- -
- 100%
- +
Если бы существовал прибор, измеряющий концентрацию тоски по отпуску, его стрелка в этот момент зашкалила бы, сломалась и печально повисла в красной зоне. Казалось, всего несколько часов назад мы, оглушённые шумом трапа и волной влажного, солёного воздуха, ворвались в лето — настоящее, пальмовое, пахнущее жареными мидиями и обещаниями. А теперь стояли на бетонке, и в нос уже бил стойкий, неистребимый запах авиакеросина — химически-горький аромат возвращения в реальность.
Портал закрывался.
Так бы сказал мой отец, капитан дальнего плавания воздушных океанов в отставке. «Ева, запомни: самолёт — это не транспорт, — любил он повторять, показывая на свои старые фотографии у фюзеляжа. — Это временный портал. А командир экипажа — тот, кто поворачивает ключ. Ключ этот выточен из дисциплины и спокойствия. Любой сбой в системе — и портал может выбросить тебя совсем не там, где ты планировал».
Я смотрела на серебристый Airbus A320, замерший под струями предполётного душка, и думала, что папины порталы почему-то всегда везут меня обратно: из каникул — к учебникам, из свободы — к ожиданиям. Из лета — прямиком в начинающуюся промозглую осень, которая уже витала в прохладном бризе, гулявшем по лётному полю.
— Ну что, команда, финальный чек-лист! — голос Алины, нарочито бодрый, прорезал мои мысли. Она с лёгким стуком поставила на асфальт огромную пляжную сумку, битком набитую ракушками, загорелыми платьями и магнитами на холодильник в виде дельфинов с кривыми улыбками. — Пункт первый: море. Было? Было, засвидетельствовано тремя тоннами соли в волосах и отшелушивающейся кожей на носу. — Она театрально провела рукой по-своему идеально ровному, бронзовому носу. — Пункт второй: загар. Имеется, кроме мест, скрытых купальником, которые теперь напоминают карту белых пятен.
— Ох, не напоминай, — простонала Катя, поправляя бретельку майки. — Я вчера три часа оттирала следы от купальника. Выглядела, как заправская зебра.
— Пункт третий, — Алина сделала драматическую паузу, подмигнув, — и самый главный. Роман. Или, как минимум, его подобие, намёк, прелюдия… Ну, ты поняла. Катя, отчёт!
Катя, словно ждала этой команды, с торжествующим видом взметнула вверх свой телефон. На экране светилось фото: она, загорелая и смеющаяся, обнимала улыбчивого парня с ясными глазами и в футболке с логотипом пляжного бара «У Славы».
— Бармен Слава! — прокричала она, будто представляя участника конкурса. — Две бесплатные порции мохито, один рассвет на пустом пляже и три селфи для инсты. Результат — положительный!
Мы зашлись в смехе, привлекая взгляды других пассажиров, копошившихся у стойки регистрации на наш рейс. Катя, наша главная искательница приключений и коллекционер сердец, никогда не возвращалась без трофея.
— Алина? — переключила я взгляд на вторую подругу, известную своим скептицизмом и любовью к сложным персонажам.
— Э-э-э… — Алина сделала виноватое лицо, покрутив в пальцах коктейльную соломинку с привязанным к ней бутафорским обручальным кольцом — сувениром из лавки у моря. — Роман не состоялся. Зато был потрясающий флирт с инструктором по виндсёрфингу. Парень был красив, как греческий бог, и нем, как рыба. Все общение — жесты, улыбки и его попытки поймать меня, когда я в очередной раз вылетала с доски. Романтично и экстремально. Считаю, пункт выполнен наполовину.
— Наполовину! — фыркнула Катя. — Это как «наполовину беременна». Было или нет?
— Было напряжение! — парировала Алина. — Электричество в воздухе. А теперь, — она повернулась ко мне, и в её глазах загорелся знакомый огонёк охотницы за сплетнями, — наша главная затворница и летописец. Ева. Предъявляй трофеи. Не в смысле фотографий закатов, а в смысле… живых людей.
Обе уставились на меня, и я почувствовала, как на щеках расходится предательский румянец. Я потянулась к своему самому надёжному щиту — чёрному футляру с фотоаппаратом, висевшему через плечо.
— У меня трофей — три гигабайта, — сказала я, похлопывая по футляру. — Портреты местных рыбаков, макро-съёмка медуз, пять разных ракурсов старой генуэзской крепости и ни одного разбитого сердца. Идеальный баланс, как говорят пилоты. Нулевой ущерб.
— Ску-ко-ти-ща! — протянули они хором, и снова засмеялись, а я присоединилась, зная, что они правы. В этом и был мой отпускной чек-лист: наблюдать, ловить кадры, сохранять дистанцию. Быть в событии, но не внутри него. Этому меня тоже учил отец: «Хороший пилот всегда на шаг впереди ситуации, он её анализирует, а не проживает».
Но сейчас, глядя на их смеющиеся лица, на эти дурацкие магниты и соломинку-кольцо, мне вдруг стало неловко за свою осторожность. Будто я пропустила какую-то важную часть программы, оставшись в кокпите, в то время как другие наслаждались полётом.
— Ладно, хватит переживать, — будто угадав мои мысли, сказала Алина, хватая свою сумку. — Впереди ещё полтора часа полёта. Может, там тебе повезёт. Стюарды иногда бывают ничего.
— Ага, особенно когда раздают курицу с рисом или рыбу с картошкой, — усмехнулась я, следуя за подругами к стеклянным дверям терминала.
Внутри царил привычный предполётный хаос: очередь на контроль, гул голосов, плачущие дети, мерный гул систем вентиляции. Но для меня, выросшей среди отцовских рассказов, это был не хаос, а сложный, но понятный ритм. Вот равномерный гул компрессоров кондиционирования — «давление в салоне в норме», как сказал бы папа. Вот ровный, без скрипов, звук выдвигающихся тележек с багажом — «ходовая в порядке». Я машинально отмечала эти детали, как занудный автомат, и это успокаивало.
Мы протиснулись к нашему выходу, прошли контроль, и вот он — длинный рукав трапа, пахнущий резиной и антисептиком. Последние шаги по твёрдой земле.
В салоне пахло уже иначе: стерильной чистотой, едва уловимым ароматом подогреваемых булочек из камбуза и тем самым особым, «самолётным» воздухом — сухим, прохладным, будто профильтрованным через тысячи километров полётов. Я вдохнула полной грудью, проходя к своему месту — 22А, у иллюминатора. Алина плюхнулась рядом, на 22В, Катя — через проход.
Я уже начала было рыться в рюкзаке в поисках книги, когда Катя, роняя нарочито небрежно журнал, прошипела:
— Экипаж! Смотрите!
Мы подняли головы, будто по команде. Сначала прошли стюардессы — улыбка на тридцать два зуба, безупречный макияж, форма, сидящая так, будто её отлили по ним отдельно. Они скрылись в глубине салона, загораживая собой проход.
И вот из-за них показался он.
Мой мир не просто замер. Он будто перешёл на режим работы симулятора: все лишние звуки отключились, картинка стала гиперреальной, а фокус сузился до одной точки. До него.
Командир. Он шёл не быстро, но и не медленно — той самой целеустремлённой походкой человека, который знает, куда и зачем идёт. Лет тридцать, не больше. Высокий, с широкими, но не квадратными плечами, которые даже в стандартной, слегка мешковатой форме пилота «Аэрофлота» несли на себе отпечаток привычной нагрузки. Четыре тонкие золотые полоски на погонах сверкнули под светом салонных плафонов. Это были не просто знаки отличия. Это был его ранг, его вселенная. Капитан.
Он что-то говорил старшему бортпроводнику, наклонив голову, и в его профиле я увидела чёткую, сильную линию скулы, прямой нос и сосредоточенную складку между бровей. Его лицо не было красивым в классическом смысле. Оно было… собранным. Лицом человека, привыкшего держать ответ за всё: за машину, за экипаж, за сотни жизней в салоне. И в этом была какая-то невероятная, притягательная сила. Сила не надменности, а колоссальной ответственности.
Он закончил говорить, кивнул, и уголок его губ дрогнул — не в улыбку, а в её эскиз, намёк на неё. И тут он на секунду поднял глаза, скользнув взглядом по салону. Его глаза… Они были цвета грозового неба перед самым дождём — тёмно-серые, почти стальные, с едва уловимыми прожилками более светлого оттенка. В них не было ничего личного, только профессиональная, сканирующая оценка обстановки. Но этого мимолётного взгляда хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.
Он прошёл мимо. В полутора метрах от моего кресла. И я почувствовала запах. Не парфюма, нет. Запах кожи. Настоящей, потёртой кожи планшетной папки для чек-листов. Запах свежего, почти холодного воздуха, будто принесённого с высоты десяти тысяч метров. И ещё что-то… что-то неуловимое, металлическое и чистое. Запах полёта.
— Ого, — выдохнула Алина, когда дверь в кабину пилотов с тихим, но чётким щелчком закрылась за его спиной. — Вот это капитан! Наш рейс, похоже, в надёжных руках. Ты видела его плечи? И взгляд… Будто насквозь видит.
— И полосочки, — добавила Катя, уже доставая телефон, возможно, чтобы попытаться найти экипаж в какой-нибудь авиационной группе. — Четыре штуки. Это, типа, самый главный?
— Командир воздушного судна, — автоматически ответила я, всё ещё глядя на ту глухую, белую дверь с надписью «FLIGHT DECK. STRICTLY NO ENTRY». — КВС. Тот, кто поворачивает ключ.
— Ева, да ты как заворожённая, — засмеялась Катя, наконец отрывая взгляд от телефона. — Неужели нашла свой курортный роман в последнюю минуту? И прямо в экипаже! Это сильно даже по моим меркам!
Я оторвала взгляд от двери, медленно, с трудом, будто преодолевая сопротивление. Сердце колотилось где-то в районе горла, учащённо и громко, заглушая даже объявление бортпроводника о правилах безопасности.
— Нет, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал чужо, приглушённо. Я повернулась к иллюминатору, прижала ладони к прохладному, слегка вибрирующему пластику. — Это не роман.
Я не знала, что это. Но это ощущение было до жути знакомо по папиным рассказам. Ощущение, которое он описывал, когда впервые в жизни, не на симуляторе, а в настоящей кабине, взялся за штурвал. Когда выполнил последний пункт в чек-листе перед запуском двигателей, отъехал от перрона и понял: обратной дороги нет. Точка невозврата пройдена. Остается только взлёт.
Снаружи раздался нарастающий вой турбин, переходящий в оглушительный, всесокрушающий рёв. Самолёт дрогнул и рванул вперёд, с неумолимой силой вжимая меня в кресло. Где-то там, за этой белой дверью, его рука — уверенная, спокойная, с тонкими, но сильными пальцами — плавно, без суеты, отодвигала рычаги тяги. А другая лежала на штурвале, готовясь потянуть на себя.
— Прощай, море! Прощай, свобода! — закричала Алина, сжимая в азарте мою и Катину руки.
За окном поплыли назад, сливаясь в цветные полосы, огни перрона, потом серый бетон взлётки, а затем и она сама резко оборвалась, уступив место тёмному вечернему небу, прошитому редкими огоньками.
Я смотрела, как земля уходит, превращаясь в россыпь блёклых огней, и думала только одну мысль, чёткую и ясную, как команда по радиосвязи:
«Ключ повернут. Портал открыт. Начался новый полёт».
Глава 2
Самолёт, набрав высоту, вышел из облаков и замер в той самой прозрачной, невесомой синеве, что начинается там, где заканчиваются все земные проблемы. В салоне включили основной свет, мягкий и ненавязчивый, и задвигались тележки с едой. Запах подогретой курицы с травами и тушёных овощей смешался с привычными ароматами пластика и чистоты.
Я всё ещё чувствовала странную внутреннюю дрожь, как после резкого манёвра. Мои пальцы нервно перебирали край иллюминатора. Алина и Катя вовсю обсуждали только что розданные салаты, споря о том, чей выбор лучше — греческий или «Цезарь». Их голоса доносились до меня как сквозь вату. Весь мой мир по-прежнему был сосредоточен на той белой двери впереди. Она была закрыта, непроницаема, как стена сейфа. За ней — другая вселенная. За ним.
«Это не роман», — снова мысленно повторила я про себя. Но что это? Истерика на высоте десять тысяч метров? Дефицит кислорода? Или просто жалкая попытка моего скучающего по острым ощущениям мозга создать драму там, где её нет?
— Вас что-то беспокоит, Ева? — Алина ткнула меня вилкой в руку. — Ты своё «ничего» даже не тронула. Или ты решила стать стюардессой и изучаешь их методичку? — Она кивнула на одну из бортпроводниц, которая с изящной улыбкой разливала напитки.
— Просто… немного не по себе, — смущённо пробормотала я, отодвигая пластиковый лоток. — Высота, наверное.
— Высота — это как раз то, что лечит, — философски заметила Катя, отпивая сок. — Всё какое-то маленькое и неважное внизу.
И в этот момент, словно в ответ на её слова, привычный гул двигателей сменился лёгким понижением тона, а затем в динамиках раздался негромкий, предваряющий щелчок.
«Внимание, говорит командир корабля».
Голос.
Он ударил меня, как физическая волна. Не громкий, не командный, не тот пафосный баритон, которым говорят в рекламах. Он был ровным. Спокойным до невозможности. В нём не было ни капли металла или фальши. Это был голос человека, который абсолютно уверен в себе, в машине под ним, в небе вокруг. Голос, изначально созданный для того, чтобы произносить одну-единственную фразу: «Всё под контролем».
Я замерла, вцепившись пальцами в подлокотники. Алина и Катя тоже притихли, на секунду оторвавшись от еды.
— Добрый вечер, уважаемые пассажиры. Наш экипаж приветствует вас на борту воздушного судна, выполняющего рейс SU-1463. Мы набрали крейсерскую высоту десять тысяч сто метров. За бортом минус пятьдесят два градуса, но, уверен, в салоне намного комфортнее.
Он сделал микро-паузу, и мне показалось, будто я слышу в ней лёгкую, почти невидимую улыбку.
— Впереди у нас около часа двадцати минут спокойного полёта. Погода по маршруту хорошая, зона турбулентности, которую мы прошли на наборе высоты, позади. Прошу вас пристегнуться, когда находитесь на своих местах, и наслаждаться полётом. Надеюсь, вам понравилось ваше отдых на море, и теперь вы полны сил для новых свершений на земле.
В его голосе, когда он произносил «на море», промелькнула едва уловимая, тёплая интонация. Будто он сам на секунду представил себе это солнце и волны. А потом — снова собранность и профессионализм.
— С вами на связи был командир воздушного судна Сергей Волков. Приятного полёта.
Ещё один тихий щелчок. Музыка в наушниках пары передо мной, которую он на секунду заглушил, снова зазвучала.
В салоне всё вернулось в норму: зазвенели ложки, зашептались люди. Но для меня ничего не вернулось. Голос растворился в воздухе, но он продолжал звучать у меня внутри, обволакивая, успокаивая и одновременно взвинчивая до предела.
Сергей Волков.
Имя. Обычное, русское, крепкое. Оно идеально подходило к голосу. И к тем четырём полоскам на погонах. Волков. Как позывной. Или как фамилия, обязывающая быть сильным.
— Ну, командир обнадёжил, — выдохнула Алина, вернувшись к салату. — «Погода хорошая». Главное, чтобы так и было до самой посадки.
— А голосок ничего так, — оценивающе протянула Катя. — Солидный. Мужик.
Я не могла вымолвить ни слова. Моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова забилось в странном, сбивающемся ритме. Я смотрела на дверь, и мне отчаянно хотелось, чтобы она открылась. Хотелось снова его увидеть. Убедиться, что он реален. Что этот голос принадлежит тому самому человеку с глазами цвета грозового неба.
И будто в ответ на мою немую мольбу, дверь в пилотскую сдвинулась.
Не открылась полностью. Она отъехала ровно настолько, чтобы в проёме мог поместиться человек. И он вышел.
Не весь, только половина фигуры. Он что-то говорил, обернувшись назад, в кабину, вероятно, второму пилоту. Потом повернулся, и его взгляд скользнул по салону. Дежурный, оценивающий. И снова остановился на чём-то вдалеке.
В этот момент стюардесса с тележкой, проходя мимо, слегка задела её углом за наше кресло. Лёгкий толчок, тихий скрежет пластика. Совершенно незначительный инцидент.
Но он заметил. Его взгляд, секунду назад рассеянный, мгновенно сфокусировался. Не тревожно, а внимательно. Он сделал один шаг из проёма, и я увидела его полностью. Он был без пилотской кепки, и тёмные, коротко стриженые волосы выглядели чуть взъерошенными, будто он недавно снимал наушники. На нем был белоснежный рубашечный воротничок и галстук, аккуратно подобранный под форму.
Он не сказал ни слова. Просто кивнул стюардессе, поймав её взгляд, и слегка, едва заметно поднял бровь — мол, «всё в порядке?». Та, смутившись, улыбнулась и кивнула в ответ. Этого было достаточно. Его лицо снова стало нейтральным, и он повернулся, чтобы скрыться за дверью.
Но в этот миг его глаза, скользя по рядам, наткнулись на меня.
Это длилось не больше секунды. Меньше. Доли. Но этого хватило. Его взгляд не был ни холодным, ни оценивающим в мою сторону. Он был… пустым. Прозрачным. Как будто он смотрел сквозь меня, на панель управления или на показания приборов где-то у меня за спиной. Я была для него просто частью интерьера. Ещё одним креслом. Ещё одним пассажиром, чьё лицо сливается с сотней других.
И в этой пустоте, в этом профессиональном, безличном равнодушии было что-то такое, что пронзило меня насквозь. Больнее, чем если бы он посмотрел с презрением. Я для него не существовала. Совсем.
А для меня в этот миг всё перевернулось. Всё встало на свои места с пугающей, ослепительной ясностью. Это не было простым любопытством или всплеском гормонов на высоте.
В мозгу, будто на чистом экране, высветилась короткая, безоговорочная строка, как в отцовском чек-листе перед взлётом:
«ЭТО ОН».
Не «он мне нравится». Не «какой интересный мужчина». А именно — ОН. Та самая точка невозврата, о которой говорил папа. Двигатели запущены, стойки убраны, полоса позади. Пути назад нет.
Дверь с тихим шипением закрылась, снова отгородив его мир от моего.
Я глубоко, с дрожью вдохнула. Воздух в салоне вдруг показался мне спёртым и безжизненным.
— Что с тобой? — спросила Алина, наконец заметив мою бледность. — Тебя точно мутит. Может, позвать стюардессу?
— Нет, — прошептала я, отводя взгляд от двери и глядя в тёмный иллюминатор, где отражалось моё собственное, потерянное лицо. — Всё в порядке. Просто… осознала кое-что.
— Что? — заинтересовалась Катя.
Я покачала головой, не в силах объяснить. Как объяснить, что за одну минуту твой мир сузился до размеров пилотской кабины, а все планы на будущее рассыпались в прах, уступив место одной-единственной, безумной, невыполнимой цели?
Цели, имя которой было — Сергей Волков.
И я поняла ещё одну вещь. Мой отец, всю жизнь учивший меня анализировать ситуацию и держать дистанцию, не дал мне самого главного урока. Он не рассказал, что делать, когда ты уже не пилот, а пассажир. Когда твой самолёт захвачен, и ты даже не хочешь сопротивляться.
Остаток полёта я провела, уставившись в одну точку, слушая, как этот голос — спокойный, уверенный, раз и навсегда врезавшийся в память — снова и снова звучит у меня в голове.
«Надеюсь, вам понравился ваш отдых на море…»
Нет, Сергей Волков. Он закончился. Началось что-то другое. И я даже не знала, куда идёт этот рейс.
Глава 3
Оставшиеся сорок минут полёта стали для меня томительной подготовкой к дерзкому, немыслимому прыжку через пропасть. Пока Алина и Катя дремали, укутавшись в пледы, или листали журналы, мой мозг работал на пределе, как бортовой компьютер, просчитывающий сложнейшую посадку в условиях нулевой видимости.
Мне нужен был предлог. Идеальный, неуязвимый предлог, чтобы подойти к той самой двери. Мысль о том, чтобы просто встать и постучать, казалась дикой и обречённой на провал — как попытка приземлиться без шасси. Нет, нужен был план. Бортпроводники, эти бдительные стражи воздушного закона, уже трижды прошли по салону, собирая мусор, спрашивая, не нужно ли ещё чаю. Их профессиональные, незапоминающиеся лица были для меня теперь серьёзным препятствием.
Идея пришла внезапно, когда мы начали снижение. В салоне загорелась табло «Пристегните ремни». Я увидела, как одна из стюардесс, молодая девушка с аккуратным пучком, несла в камбуз пустой стаканчик от йогурта. Она поставила его на стойку, и я заметила, как стаканчик, не поставленный в держатель, слегка покатился и упал на пол. Она его подняла, но на пластике стойки осталось небольшое, липкое пятно.
Вот он. Мой шанс.
«Спасибо за полёт». Самый банальный, самый невинный повод в мире. Кто может осудить пассажира за вежливость? Даже если это пассажир, чьё сердце колотится так, будто пытается вырваться из грудной клетки и влететь в пилотскую самостоятельно.
Мои ладони вспотели. Я сжала их в кулаки, чувствуя, как дрожь от нервного напряжения передаётся всему телу. В иллюминаторе плыли знакомые огни пригородов, прорезаемые чёрными полосами дорог. Мы возвращались. Скоро всё кончится. Скоро он исчезнет навсегда в служебных помещениях аэропорта, и у меня не останется ничего, кроме бессмысленных воспоминаний о голосе из динамика и взгляде сквозь меня.
Нет. Этого не может произойти.
— Девочки, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я… мне нужно поблагодарить экипаж. За плавную посадку. Отец всегда говорил, что это важно.
Алина приоткрыла один глаз.
— Ты серьёзно? Ева, они тебя пошлют. У них там дела.
— Я просто скажу «спасибо» и уйду, — настаивала я, уже отстёгивая ремень. Сердце бешено колотилось, выбивая в висках ритм какой-то сумасшедшей симфонии.
— Безумие, — зевнула Катя, не открывая глаз. — Но если очень хочется… Только не задерживайся, а то подумают, что ты террористка с просьбой лететь в Антарктиду.
Я встала. Ноги были ватными. Салон, обычно такой устойчивый, сейчас казался качающейся палубой корабля. Я сделала несколько шагов вперёд, к переборке, где находились туалеты и та самая дверь. Одна из стюардесс, та самая, что роняла стаканчик, с улыбкой преградила мне путь.
— Извините, сейчас идёт снижение, вам нужно быть на своём месте. Пожалуйста, пристегнитесь.
— Я… я только на секунду, — прошептала я, пытаясь сделать своё лицо максимально невинным и благодарным. — Я хотела бы поблагодарить командира. За прекрасный полёт. Очень… очень спокойно.
Стюардесса немного смутилась. Вежливая благодарность пассажира — это одно. Но приближение к святая святых в такой момент…
— Э-э… Сейчас не самое подходящее время, — начала она, но её перебил мужской голос из небольшого переговорного устройства у неё на поясе. Быстрая, неразборчивая для меня команда. Она прислушалась, кивнула и, немного растерявшись, отступила на полшага.
— Ладно. Только очень быстро. И только у двери.
Она словно пропустила меня через невидимый КПП. Я подошла к белой двери. На ней была небольшая табличка с уже знакомыми словами: «Пилотская. Строго. Вход воспрещён». И маленький глазок-перископ. Сейчас он был чёрным.
Я замерла, не зная, что делать дальше. Постучать? Это казалось слишком громко, слишком нагло. Я просто стояла, как истукан, глядя на матовую поверхность двери, за которой решалась моя судьба.
И дверь открылась.
Не полностью. На несколько сантиметров. Из щели повеяло потоком прохладного воздуха, пахнущего озоном, пластиком приборной панели и… им. Тем самым смешанным запахом кожи, чистоты и высоты.
В проёме показалось его лицо. Не всё — только часть: скула, профиль, краешек уха с наушником. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, в салон, вероятно, что-то ища глазами. Потом его взгляд упал на меня.
И всё. Мир сузился до размеров этой щели. До его глаз, которые теперь были не «цвета грозового неба», а просто серыми. Прохладными, ясными, абсолютно незамутнёнными. В них не было ни любопытства, ни раздражения — только вопрос.
— В чём дело? — спросил он. Его голос был таким же, как в динамике, но сейчас он звучал ближе, тише, без микрофонной обработки. И от этого — ещё более реальным и недосягаемым. В нём не было ни капли тепла. Это был голос человека, задающего служебный вопрос.
Я открыла рот, но звук застрял где-то в горле. Вся моя тщательно продуманная, дурацкая речь о «благодарности за полёт» испарилась, оставив после себя пустоту и панику.
— Я… — выдавила я наконец. — Я хотела поблагодарить… вас. За полёт. Всё было очень… хорошо.