Десять тысяч над землей

Что будем делать? Вопрос, на который у хорошего пилота всегда есть ответ. Даже если ответ — «готовиться к жёсткой посадке».

Мне нужно было говорить. Издать звук. Показать контроль над ситуацией, даже если контроля нет. Я вдохнул. Воздух был густым, словно после разгерметизации на большой высоте, когда кислородные маски уже упали, но ты ещё держишь штурвал.

— Разберёмся, — сказал я.

Собственный голос удивил меня. Он был плоским, лишённым каких-либо обертонов. Не обнадёживающим, не испуганным. Констатирующим. Как если бы я доложил второму пилоту: «Отказал двигатель номер два. Разберёмся».

Пауза повисла тягостно. Этого было недостаточно. Протокол требовал следующей фразы. Фразы, которая ничего не значит, но которую все ждут. Я заставил губы сформировать слова:

— Всё будет хорошо.

Я солгал. Впервые, наверное, за много лет солгал сознательно. Потому что «хорошо» — понятие относительное. Будет трудно. Будет страшно. Будет невыносимо тяжело. Будет конец всему, что я для себя представлял. Но будет. И я должен это обеспечить. Эта ложь стала первым кирпичом в стене, которую я начал возводить вокруг себя и вокруг неё. Стене ответственности.

В момент, когда эти три лживых слова покинули мои губы, во мне что-то щёлкнуло. Тихий, металлический звук, как защёлкивающийся замок на ящике с секретными картами. Решение было принято. Не эмоциональное, а стратегическое.

Её нужно стереть.

Не физически, конечно. Мысленно. Эмоционально. Этот призрак другой возможности. Этот образ навязчивой, странной, живой девчонки, которая посмела ворваться в мой вымеренный мир с её дурацкой благодарностью за полёт и неожиданным умением стрелять. Она была помехой. Сигналом ложного маяка. Её нужно было вычеркнуть из всех расчётов, удалить из оперативной памяти, поместить в архив под грифом «НЕАКТУАЛЬНО. ОПАСНО».

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от осознания, какую чудовищную операцию я только что провёл над собой. Я ампутировал часть будущего, которое даже не успело стать настоящим. Просто на всякий случай. Чтобы не болело.

Инга встала. Подошла. Её движения были осторожными, будто она боялась, что я взорвусь. Она обняла меня, прижалась щекой к моей груди. Я ощутил знакомый запах её духов, лёгкость её тела. Но сейчас это тело было уже не просто её телом. Оно было сосудом. Территорией, на которой разворачивалась новая, пугающая реальность. Я обнял её в ответ. Жест был не инстинктивным, а ритуальным. Как присяга на верность новому знамени. Моя рука легла ей на спину, пальцы коснулись позвонков. Хрупких. Кажется, я никогда не осознавал, насколько она хрупкая.

— Я знала, что ты не подведёшь, — прошептала она в мою рубашку. Голос её дрогнул. В нём были слёзы. Настоящие? Возможно. Или облегчение от того, что я не сбежал, не начал искать виноватых. Я просто принял удар на себя. Как и должно было быть.

«Мы справимся», — добавила она.

«Мы». Это слово теперь будет звучать постоянно. Оно висело в воздухе, связывая нас невидимой, но прочнейшей цепью. Я кивнул, чувствуя, как тяжелеет голова. Усталость накрыла меня внезапно, словно я только что провёл в воздухе не три часа, а тридцать, борясь со стихией.

— Тебе нужно встать на учёт, — сказал я, отпуская её. Голос снова стал моим рабочим, командирским. Чётким, безэмоциональным. — Узнай, к какому врачу. Сдадим все анализы. Нужно всё проверить.

Я запнулся. Столкнулся с неизвестным параметром. Как вести себя? Что говорить? На каких курсах учат этому?

— И… тебе нужно беречь себя. Не перенапрягаться. Ты… — я сглотнул, — ты больше не летаешь. Пока.

— Меня уже перевели, — быстро, почти по-деловому ответила она, отступая на шаг. В её глазах я увидел что-то вроде удовлетворения. Не радости, нет. А удовлетворения от того, что механизм запущен, процедуры выполняются. — На наземную работу. На время. Всё оформлено.

Конечно. Инга всегда была эффективна. Она не стала ждать моего решения, она действовала. Это облегчало дело. Всё шло по новому, только что утверждённому плану полёта. Я был диспетчером, наблюдающим, как моя собственная жизнь, словно тяжёлый лайнер, отклонилась от маршрута и теперь заходит на посадку на запасной, неподготовленный аэродром. Моя задача — не дать ей разбиться.

Я остался у неё ночевать. Лежал в темноте на спине, глядя в потолок, где от фонаря за окном плясали смутные тени. Инга спала рядом, её дыхание было ровным и безмятежным. Я завидовал этой способности.

Мои мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Не о ребёнке. О долге. О деньгах. Нужно будет больше летать. Взять дополнительные рейсы. Ипотеку на мою однокомнатную квартиру, наверное, придётся переоформлять. Или брать новую, побольше. Школы, сады… Я зажмурился, пытаясь остановить этот бег по замкнутому кругу.

И снова, предательски, из-под всех этих практических расчётов выплывало другое. Воспоминание о том, как пуля из моего пистолета раз за разом пробивала центр мишени, оставляя аккуратные отверстия. И как на линии номер семь девушка в нервном, но упорном темпе вела свою собственную стрельбу. Не так метко, но с какой-то отчаянной сосредоточенностью. Как будто для неё это было не развлечение, а экзамен. Кому она его сдавала? Мне?

Стоп, — приказал я себе мысленно, резко поворачиваясь на бок, спиной к Инге. — Нет темы для размышлений. Есть только задача. Текущая задача: обеспечить безопасность и стабильность. Всё остальное — шум. Помехи.

Я пролежал так до самого утра, почти не сомкнув глаз, методично, как компьютерный антивирус, выискивая и удаляя из сознания любые мысли, не относящиеся к делу. К утру я чувствовал себя выгоревшим дотла. Пустым. Но чистым. Все посторонние сигналы были заглушены. Оставался только один, мощный, монотонный гул долга.

Я встал раньше Инги, на цыпочках прошёл на кухню. Поставил чайник. Стоял у окна, наблюдая, как ночная синева сменяется грязно-розовым рассветом. Где-то там, за этим горизонтом, уже летели самолёты. Может, даже те, что вел я вчера. Мой мир, некогда бесконечно широкий, с картой неба в голове, вдруг сжался до размеров этой кухни, этой квартиры и кабины пилота. Всё остальное пространство было отсечено. Выжжено. Вычеркнуто.

Я был готов. К новому полёту. Самому длинному и самому важному. Без права на ошибку. Без права на смену курса. И первый пункт в новом чек-листе был прост: исключить все внешние факторы риска.

А это значило — ни тира по субботам. Ни случайных встреч. Ни мыслей о серых глазах, полных немого вопроса. Всё это осталось в прошлом рейсе. А сейчас у меня был новый маршрут. И вести по нему я должен был безупречно.