Дневник одной истерики, или Как я влюбилась в зелёного

Казалось бы, что может быть сложного в сборах одной отдельно взятой принцессы в соседнее королевство? Ну, лошади, ну, кареты, ну, пара дюжин платьев, чтобы не ударить в грязь лицом перед будущими подданными. Ан нет. Моя дражайшая родительница, королева Изелина, умудрялась превратить этот процесс в военную операцию, достойную саг древних героев. Только вместо драконов у нас были корсеты, а вместо мечей — шпильки для волос.

— Лирана, солнце моё, ну как ты можешь быть такой безынициативной? — матушка всплеснула руками, и я едва увернулась от летящего в мою сторону кружевного воротника, который по своей агрессивности напоминал скорее удавку. — Ты вообще понимаешь, что через три недели ты должна произвести впечатление?

— На кого? На принца Леопольда? — я закатила глаза к потолку, расписанному сценами охоты. Честно говоря, сцены охоты меня сейчас интересовали куда больше, чем перспектива знакомства с женихом. — Мам, ну что за имя — Леопольд? Он что, мычит?

— Лирана! — голос королевы обрёл металлические нотки. — Принц Леопольд — блестящая партия! Его королевство граничит с нашим на востоке, у них сильная армия и...

— И скучные балы, на которых все ходят по струнке, — закончила я за неё. — Я читала сводки. У них при дворе даже кошки маршируют.

Матушка пропустила мою колкость мимо ушей. Она вообще обладала уникальной способностью слышать только то, что хотела слышать. Например, слово «замуж» она слышала за три версты, а слово «не хочу» — никогда.

— Дорогая, — она подошла ближе и взяла меня за подбородок, поворачивая лицо к свету, — у тебя отличное приданое, хорошая кожа... если не считать вон той прыщика от шоколада, который ты тайком ешь по ночам...

Я возмущённо открыла рот, но она уже неслась дальше:

— ...но этого мало! Нужно, чтобы ты понравилась! А мужчинам, знаешь ли, нравятся талии!

— Мам, у меня нормальная талия.

— Нормальная — это для простых смертных, — фыркнула королева и с видом заговорщицы вытащила из вороха тряпок нечто ужасное. — Вот! Специально заказала у лучших портных Астории. Корсет утягивающий, с китовым усом и системой двойной шнуровки. Говорят, у орков сейчас мода на тонкую талию пошла, а мы чем хуже?

Я уставилась на это орудие пытки. Корсет был бежевым, с золотым шитьём и выглядел так, будто его задачей было не талию делать, а ломать рёбра напрочь.

— Мам, какие орки? Я за человека замуж выхожу, забыла?

— Ах, Лирана, — матушка махнула рукой, — какая разница? Мужчины везде одинаковы. Им главное — чтобы талия была, а глаза чтобы блестели. Всё остальное они замечают только после свадьбы, когда уже поздно. Так что давай, примеряй!

Спорить с королевой Изелиной было всё равно что спорить с ураганом. Бессмысленно и чревато. Ураган хотя бы сдувает и улетает, а матушка могла дуть в одном направлении часами, пока не добьётся своего. Именно благодаря этой её черте мой отец до сих пор носил те ужасные камзолы с рюшами, которые она ему выбрала двадцать лет назад.

— Я сама надену, — быстро сказала я, выхватывая корсет из её рук. — В своей комнате. Без свидетелей. Чтобы, если я умру при шнуровке, никто не видел моего позора.

— Ой, драматургиня, — хмыкнула матушка, но отстала.

Я выскользнула в коридор и чуть не столкнулась с отцом. Король Теодор, мой папа, стоял, прислонившись к стене, и с ужасом смотрел на дверь, за которой только что бушевала его супруга.

— Дочка, — выдохнул он, — ты как? Жива?

— Пока да, — я помахала корсетом. — Но у неё большие планы на мою грудную клетку.

Отец поморщился, как от зубной боли. Он был добрым, слегка рассеянным, обожал возиться с розами в саду и терпеть не мог придворные интриги. Матушка, соответственно, обожала всё это дело и с лихвой компенсировала его нелюбовь к политике.

— Лирана, нам нужно серьёзно поговорить, — он взял меня под локоть и увлёк в малую гостиную, подальше от ушей фрейлин и шпионов (которых матушка, конечно же, отрицала, но на всякий случай держала при дворе штук пять).

Мы устроились на диване. Я положила корсет на колени, как дохлую кошку, и приготовилась слушать. Отец редко говорил серьёзно, а если говорил — стоило внимать.

— Доченька, я понимаю, что этот брак — не самая романтичная история в мире, — начал он осторожно. — Леопольд... ну, скажем так, о нём ходят разные слухи.

— Какие? — насторожилась я. — Он горбатый? Шепелявый? Собирает бабочек и разговаривает с ними?

— Хуже, — вздохнул отец. — Говорят, он слишком правильный. Встаёт ровно в шесть, ложится ровно в десять, требует, чтобы суп в его присутствии ели абсолютно бесшумно, и носит с собой книжечку, куда записывает все нарушения этикета при дворе.

Я представила это. Всю оставшуюся жизнь. Суп без хлюпанья. Замечания в книжечку. И никакого шоколада по ночам, потому что это, видите ли, «неподобающе принцессе».

— Папа, это шутка?

— К сожалению, нет. Но, — он поднял палец, — это всё равно лучший вариант из возможных. Их королевство богато, армия сильна, а его мать, королева-мать, — женщина властная и умная. Она будет держать всё под контролем.

— А Леопольд?

— А Леопольд будет записывать, — развёл руками отец. — Лирана, пойми, нам нужен этот союз. С севера давят орки, с запада — непонятные твари лезут из Забытого Леса. Если мы не укрепим связи с соседями, нас просто сомнут. Ты — моя единственная дочь. Ты — разменная монета в этой игре. Прости меня за это.

Он выглядел таким несчастным, что я не выдержала и обняла его.

— Пап, ну чего ты? Я понимаю. Долг, корона, бла-бла-бла. Я справлюсь. Подумаешь, Леопольд. Буду есть суп так тихо, что он оглохнет от тишины.

Отец улыбнулся, но как-то грустно.

— Ты у меня умница. Но запомни главное: если что-то пойдёт не так, если тебе будет плохо или опасно — шли весточку. Я хоть и старый, но ещё могу навалять любому принцу, даже самому правильному.

— Ой, пап, — я чмокнула его в щёку. — Ты у меня воин ещё тот. Помню, как ты в прошлом году паука в моей спальне мечом рубил. Столько дырок в ковре сделал — до сих пор зашить не могут.

— Паук был огромный! — возмутился король. — И ковёр тот был безобразный, твоя мать его всё равно хотела выкинуть!

Мы посмеялись, и на душе стало чуточку легче.

Вернувшись в свои покои, я застала там настоящий погром. Сундуки были раскрыты, платья разложены по стульям, кровати и, кажется, даже по люстре. Моя личная фрейлина и по совместительству лучшая подруга Милли металась между ними с блокнотом и карандашом.

— Лира! — завопила она, увидев меня. — Ты где ходишь?! Мы тут с ума сходим! Твоя мать прислала список того, что обязательно нужно взять, и там пятьдесят три пункта! Пятьдесят три, Лира! А у нас всего шесть сундуков!

— Милли, успокойся, — я плюхнулась в кресло и закинула ноги на пуфик. — Возьмём самое необходимое. Платья, бельё, туфли, шоколад.

— Шоколад? — Милли округлила глаза. — Ты серьёзно? В список входит пять парадных мантий, три дорожных костюма, двенадцать дневных платьев, шесть бальных, три ночных рубашки, две шубы, четыре пары перчаток, восемь шляпок, зонтик от солнца, зонтик от дождя, зонтик...

— Милли, стоп! — я замахала руками. — Мы едем на три недели, а не на войну. Ну, ладно, формально я еду навсегда, но в дороге мне столько не нужно. Шляпки оставляем. Берём три. Зонтики — один, который от всего сразу. Мантии — одну, самую красивую. А шоколад — все запасы.

Милли вздохнула, но послушно начала вычёркивать пункты из списка. Я любила её за это умение — не спорить, когда я права, а просто делать.

— Лира, — вдруг сказала она тихо, — тебе не страшно?

Я задумалась. Страшно? Наверное, должно быть. Ехать в чужую страну, к чужому мужчине, к чужим порядкам. Но, странное дело, настоящего страха не было. Было какое-то щекочущее любопытство, смешанное с уверенностью, что я со всем справлюсь. В конце концов, я двадцать лет прожила с матерью — после такого любой двор покажется санаторием.

— Не-а, — честно ответила я. — Представляешь, нет. Наверное, я просто ещё не осознала.

— А принца представляешь? — Милли мечтательно закатила глаза. — Говорят, у него глаза голубые, как небо, и волосы золотые, как пшеница.

Я фыркнула.

— Милли, ты описания из романов цитируешь. У него, скорее всего, глаза серые, как мыши, и волосы жидкие, как моя каша по утрам, которую я отказываюсь есть. Но, — я подняла палец, — если у него есть библиотека, где я смогу читать всё, что захочу, и он не будет мешать мне есть шоколад по ночам — я готова простить ему даже золотые кудри.

— А если он окажется романтичным? — не унималась Милли.

— А если я окажусь драконом и съем его на завтрак? — парировала я. — Милли, хватит читать сказки. В жизни всё скучно. Познакомимся, поженимся, родим пару наследников, и будем жить каждый своей жизнью. Он — в своих книжечках записывать, кто как чихнул, я — в своей библиотеке. Идеально.

Милли покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого она вытащила откуда-то из-под вороха тряпок коробку и протянула мне.

— Это тебе. Прощальный подарок.

Я открыла. Внутри лежал кинжал. Небольшой, изящный, с рукояткой, инкрустированной мелкими сапфирами, и лезвием, которое сверкало так, будто только что с точильного камня.

— Милли... — выдохнула я. — Ты с ума сошла? Зачем?

— В дороге всякое бывает, — подруга пожала плечами, но в глазах у неё плескалась тревога. — И вообще, принцесса должна уметь постоять за себя. А то вдруг твой правильный принц окажется неправильным?

— Милли, ты гений, — я обняла её, чуть не задушив. — Спрячу на дне сундука. Мать, если узнает, убьёт нас обеих. «Приличные девушки оружием не интересуются!»

— Ага, — хихикнула Милли, копируя интонации королевы. — «Приличные девушки интересуются корсетами и тем, как удачно выдать дочь замуж!»

Мы расхохотались так громко, что в дверь постучали и голос матушки осведомился, не сошли ли мы с ума и готов ли парадный портрет, который обязательно нужно взять с собой, чтобы будущий муж не забывал, как я выгляжу.

— Мам, я не собираюсь везти свой портрет! — заорала я в ответ. — Я сама себя везу, живьём!

— Живьём оно ненадёжно! — донёсся ответ. — Мало ли, по дороге подурнеешь!

Я закатила глаза так сильно, что, кажется, увидела собственный мозг.

Вечером, когда суматоха немного улеглась, я сидела на подоконнике в своей спальне и смотрела на закат. Небо полыхало оранжевым и розовым, где-то внизу суетились слуги, грузили последние сундуки. Завтра на рассвете мы выезжаем.

Странное чувство. Я никогда не покидала родного замка дальше, чем на день пути. А теперь — целое путешествие. Новая жизнь. Новый... муж.

Я попыталась представить Леопольда. Золотоволосый, скучный, с книжечкой. Он, наверное, будет читать мне нотации за неправильно подобранный бант. А я буду зевать и думать о шоколаде.

— Скукотища, — сказала я вслух пустоте.

И тут откуда-то снизу, из темноты сада, донёсся странный звук. То ли вой, то ли рык. Такой низкий, что вибрация прошла по стеклу, на котором я сидела.

Я вздрогнула и вгляделась в темноту. Ничего. Только кусты шевелятся от ветра.

— Показалось, — решила я.

Но где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное предчувствие. Или, наоборот, предвкушение? Кто знает.

Я спрыгнула с подоконника, подошла к сундуку и нащупала на самом дне подарок Милли. Кинжал. Провела пальцем по лезвию — острое.

— На всякий случай, — прошептала я, пряча его под подушку.

Засыпая, я думала о том, что завтра начнётся новая глава моей жизни. Я представляла её скучной, правильной и предсказуемой, как таблица умножения.

Я и представить не могла, насколько сильно ошибаюсь.

Потому что судьба, как выяснится совсем скоро, терпеть не может скучных и правильных историй. И вместо золотоволосого принца с книжечкой она готовила мне встречу с тем, кто умеет только рычать, ворчать и... спасать.

Но об этом я узнаю совсем скоро.

А пока — спать. Завтра в путь. Завтра — новая жизнь.

С этими мыслями я и провалилась в сон, даже не подозревая, что моя новая жизнь уже мчится ко мне навстречу. И мчится она на огромном коне, с топором за спиной и с таким суровым лицом, что при одном взгляде на которое у правильных принцев начинается нервная икота.

Но это, как говорят в романах, уже совсем другая история.

Глава 2

Если кто-то думает, что путешествие принцессы — это сплошной праздник, фанфары и встречные крестьяне, бросающие цветы под копыта лошадей, то этот кто-то никогда не путешествовал с моей матушкой. Она организовала отъезд с такой тщательностью, будто мы отправлялись не к соседям, а в пасть к дракону через территорию восставших мертвецов.

— Элинор, не верти головой! — крикнула матушка, когда карета тронулась. Она стояла на крыльце замка и махала платочком, но я-то знала: она высматривает, все ли корсеты погрузили. — Держи спину ровно! Ты принцесса, а не куль с картошкой!

Я послушно выпрямила спину, хотя очень хотелось высунуться в окно по пояс и заорать что-нибудь неприличное. Но нельзя. Принцессы не орут неприличное. Принцессы мило улыбаются и машут ручкой, даже если эта ручка затекла ещё на первом километре.

— Ваше высочество, может, прикроете окно? — прошелестела фрейлина Виолетта, самая старшая и самая кислая из всей свиты. — Сквозняк, знаете ли, очень вреден для кожи.

— А для настроения вредно сидеть в духоте, — парировала я, но окно прикрыла. Спорить с Виолеттой — всё равно что спорить со стеной. Стена хотя бы не читает нотаций.

В карете нас было четверо: я, Виолетта, две младшие фрейлины — погодки Лиззи и Бетси (дочки какого-то графа, вечно хихикающие и путающие правую руку с левой) — и огромная корзина с провизией, которую матучка запихнула в последний момент со словами: «В дороге всякое случится, а принцесса должна быть сыта!».

Первые два часа прошли относительно бодро. Мы выехали за пределы замка, проехали через город, где местные жители действительно махали и бросали цветы (правда, парочка букетов угодила прямо в лошадей, те взбрыкнули, и кучер долго матерился сквозь зубы, думая, что я не слышу). Я улыбалась, махала в ответ и чувствовала себя почти героиней романа.

А потом начались поля.

Бескрайние, унылые, одинаковые поля. Слева — пшеница, справа — тоже пшеница. Впереди — ещё пшеница. Сзади — ну, вы поняли.

— А где горы? — спросила Лиззи (или Бетси?), тыча пальцем в окно. — Мне мама говорила, в чужих краях горы высокие-превысокие!

— Это пока наши края, — объяснила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — До границы ещё дня три ехать.

— Три дня?! — хором ахнули близняшки.

— Три дня только до границы, — уточнила Виолетта, не поднимая глаз от вышивания. — А потом ещё недели полторы до столицы принца Леопольда.

Тишина в карете стала какой-то тягучей, как мёд. Лиззи (или Бетси?) погрустнела, вторая сестра засопела, готовясь то ли заплакать, то ли заснуть. Виолетта методично тыкала иголкой в ткань, и этот звук начинал действовать мне на нервы.

— Может, песни петь будем? — предложила я.

— Ваше высочество, принцессы в пути не поют, — отрезала Виолетта, не отрываясь от вышивания. — Это неприлично. Голос слышно за версту, вдруг разбойники услышат и нападут?

— А если мы будем молчать, они, по-твоему, не догадаются, что в карете принцесса едет? — хмыкнула я. — У нас гербы на дверцах размером с доброго поросёнка.

Виолетта поджала губы, но промолчала. Она вообще любила поджимать губы. Наверное, считала это выражением глубокой мысли.

К вечеру первого дня я готова была выть. От тряски у меня затекла спина, от молчания — челюсть, а от вида бесконечных полей начало подёргиваться левое веко. Фрейлины достали нюхательные соли и по очереди прикладывали к носам, жалуясь на духоту, тряску и то, что их причёски «совершенно разрушены этой ужасной дорогой».

Я смотрела на их причёски. Лично я не замечала разницы: локоны висели так же кучеряво, как и утром. Но фрейлинам, видимо, положено жаловаться. Это входило в их обязанности.

— Ваше высочество, — прошелестела Виолетта, когда мы остановились на ночлег в какой-то деревне, — может, завтра вы переселяетесь в другую карету? К капитану стражи? Говорят, там лучше рессоры.

— К капитану? — я оживилась впервые за весь день.

Капитан Гарольд. Молодой, статный, с волевым подбородком и печальными глазами. Я заприметила его ещё при посадке. Он командовал отрядом сопровождения — два десятка крепких парней, все при мечах, все серьёзные. А капитан был серьёзнее всех.

— А разве это прилично? — невинно поинтересовалась я. — Принцессе — в карету к мужчине?

Виолетта замялась.

— Ну... вообще-то... но там действительно лучше рессоры...

— Решающе, — я хлопнула в ладоши. — Завтра еду с капитаном! Для пользы дела. Буду следить, чтобы он правильно охранял мою драгоценную особу.

Виолетта посмотрела на меня с подозрением, но спорить не решилась. Ещё бы — я же принцесса. Иногда этим можно пользоваться.

***

Утро второго дня встретило нас противным моросящим дождём.

Карета капитана Гарольда действительно оказалась меньше, но трясло в ней почему-то сильнее. Зато рядом сидел живой мужчина, а не кислые фрейлины.

Правда, живой мужчина, едва я забралась внутрь, стал похож на варёного рака.

— В-ваше в-высочество! — заикаясь выдохнул капитан, когда я плюхнулась напротив него. — Я... э-это... н-неожиданная ч-честь!

— Капитан Гарольд, — я улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой, — ну что вы! Это мне честь — путешествовать в обществе такого доблестного воина. Вы, наверное, стольких драконов победили?

— Д-драконов? — глаза капитана стали круглыми, как блюдца. — Я... н-не... у нас в-в округе драконов н-нет...

— А разбойников? — не унималась я. — На вас точно нападали разбойники! С такими плечами... ой, то есть с такой выправкой!

Капитан Гарольд открыл рот, закрыл, снова открыл и выдал какой-то странный звук, похожий на писк комара. Его лицо из розового стало пунцовым, а на лбу выступила испарина, хотя в карете было прохладно.

— Я... э-то... мы... один р-раз...

— Расскажите! — потребовала я, подаваясь вперёд. — Я обожаю героические истории!

— Т-там н-нечего р-рассказывать... — капитан вжался в стенку кареты, как будто я была не принцессой, а огнедышащим чудовищем. — П-пьяные к-крестьяне... п-перепутали дорогу...

— И вы их всех победили? — глаза я сделала огромные, наивные.

— Я... м-мы... они с-сами упали... — капитан схватился за флягу с водой и принялся пить большими глотками, хотя, кажется, не хотел пить, а просто пытался спрятать лицо.

Я вздохнула. Флирт явно не удался. Капитан был настолько застенчив, что краснел даже от слова «меч», а когда я случайно коснулась его рукава, пытаясь рассмотреть пряжку на его плаще, он подпрыгнул так, что стукнулся головой о потолок кареты.

— В-всё в п-порядке! — выпалил он, потирая ушиб. — Н-не беспокойтесь!

— Капитан, вы меня боитесь? — прямо спросила я.

— Ч-что вы! — он замахал руками. — Я... вы... э-то... принцесса! А я... простой в-воин!

— И что? Простые воины тоже люди.

— Н-но вы... вы к-как с-солнышко! — выпалил он и тут же зажал рот рукой, понимая, что ляпнул лишнее.

Я невольно рассмеялась. Капитан Гарольд был таким милым в своём смущении, что даже обижаться на него за проваленный флирт не хотелось. Он смотрел на меня так, будто я была божеством, случайно спустившимся с небес, и каждое моё слово воспринимал как откровение.

— Ладно, капитан, — я откинулась на сиденье, — расскажите лучше, что там впереди? Долго ещё до границы?

— Д-два дня... — выдохнул он с облегчением, радуясь смене темы. — Если дождь не р-размоет дорогу.

Дождь, конечно, размыл. К обеду мы тащились со скоростью пешехода, колёса увязали в грязи, кучер матерился уже не сквозь зубы, а в полный голос, и даже невозмутимая Виолетта начала заметно нервничать.

Я вернулась в свою карету, потому что капитан Гарольд, проведя со мной полдня, начал заикаться так сильно, что я боялась, как бы у него язык не свело судорогой. Близняшки встретили меня жалобами на скуку, Виолетта — вышиванием и молчанием.

— Есть хочется, — капризно заявила Лиззи (или Бетси?). — А эти бутерброды уже чёрствые!

— В корзине должно быть пирожное, — вспомнила я. — Матушка лично клала. С заварным кремом.

Я откинула крышку корзины и замерла.

Пирожного не было.

Вместо него на остатках салфетки, испачканной кремом, сидело нечто.

Нечто было размером с небольшого котёнка, пушистое, с огромными глазищами, в которых горело неподдельное удовольствие. Мордочка нечто была перепачкана кремом, а лапки сжимали остатки моей законной сладости.

— А-а-а! — взвизгнула Лиззи (или Бетси?). — Чудовище!

— Мышь! — подхватила вторая.

— Какая же это мышь, — фыркнула Виолетта, но побледнела и отодвинулась подальше. — Мыши так не выглядят.

Нечто действительно не было мышью. У него была пушистая шёрстка цвета тёмного шоколада, длинный хвост с кисточкой на конце, смешные ушки с рыжими пятнышками и глаза — огромные, янтарные, совершенно бесстыжие.

На нас это нечто смотрело с выражением: «Ну и что вы сделаете? Я тут главный».

— Оно съело моё пирожное, — медленно произнесла я.

Зверёк согласно кивнул. Честное слово, кивнул! И облизнулся.

— Оно разумное? — ахнули близняшки хором.

— Оно нахальное, — поправила я.

Зверёк согласно кивнул снова, потом встал на задние лапки, отряхнул передние от крошек и сделал шаг в мою сторону.

— Не смей! — зашипела Виолетта. — Ваше высочество, закройте корзину! Мало ли что это за тварь, вдруг она ядовитая или заразная!

Зверёк посмотрел на Виолетту с таким презрением, что даже я почувствовала себя неуютно. Потом он ловко перепрыгнул через край корзины и, не спрашивая разрешения, забрался ко мне на колени.

— Ах! — выдохнули близняшки.

— Уберите это немедленно! — потребовала Виолетта.

Я замерла. Зверёк устроился поудобнее, свернулся клубочком и... замурлыкал. Он мурлыкал не как кошка, а как маленький моторчик, и от этого звука у меня внутри разлилось тепло.

— Ты кто такой? — спросила я шёпотом.

Зверёк приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «Какая разница? Главное, что я здесь», и снова закрыл.

И тут я поняла. Это оно. То самое развлечение, которого мне так не хватало. Подумаешь, пирожное! Пирожных у меня в жизни было много, а такое чудо — впервые.

— Я оставлю его, — объявила я.

— Ваше высочество! — возопила Виолетта. — Это невозможно! Неизвестное животное! Вдруг оно разносчик болезней? Вдруг оно покусает вас ночью?

— Не покусает, — уверенно сказала я. — Оно уже получило своё пирожное, так что согласно и довольно.

В доказательство зверёк довольно чихнул и выпустил коготь, зацепив мою юбку. Я не обиделась.

— Но как мы его назовём? — оживились близняшки, мгновенно забыв о страхе. — Пушистик?

— Кремчик?

— Шалун?

Зверёк при этих именах дёргал ухом и неодобрительно сопел.

— Шнырк, — вдруг сказала я.

Все уставились на меня.

— Почему Шнырк? — спросила Лиззи.

— Потому что он шныряет, где не надо, — объяснила я. — В корзину залез, пирожное украл, на колени уселся без спросу. Чистый Шнырк.

Зверёк — теперь уже Шнырк — открыл глаза, внимательно посмотрел на меня, подумал и... кивнул. Снова кивнул! Имя явно пришлось ему по душе.

— С ума сойти, он понимает человеческую речь, — прошептала Бетси.

— Или делает вид, — хмыкнула я.

Шнырк ткнулся носом мне в ладонь и замурлыкал громче. Я почесала его за ухом. Шёрстка оказалась невероятно мягкой, как пух одуванчика, и тёплой.