Добиться недотрогу

Никита

Позолоченные ворота элитного поселка «Серебряный Бор» с лёгким шипением растворились за спиной моего черного «Рейндж Ровера», будто отсекая меня от одного мира и выпуская в другой. От мира закона стаи, где каждый вздох, каждый взгляд имеет вес и последствия, — к миру людскому, где правила написаны на бумаге, а запахи приглушены смогом и ложью.

Голова раскалывалась не столько от усталости, сколько от гула. От гула десятков голосов, эмоций, мелких стычек и тихих требований, которые висели в воздухе нашей территории плотным, липким покрывалом. Быть бетой — это не титул, не почётная должность. Это постоянное состояние между молотом и наковальней. Молот — альфа, его воля, его не всегда предсказуемые решения. Наковальня — стая, её вечный, бурлящий подспудно хаос инстинктов, амбиций и страхов. Я — прослойка между ними. Смазка, амортизатор, иногда — щит. А иногда и клинок, который направляет альфа.

Сегодня пришлось быть и тем, и другим, и третьим. Конфликт на восточной границе участка с соседней, более мелкой и оттого наглой стаей. Не драка, нет, до этого не дошло — дошло до моих кулаков и холодной убедительности в голосе. Потом — разборки внутри своих: молодняк, вспыхивающий как порох из-за любого косого взгляда, а сегодня ещё и запах течной волчицы витал в воздухе, сводя с ума неокрепшие умы. Пришлось разводить по углам, остужать, рычать. Буквально.

И за всем этим — тонкий, как лезвие, контроль. Контроль над собой. Над зверем, который рвётся наружу каждый раз, когда чувствует вызов, угрозу своему, нашему дому. Держать его в узде, но при этом позволять ровно столько силы, чтобы все чувствовали. Чувствовали бету. Чувствовали железную руку, на которой, однако, нет окровавленной перчатки. Это балансирование на лезвии бритвы отнимает больше сил, чем любая физическая схватка.

Я вырулил на скоростную трассу, ведущую в центр, и нажал на газ. Двигатель ответил низким урчанием, приятной вибрацией. Машина была продолжением меня в этом мире людей — мощная, дорогая, безупречная внешне, но с грязью на колёсах от проселочных дорог наших владений. В салоне пахло кожей, кофе из термоса и… собой. Запахом напряжения, слегка приправленным холодной сталью. Я выключил музыку. Тишина, прерываемая лишь шумом мотора и шин, была благословением после какофонии чувств в посёлке.

Именно эту тишину и разорвала трель телефона, подключенного через блютуз. Имя на дисплее — «Кир. Альфа.» — заставило меня усмехнуться. Не зря говорят, что между альфой и бетой существует связь, выходящая за рамки простой дружбы или иерархии. Он будто чувствовал момент, когда я, наконец, остался наедине с собой и готов был выдохнуть.

— Здорово, — ответил я, и в собственном голосе услышал ту самую усталость, которую так тщательно скрывал весь день.

— Ну, что там опять стряслось? — голос Кирилла был ровным, но в нём чувствовалась стальная нить нетерпения. Он не любил, когда что-то ускользает от его контроля, даже если делегировал это мне. — Надеюсь, ты всё уладил?

«Уладил». Простое слово для целого спектакля дипломатии, угроз и демонстрации силы. Кир был стратегом. Он видел большую картину: бизнес-империи, союзы стай, движение денег. Он строил будущее. А мне доставалось настоящее со всеми его грязными, сиюминутными проблемами. Он — мозг и воля. Я — руки и иногда клыки, которые эту волю претворяют в жизнь.

— Да уладить-то уладил, — протянул я, следя за мчащимися навстречу огнями фонарей. — Но без твоего прямого вмешательства, Кир, боюсь, эта история с молодняком будет повторяться как дурной сон. Они не боятся меня достаточно. Уважают — да. Но страх перед бетой и священный ужас перед альфой — разные вещи.

На том конце провода на мгновение воцарилась тишина. Я знал, о чём он думает. О балансе. О том, чтобы не выглядеть тираном, но и не дать стае расползтись по швам.

— Знаю я, — наконец, вздохнул Кир, и в его голосе впервые за день прозвучала человеческая усталость. — Нет ничего невыносимее течной самки, когда вокруг куча гормонов с лапшу вместо мозгов. Чувствую этот запах даже отсюда. Дёргается всё нутро. Ладно, — он махнул рукой, будто я мог это видеть. — С этим разберёмся завтра. Сегодня… сегодня сил даже на рык нет, честно говоря.

В его словах была не просто усталость. Была тяжесть короны. Ту же тяжесть, только в другом измерении, носил и я. Мне вдруг резко захотелось вытащить его из этого состояния, как он не раз вытаскивал меня из переделок в юности, когда мы были не альфой и бетой, а просто двумя пацанами, познающими свою дикую природу.

— Ну, раз нет сил, — сказал я, намеренно делая голос легче, — то, может, стоит не пытаться их найти, а просто забыть? Хотя бы на несколько часов. Я как раз собирался наведаться в «Эдем», с проверочкой. Заодно и оттянемся по-человечески. Мне, признаться, уже который день пар спустить негде. Всё кипит.

«Эдем» был не просто моим детищем. Это был мой эксперимент, моя крепость и моя визитная карточка в мире людей. Я построил его с нуля не только для денег, хотя они текли рекой. Это был островок контролируемого хаоса, место, где наши — волки — могли позволить себе расслабиться среди людей, не опасаясь быть раскрытыми. Где громкая музыка заглушала слишком чуткий слух, а мигающий свет скрывал блеск в глазах. Где я был не бетой стаи «Теневого Клыка», а просто Никитой Астаховым, успешным владельцем модного клуба. Это была лучшая маскировка и лучшая терапия одновременно.

— Да, пожалуй, ты прав, — после небольшой паузы ответил Кир, и я услышал, как в его голосе проскальзывает что-то похожее на интерес. Отдых для него был такой же редкой роскошью, как и для меня. — Отдохнуть не помешает. Освежить голову. Только без дел стаи, ясное дело?

— Никаких дел, — заверил я. — Чисто человеческое свинство. Ну, почти человеческое.

— Тогда ладно. Звони ребятам, если хочешь. Я заеду через час, не раньше. Надо тут ещё пару бумаг подписать, чтобы завтра голова не болела.

— Договорились. До встречи в «Эдеме».

Связь прервалась. Тишина в салоне снова стала полной, но теперь она была другого качества. Не гнетущая, а предвкушающая. Одна мысль о клубе, о гулкой музыке, о знакомых, простых ритуалах отдыха заставляла мускулы на плечах понемногу разжиматься.

Я набрал быстрый номер. Первым был Алекс, наш гамма, отвечающий за безопасность и разведку. Надёжный, как скала, и такой же неразговорчивый, если дело не касалось работы.

— Алё, — его голос был глуховатым, будто он только что проснулся или, наоборот, не спал уже вторые сутки.

— «Эдем», через час. Кир будет. Расслабление режим.

— Понял, — было его единственным ответом перед отбоем.

Потом позвонил ещё паре ребят из стаи, кто был сегодня в городе и не обременён срочными делами. Их ответы были более оживлёнными. «Эдем» любили все.

Отложив телефон, я прибавил скорости. Город приближался, его светящееся сердце билось впереди, суля забвение. Я почти физически ощущал, как слой беты, тяжёлый и негнущийся, понемногу отстаёт от кожи, оставаясь в темноте загородной трассы. Впереди был всего лишь Никита. Успешный, немного циничный, умеющий получать от жизни удовольствие мужчина.

Если бы я знал, что именно сегодня эта тонкая, выстраданная грань между двумя моими «я» будет взорвана одним-единственным, дурацким, божественным запахом. Запахом, который не имел права существовать в моей упорядоченной, двойной жизни. Запахом фиалок, старой бумаги и… судьбы.

Но я этого не знал. И потому с лёгким, впервые за день, сердцем повернул руль в сторону огней «Эдема», думая лишь о холодном виски и дружеских шутках. Моя последняя спокойная ночь подходила к концу.

Глава 1

Настя

Внутренний телефон на моём столе разорвал тишину кабинета не мелодией, а оглушительной, казённой трелью, от которой вздрогнули даже чашки с давно остывшим чаем. От этого звука всегда сводило скулы. Он никогда не означал ничего хорошего.

Я вздохнула, не отрываясь от экрана, где в программе 3D-моделирования застыл очередной вариант фасада особняка, похожий на все предыдущие — безвкусный, тяжеловесный, кричащий о деньгах, которые не смогли купить владельцу ни грамма эстетического чувства. Рука сама потянулась к трубке.

— Северцева, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало всё накопившееся за день раздражение.

— Насть, это Маша, — прошептал в трубке встревоженный голос моей единственной подруги по отделу, Маши Серебровой. Шёпот в офисе, где все стены — стекло, а двери никогда не закрываются, был универсальным признаком надвигающейся катастрофы. — Шеф просит срочно принести ему все бумаги по реконструкции дома Царева. Всё, что есть.

— Сейчас, — машинально ответила я, уже разворачивая кресло к высокому шкафу с папками. Моя рука безошибочно нашла нужную — толстую, раздутую от бесчисленных чертежей, договоров, спецификаций и гневных писем заказчика. Папка «Царев. Ад». Я окрестила её так мысленно ещё месяц назад.

— Только, ради всего святого, поторопись, — шипение в трубке стало ещё отчаяннее. — Петр Демидович сегодня… Он сегодня не в себе. Злой, как сто чертей, скрещённых с голодным медведем. Ему, кажется, только что из головного офиса разнос устроили по видеосвязи. Говорят, сам Царев звонил какому-то большому боссу. Так что теперь всем нам, особенно тебе, моя бедная, достанется по полной программе. Он уже рыскает по коридорам.

Сердце неприятно ёкнуло, предвкушая знакомую, выматывающую душу процедуру. «Достанется» — это было мягко сказано. Петр Демидович Коршунов, наш директор, в гневе был подобен извергающемуся вулкану, который изливал лаву не на бездушные склоны, а целенаправленно, с особым цинизмом, на головы подчинённых. А я, как главный архитектор этого проклятого проекта, была его излюбленной мишенью.

— Уже бегу, — сказала я, прижимая тяжёлую папку к груди, как щит.

Сбросив трубку, я на секунду замерла, закрыв глаза. «Не повезло» — это был колоссальный эвфемизм. Проект дома для олигарха Царева с самого начала был обречён. Клиент, который сам не знал, чего хочет, менял мнение по пять раз на дню, требовал невозможного в сжатые сроки и при этом свято верил, что платит за воздух, который мы, архитекторы, вдыхаем в его загородную резиденцию. Каждая наша идея казалась ему недостаточно «богатой», каждая наша попытка втиснуть его фантазии в законы физики и строительные нормы воспринималась как саботаж. Работа шла через одно известное место. А теперь, похоже, через это же место полетит и моя карьера, и без того не самая устойчивая.

Чувствовала, как всегда, кожей: сегодня мне достанется «по самые помидоры», как любила говорить моя бабушка. Достанется так, что потом весь вечер будет тошнить от беспомощной злости.

Я резко распахнула дверь своего скромного кабинета и вышла в светлый, холодный коридор тридцатого этажа. Стекло и сталь. Блестящий пол, в котором отражались безликие потолочные светильники. Воздух, пахнущий озоном от кондиционеров и едва уловимым страхом. Я зашагала быстро, каблуки отбивали чёткий, нервный ритм по паркету. Лифт до тридцать первого, где обитало начальство, показался камерой пыток медленного подъёма.

Приёмная Петра Демидовича встретила меня гробовой тишиной. Его личная ассистентка, Маша, сидела за своим идеальным столом, и её обычно жизнерадостное лицо было бледным и напряжённым. Увидев меня, она широко раскрыла глаза и беззвучно, одними губами, произнесла: «Быстрее!»

— Он уже спрашивал о тебе, — выдохнула она, когда я поравнялась с её столом, и кивнула в сторону массивной двери из красного дерева. — Готовься. Это будет жёстко.

Я подавила желание развернуться и уйти. Куда? Обратно в детдом? В пустую съёмную квартиру? Нет у меня такого люкса, как «уволиться по-английски». За моими плечами — только я сама, кредит за курсы повышения квалификации и пятнадцать лет дружбы с Ликой, которая сейчас переживает своё личное цунами. Я сделала глубокий вдох, подняла подбородок и постучала.

— Войдите! — прорычало из-за двери.

Это был не голос, а предупреждение. Я нажала на ручку и «прошмыгнула» внутрь — именно так, ловко и незаметно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания в первые секунды.

Кабинет Петра Демидовича был огромен и вызывающе дорог. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на дымчатый город, ковёр такой толщины, что в него можно было провалиться, и массивный стол, за которым мой шеф казался не столь внушительным, как хотелось бы ему самому. Но сейчас он не сидел. Он стоял у окна, спиной ко мне, и его плотная, квадратная фигура была напряжена, как туго натянутая тетива.

— А, Северцева! Явилась, наконец-то? — он обернулся, и его лицо, обычно отёчное и самодовольное, сейчас было красно от прилива крови. Маленькие глаза буравили меня с порога, не скрывая раздражения и презрения. — Ну, садись, садись, не стесняйся. Присаживайся поудобнее и поведай мне, какого, прости господи, хрена, мне только что полчаса выносил мозг по телефону Аркадий Валерьевич Царев?!

Он не дождался, пока я сяду. Я замерла у стула, сжимая в конвульсивно-белых пальцах свою папку-щит.

— Он грозится, — Коршунов повысил голос, подходя ко мне так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом адреналина и несварения, — расторгнуть контракт, пустить наше бюро по миру в судебных исках и лично позаботиться о том, чтобы я, Петр Коршунов, никогда больше в этой жизни не проектировал даже собачьей будки! И всё потому, по его словам, что мои сотрудники халтурят! Халтурят, Северцева! Ты слышишь это слово?!

У меня из ушей, кажется, и правда пошёл дым. Горячий, едкий, от бессильной ярости. Это Я халтурю? Я, которая последние три месяца жила этим проектом, которая засыпала и просыпалась с мыслями о криволинейных кровлях и мраморных полах для этого неадекватного сквалыги? Которая выслушивала его безумные идеи в десять вечера и рисовала эскизы в субботу? Это я халтурю?!

— Но, Петр Демидович, — мой голос прозвучал хрипло, я попыталась вставить хоть слово защиты, — вы же знаете, клиент постоянно меняет…

— НИЧЕГО! — он рявкнул так, что я инстинктивно отшатнулась. Его лицо приблизилось, и я увидела крошечные лопнувшие капилляры на его носу. — Я ничего не желаю слышать! Никаких оправданий! Его величество клиент всегда прав, даже когда он идиот, Северцева! Это аксиома нашего бизнеса, которую вы, молодые и талантливые, упорно не желаете усваивать! Ты поняла меня? Ясно тебе?!

Я молчала, стиснув зубы так, что челюсти свело. Глотала ком обиды, который подкатывал к горлу. Стояла и принимала удар, как подставленная мишень.

— У тебя, — он тыкал пальцем в воздух перед моим лицом, — времени до конца этой недели. Пятница. Вечер. Я хочу на своём столе видеть новый, окончательный, идеальный и, главное, УТВЕРЖДЁННЫЙ клиентом проект. Всё. Если ты не справишься… — он сделал паузу для драматического эффекта, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовольствие, — то я тебя не задерживаю. Найдём кого-нибудь более сговорчивого. А теперь, — он махнул рукой, отворачиваясь к своему креслу, будто я уже перестала существовать, — за работу! И чтобы я тебя здесь больше не видел без результата!

Всё. Представление окончено. Шеф спустил на мне пар, выпустил пар, как из перегретого котла. Теперь он, наверное, сядет в своё кожаное кресло, довольный собой, и будет смотреть на город, а я… а я выйду отсюда с чувством, будто меня пропустили через мясорубку, выплюнули и ещё и наступили на остатки сапогом.

Не сказав ни слова, я развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком.

В приёмной Маша кинула на меня взгляд, полный такого искреннего сочувствия, что мне снова захотелось зарычать или разрыдаться. Я выбрала первое, но про себя.

— Ну что? — тихо спросила она. — Сильно прочихвостил?

— Да как всегда, — я сделала глоток воздуха, пытаясь вернуть себе самообладание. Голос дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. — Опять увольнением грозился. Стандартный набор.

— Ха, — фыркнула Маша, пытаясь меня подбодрить. — Да, конечно, он тебя уволит! Можно подумать, он это добровольно сделает. Кто ж вместо тебя этих… этих «особенных» клиентов, вроде твоего Царева, брать-то будет? Ты же единственная, кто дольше двух недель с ним не сбегает в истерике. Он это знает. Просто поорать надо было, вот он и отыгрался.

— Это точно, — согласилась я, и в её словах была горькая правда. Я была специалистом по «сложным» клиентам, потому что у меня не было выбора. Потому что за моей спиной не было папиной фирмы или богатого мужа. Только я, мои навыки и стальная, выстраданная выдержка. — Ладно, пойду работать. А то сроки, как назло, горят.

Я уже направлялась к выходу, когда Маша окликнула меня:

— Насть, а ты на обед пойдешь? Я собираюсь в то итальянское на углу, там новые салаты…

— Нет, — я покачала головой, даже не оборачиваясь. — Обедай без меня. Мне сегодня ещё к этому самому заказчику, к Цареву, доехать надо, попытаться вразумить. Поэтому на обед времени не будет.

Её сочувствующее «удачи» я поймала уже в коридоре.

***

Оставшийся день пролетел в каком-то лихорадочном, но бесплодном вихре. Я звонила Цареву, уговаривала, слушала новые бредовые идеи, пыталась втиснуть их в хоть какую-то логическую схему. Глаза слипались от усталости, на экране монитора начинало рябить, а в животе завязался тугой, болезненный узел от голода. За весь день я не съела ничего, кроме куска чёрствого тоста утром, и даже не выпила чашку кофе. Кофе требовал хоть пятиминутной паузы, а у меня не было и этих пяти минут.

Когда настенные часы в нашем open-space наконец показали начало седьмого, я откинулась на спинку стула, ощущая себя выжатым лимоном. Рабочий день формально окончен. Пора ехать домой.

Вот только… не хотелось. Совершенно не хотелось.

Мысль о том, что меня ждёт, повисла в сознании тяжёлым, неприятным грузом. Пустая, тихая квартира. Холодильник, в котором, скорее всего, лишь баночка оливок и кусок сыра. Полумрак, нарушаемый только светом уличного фонаря за окном. И тишина. Такая громкая, всепроникающая тишина, в которой слишком отчётливо слышны собственные мысли, сомнения и этот гулкий стук одиночества.

Да и смысл куда-то торопиться? К кому? Меня дома никто не ждёт. Даже кота нет, чтобы, мурлыкая, тереться о ноги и напоминать, что ты кому-то нужен. Не то что мужчины… Мысль застряла, горькая и пошлая. Я и правда уже забыла, когда в последний раз у меня был секс. Не просто мимолётная связь, а хотя бы та, что снимает напряжение и даёт почувствовать себя хоть на мгновение желанной. Всё засосала эта проклятая работа, долги, чувство долга перед самой собой, что надо выбиться, утвердиться. А в итоге — тридцать первый этаж, кричащий шеф и пустой дом. Надо исправляться. Обязательно. Как-нибудь. Не сегодня.

Меня отвлёк от мрачных раздумий звук входящего сообщения. Я потянулась к телефону, и мельком взгляд упал на экран. Лика.

Текст был коротким, но по нему било такой волной отчаяния, что у меня похолодело внутри. «Он меня бросил. С той, с которой я его застала. Всё кончено».

«Бедняжка, — пронеслось в голове. — А ведь я её предупреждала. Говорила же, что Макс — ненадёжный, что он смотрит по сторонам». Но мы все такие, правда? Все надеемся на лучшее. Все верим, что именно для нас человек изменится, что наша история — особенная. А потом сами страдаем от своей же доверчивости, от этой дурацкой, прекрасной надежды.

Я уже набирала ответ, чтобы сказать, что сейчас выезжаю, как телефон зазвонил. Таксист сообщил, что подъехал. Не успев даже толком добраться до своей квартиры, я дала адрес Лики. Ехать к себе одной в таком состоянии не было сил.

***

Она приехала ко мне, вернее, к подъезду моей пятиэтажки, уже через двадцать минут, заплаканная, с опухшим лицом, но с каким-то странным, опустошённым спокойствием в глазах. Я втащила её наверх, в свою небольшую, но уютную кухню, и первым делом открыла бутылку красного вина — недорогого, но крепкого. Разговоры в таких случаях требуют правильной «смазки».

— А я тебе говорила! — заявила я, наполняя бокалы до краёв, как только мы устроились за столом. — Говорила и не раз, что мудак твой Макс! Самовлюблённый, ветреный эгоист! Но ты же у нас девочка взрослая, других слушать не приученная!

Лика молча смотрела на вино в бокале, потом сделала большой глоток.

— Значит так, — заключила я, ставя бутылку на стол с решительным стуком. — Прекращаем страдать. С сегодняшнего дня начинается новая жизнь, Лик. И в этой новой жизни никаким козлам, вроде твоего бывшего, места больше нет. Ты меня слышишь? Ни-ка-ким!

— Да я и не страдаю, — тихо, но чётко сказала она, и в её голосе действительно не было истерики. Была усталость. — Знаешь, даже кажется, что камень с плеч свалился. Вот честно. Я всегда думала, что люблю его, что хочу с ним семью, детей, всю эту историю… А сегодня увидела их вместе, и… ничего. Никакого удара в сердце. Просто пустота. Нет, мне, конечно, обидно. Унизительно. Как он мог так поступить? Но… чувства потери, будто родного человека не стало, — нет. Вообще нет. Может, я ещё не до конца это осознала?

Я пристально посмотрела на неё, на её милое, знакомое до каждой родинки лицо, и покачала головой.

— Нет, милая. Не «не осознала». Просто человек он не твой. И ты подсознательно это всегда ощущала, просто себе самой до последнего признаваться в этом не хотела. Сердце давно знало, что он чужой. Вот голова сейчас и догнала.

— Может, ты и права… — она вздохнула и допила свой бокал.

Тишина повисла ненадолго, комфортная, дружеская. А потом Лика подняла на меня глаза, и в них появилось что-то нерешительное, почти виноватое.

— Настюш… Помнишь, я рассказывала, что Решетников, наш начальник из головного офиса, предлагал мне перевод в Питер? На повышение.

Ледяная струйка пробежала по моей спине.

— Но… ведь ты отказалась! — выпалила я, уже чувствуя, куда ветер дует. Не хотела верить своим догадкам. — Не-е-ет! — протянула я, поднимая палец. — Только не говори, что из-за этого бывшего козлины ты теперь, на зло ему, решила согласиться и махнуть за тысячу километров? Только попробуй такое сказать! — я пригрозила ей пальцем, на котором красовался недавно сделанный маникюр. — Я ведь без тебя здесь с ума сойду! Понимаешь? Сой-ду!

Мы были друг для друга не просто подругами. Мы были семьёй. Единственной и неповторимой. Без Лики этот город, и без того холодный, превратился бы для меня в ледяную пустыню.

Лика потупила взгляд, играя ножкой бокала.

— Ну, вообще-то… я уже согласилась. Пока к тебе на такси добиралась. Отправила письмо.

— ЧТОООО?! — я подскочила со стула так резко, что он заскрипел. Кровь ударила в виски. — И ты только СЕЙЧАС мне это говоришь?! Ну, ты и засранка! — вырвалось у меня, но в этом слове не было злобы, была лишь паника и боль. — С этого и надо было начинать, а не с истории про Макса!

Я забегала по кухне, как раненый зверь в клетке. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет мы были неразлучны. Познакомились в детдоме, куда я попала после того, как моих родителей не стало в той дурацкой, нелепой аварии. Из родственников осталась только бабушка, которая, убитая горем, слегла и через год тихо угасла. И я осталась одна. Совсем одна. Пока в моей жизни не появилась Лика — такая же восьмилетняя девчонка с огромными глазами и своей историей потерь. Мы стали друг для друга всем. Сёстрами. Матерями. Защитницами. Мы выживали вместе.

Выйдя из стен детдома, мы обе получили от государства те самые заветные, убогие, но свои квартиры. Денег не хватало катастрофически, но мы нашли выход. Поступили на экономический — не из любви к цифрам, а потому что там была хорошая стипендия. Свои квартиры сдали, а сами ютились в общежитии, деля одну комнату на двоих. Потом, когда стало полегче, я загорелась своей настоящей мечтой — архитектурой. Поступила заочно и вот теперь, через тернии, пыталась пробиться. Всё это время Лика была рядом. Она всегда верила в меня больше, чем я сама. И я — в неё.

И вот теперь она собиралась всё это бросить и уехать.

— Так, хватит киснуть! — заявила я, резко остановившись перед ней. Внутри всё клокотало от противоречивых чувств: эгоистичной паники и понимания, что для неё это шанс. Но эгоизм пока побеждал. — И хватит сидеть, как ива плакучая! Сейчас мы с тобой собираемся, причёсываемся, красимся и отправляемся в клуб. Ты меня вообще слушаешь? Ну и что ты уставилась? Поднимай свою очаровательную, но убитую горем попку и бегом в душ! У нас два часа, не больше!