда она решилась бежать, почувствовала, что она, возможно, и вправду в безопасности.

Глава 2

Тепло камина было не просто физическим ощущением; оно было целительным бальзамом, медленно проникающим сквозь промерзшую кожу, сквозь окоченевшие мышцы, добираясь до самой дрожи в костях. Мариаса — Мари — сидела, закутавшись в грубоватый, но бесконечно добрый плед, и смотрела на языки пламени, которые лизали поленья, оставляя на их боках узоры из золотого пепла. В руках она по-прежнему сжимала кружку, уже наполовину пустую. Горячее, сладкое какао с ванилью и едва уловимой остринкой перца совершило маленькое чудо: оно вернуло чувствительность губам, разогнало ледяную муть в мыслях и подарило иллюзию, пусть хрупкую, что мир может быть устойчивым и добрым.

Эмма не торопила её. Она сидела напротив, в кресле-качалке, и её поза была открытой и спокойной. Она просто ждала, изредка отхлёбывая из своей кружки, взгляд её был внимательным, но не давящим. Саруг, накрыв на стол на кухне какими-то настойчиво-громкими, но почему-то очень успокаивающими звуками, появился на пороге, поставил на низкий столик между ними тарелку с тёплыми, душистыми пряниками в форме звёздочек и сердечек, кивнул и снова удалился, оставив их наедине с тишиной, нарушаемой только треском огня и заунывным завыванием ветра в трубе.

Мари закрыла глаза, собираясь с мыслями. Теперь, в безопасности, страх отступил, обнажив за собой пустоту, стыд и горький осадок предательства. Но нужно было объясниться. Эти люди проявили к ней доброту, и она была обязана им правдой. Хотя бы той её частью, которую можно было вынести на свет.

— Меня зовут Мариаса де Герельдат, — начала она тихо, но уже без прежней дрожи. Глаза её были по-прежнему прикованы к огню, как будто исповедь легче было адресовать этим безликим, живым стихиям. — Мой отец… Арман де Герельдат. Он… очень успешный торговец. Ткани, пряности, редкие товары из дальних миров. У нас большой дом в Лориэне. — Она произнесла название мира с ностальгической интонацией, но тут же поморщилась, будто вспомнив что-то неприятное. — Не графы, конечно, не аристократы. Но деньги… деньги у отца есть. И связи.

Она сделала паузу, взяла один из пряников, но не стала есть, просто вертя его в пальцах.

— У отца есть компаньон. Бардольф ван Хоорн. Ему… под пятьдесят. Он овдовел несколько лет назад. Состояние у него огромное, даже больше, чем у отца. И влиятельное. — Голос Мари стал ровным, монотонным, будто она заучила этот текст. — Их деловое партнёрство длится годы. А теперь отец решил его… скрепить. Нерушимыми узами.

Эмма молча кивнула, уже понимая, к чему идёт речь. Сердце её сжалось от предчувствия.

— Меня, — выдохнула Мари, и в её голосе впервые прорвалась живая, горькая эмоция. — Он решил скрепить мной. Как печатью на контракте. «Выгодная партия для всех», «обеспеченное будущее», «почет и уважение»… — Она передразнила чей-то наставительный, вероятно, отцовский, тон. — Они всё обсудили. Без меня. Решили, что свадьба должна состояться до конца сезона, чтобы успеть к подписанию нового совместного договора. Бардольф… — она содрогнулась, и это было неподдельно, физически. — Он… грубый. Говорит громко, словно всё время на аукционе. Руки у него большие, тяжёлые… И он смотрит. Смотрит на меня, как на… на новую приобретённую вещь. На редкий товар. В его взгляде нет ни капли… ничего человеческого. Только расчёт и… обладание.

Она наконец подняла глаза на Эмму. В них стояли не слезы, а нечто худшее — униженное достоинство.

— Я пыталась говорить с отцом. Умоляла. Говорила, что не хочу, что боюсь. Он сказал… — голос её сорвался, и она на секунду закусила губу. — Он сказал, что у меня слишком буйная фантазия и что я должна быть благодарна за такую возможность. Что любовь — это глупость для романтичных девиц, а брак — союз разумный и практичный. Что мать моя… — тут голос окончательно предательски дрогнул, — была бы счастлива видеть меня так хорошо устроенной.

— А что думала ваша мать на самом деле? — мягко спросила Эмма.

— Мама умерла, когда мне было десять, — прошептала Мари. — Она… она всегда смеялась. Любила музыку и старые книги про рыцарей. Я думаю… я думаю, она бы меня поняла.

Наступила тишина. За окном дождь усилился, забарабанив по стеклу витража.

— И вот… вчера вечером был ужин. У нас дома. Бардольф и отец. Они обсуждали детали приданого. Моё приданое! — в её голосе впервые прозвучала ярость, короткая и острая, как вспышка. — Как будто меня там не было. А потом… потом Бардольф взял меня за подбородок. Прямо за столом. Повернул моё лицо к свету и сказал отцу: «Хороший фарфор, Арман. Будет достойно смотреться в моей гостиной». И они оба засмеялись.

Вот тогда, призналась она, внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Страх превратился в ледяную, ясную решимость.

— Я просидела всю ночь, не смыкая глаз. Утром, когда отец уехал на встречу, а служанки были заняты, я… я собрала самое необходимое. Несколько платьев попроще, туалетные принадлежности. Я не взяла ничего из фамильных драгоценностей, только то, что было лично подарено мне матерью или куплено на собственные деньги от крёстной. — Она потянулась к своему мокрому плащу, лежащему на сушилке у камина, и выудила из скрытого кармана маленький, туго набитый бархатный мешочек. Со звоном высыпала его содержимое на ладонь. Несколько изящных колец, пара серёг с жемчугом, тонкая золотая цепочка с кулоном-соловьем. Не королевские сокровища, но достаточно, чтобы прожить какое-то время. — Я надела самое дорогое платье — чтобы меньше вопросов было при выходе, будто иду в гости. Сказала, что иду к подруге. И… просто ушла. Села на первый же межмирной дилижанс, который отправлялся. Без цели. Я просто ехала, пока хватило денег за проезд. Он привёз меня сюда, в этот мир. А потом… потом я просто шла. Пока не кончился день и не начался этот дождь. Пока я не увидела ваш свет в окне и… вывеску.

Она замолчала, исчерпав запасы мужества. Вся её история висела в воздухе между ними — гнетущая, несправедливая, пахнущая страхом и старыми деньгами. Мари снова уставилась в огонь, её плечи сгорбились под пледом, будто она ожидала осуждения, недоверия или, что хуже всего, холодной практичной оценки её поступка.

Эмма отставила свою кружку. Она поднялась, подошла к камину, поправила полено кочергой, чтобы искры взметнулись вверх ярким фейерверком. Потом повернулась к девушке.

— Вы очень храбрая, Мариаса, — сказала Эмма, и в её голосе не было ни капли снисхождения или жалости. Было уважение. — То, что вы сделали, потребовало огромной силы духа. Сбежать от спланированной, удобной для всех, кроме вас, жизни — это не каприз. Это акт самосохранения.

Мари медленно подняла на неё глаза, в которых читалось недоверие. Она, наверное, ожидала чего угодно, но не этого.

— Но что же мне теперь делать? — вырвалось у неё, и в этом вопросе была вся её потерянность. — У меня есть немного денег, если продам украшения. Но они меня ищут. У отца связи повсюду. Он найдёт меня, если я буду останавливаться в постоялых дворах или снимать комнату. Я не умею ничего! Только музицировать, вышивать и вести домашнее хозяйство! Я… я бесполезна в настоящем мире.

— Это неправда, — твёрдо сказала Эмма. Она села обратно, наклонившись вперёд. — Вы владеете собой в кризисной ситуации. Вы можете планировать. У вас есть вкус и, судя по вашей речи, образование. А ведение домашнего хозяйства — это огромный и сложный труд. И, — Эмма позволила себе лёгкую улыбку, — судя по всему, вы отлично оцениваете характер людей. Ваша оценка господина ван Хоорна, я уверена, абсолютно точна.

Мари смотрела на неё, словно пытаясь понять, не издевается ли Эмма. Но в её зелёных глазах читалась только искренность.

— А что… что это за место? — спросила Мари, кивнув в сторону стола с бумагами и вывеске за окном. — «Купидон»? Брачное агентство? Разве вы… не как раз устраиваете такие браки?

Эмма рассмеялась, и это был тёплый, живой звук.

— О, нет, дорогая. Совсем наоборот. Я как раз борюсь с такими браками. Точнее, я помогаю людям избежать их. — Она жестом пригласила Мари взглянуть на картотеку. — Видите ли, у меня есть… небольшое преимущество. Я вижу то, что не видят другие. Нить судьбы. Алую нить, которая связывает истинные пары. Моя работа — помогать этим нитям не запутаться, а соединиться. Иногда для этого нужно просто подтолкнуть людей в нужном направлении. Иногда — помочь им разорвать ложные, навязанные связи. Я не свожу людей по расчету. Я помогаю им найти любовь. Настоящую.

Мари слушала, раскрыв рот. Её мир, чёрно-белый от отчаяния и страха, вдруг окрасился в какой-то невероятный, волшебный цвет.

— И вы… вы видите их? Прямо сейчас? — недоверчиво спросила она.

Эмма кивнула. Её взгляд на мгновение скользнул куда-то в пространство над левым плечом Мари. — Вижу. И, поверьте, ваша нить… она не ведёт к Бардольфу ван Хоорну. Она яркая, сильная и ведёт куда-то совсем в другую сторону.

В глазах Мари блеснула надежда, такая острая, что было больно смотреть. Но почти сразу же её лицо снова помрачнело.

— Но какая разница? Отец всё равно найдёт меня. Или… или я умру в какой-нибудь канаве, не сумев заработать на хлеб. Я не могу вернуться. Я не могу!

— И не вернётесь, — спокойно заявила Эмма. — Вы останетесь здесь. Пока не решим, что делать дальше.

— Но… я не могу вас обременять! Вы же меня не знаете!

— Я знаю самое важное, — сказала Эмма. — Я знаю, что вы в беде. И я знаю, что Саруг уже притащил наверх из кладовой раскладную кровать и сменил постельное бельё в гостевой комнате. Спорить с ним, когда он что-то решил, бесполезно. Да и опасно — перестанет печь свои круассаны.

Как будто в подтверждение её слов, с кухни донёсся довольный громкий воркующий звук — видимо, гном что-то пробовал на вкус.

Мариаса смотрела то на Эмму, то на дверь на кухню. В её душе шла борьба между гордостью, страхом и всепоглощающим желанием просто позволить этому странному, тёплому островку безопасности принять её. Усталость перевесила всё.

Слёзы, которые не текли от страха, наконец выступили на глаза — тихие, облегчённые. Она не рыдала, просто две крупные капли скатились по щекам и упали на шершавую ткань пледа.

— Я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она.

— И не пытайтесь, — сказала Эмма, вставая. — Сегодня — только отдых. Завтра… завтра мы с Саругом и, возможно, одним нашим общим другом подумаем, что можно сделать. Как вам нужно заявить о себе миру, чтобы вас не нашли те, кого вы боитесь, но нашел тот, кто вам действительно предназначен.

Она подошла и мягко положила руку на плечо девушки. — А сейчас — ужин и сон. И дайте слово не думать о завтрашнем дне до самого утра. Договорились?

Мариаса, просто Мари, кивнула, сжимая в ладони золотого соловья — символ голоса, который она, казалось, уже потеряла. Она чувствовала себя не спасённой — до спасения было ещё далеко. Но она чувствовала себя укрытой. И в этом укрытии, среди запаха книг, пряников и дымка, под мягкий перезвон осеннего дождя, впервые за долгое время ей показалось, что будущее — не тёмный туннель, а просто закрытая дверь. А двери, как она только что узнала, иногда открываются.