- -
- 100%
- +
— Ну, приветствую, — произнес он наконец. Голос был низким, бархатным, с легкой, едва уловимой хрипотцой. — Снова в гости? Уже без тяжелой артиллерии? — Он кивнул на коробку в моих руках. Уголки его губ дрогнули. — Или это троянский конь? Внутри греки с сковородками?
Я открыла рот, и из него вырвался лишь странный звук, похожий на поперхнувшегося голубя. Я сглотнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам.
— Я… я пришла поговорить. О вчерашнем. Цивилизованно.
— Цивилизованно? — Он приподнял одну бровь. Капля воды скатилась с нее. — После сковородного десанта? Смелый ход. Заходи, что ли. Только недолго, я не одет для долгих дискуссий. — Он отступил, жестом приглашая внутрь.
Я замерла. Войти? В логово зверя? Одной?
— Я… тут постою, — выдавила я.
— Трусовато, — констатировал он, и в его глазах вспыхнула искорка. — Боишься, что я в полотенце тебя соблазню? Не волнуйся, на вкусных тортиках я не помешан. Только на кремовых.
Этот намек заставил меня вспыхнуть как спичка. Дипломатия сгорела дотла.
— Я не трус! И я пришла сказать, что так жить нельзя! Три часа ночи, гитара! Вы что, в общаге выросли?
— Во-первых, опять «вы». Скучно, — он вздохнул, как уставший учитель. — Я один. И вырос я, между прочим, тут, в Москве. Просто у меня творческий подход к жизни. А во-вторых… — он наклонился чуть ближе, и я ощутила исходящее от него тепло и запах — чистого тела, морской соли и чего-то древесного, — если бы ты начала не со штурма, а с простого стука, все могло сложиться иначе. Но ты выбрала войну, милая соседка. На войне действуют законы войны. А не правила хорошего тона из учебника для девочек.
«Милая соседка». От этих слов меня передернуло. В них было столько снисходительности и… чего-то игривого, что бесило еще больше.
— Я не милая! И это не война, это… защита моих законных прав на отдых!
— О, законных, — он кивнул с преувеличенным пониманием. — Значит, будешь жаловаться? В УК? Участковому? Папочке? — Последнее слово он произнес с особой ядовитостью.
Как он узнал? Или просто угадал? У меня перехватило дыхание от злости.
— Послушай, истеричка, — продолжил он, и его голос стал мягче, но от этого не менее опасным. — Устал я от таких, как ты. Которые думают, что весь мир должен подстраиваться под их расписание. У меня работа, у меня настроение, у меня жизнь. И я буду жить так, как хочу. А твои проблемы с шумом… — он махнул рукой, — это твои проблемы. Вата в уши, беруши, снотворное. Или переезжай обратно к маме с папой, если не можешь вынести взрослой жизни.
Это было уже слишком. Слишком нагло, слишком лично, слишком… правдиво? Нет, неправдиво! Я сама зарабатываю, сама живу! Этот невежда…
Я не думала. Я чувствовала. Весь день накопленное унижение, злость, растерянность — все это сконцентрировалось в моей правой руке, сжимавшей коробку с «Наполеоном».
Рука взметнулась сама.
Сочный, влажный, по-своему идеальный звук — ПЛЮХ-ХЛОП! — оглушил тишину площадки.
Крем, слоеные коржи, сахарная пудра — все это в изящном, взрывном каскаде встретилось с его высокомерным, прекрасным лицом и обнаженной грудью. Кусочек коржа застрял у него на брови. Крем медленно сползал по щеке, словно слеза. Он стоял, не двигаясь. Полотенце на бедрах было единственным чистым пятном на его теле. Его зеленые глаза, выглядывающие из-под сладкой маски, были широко раскрыты от чистого, немого шока. Он не ожидал этого. Никто в здравом уме не мог ожидать этого.
Время остановилось. Я увидела, как в его глазах шок сменился чем-то первобытным, темным. Я отшатнулась, бросив пустую, помятую коробку к его ногам.
— Вот тебе… твое творческое настроение! — просипела я, голос сорвался на визг. И, развернувшись, бросилась к своей двери.
Адреналин придал скорости. Я влетела внутрь, захлопнула дверь, повернула ключ и вставила цепочку — поздно, но для успокоения. И только тогда прислонилась к дереву, вся дрожа. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Я сделала это. Я, Анастасия Соколова, облила тортом полуголого мужчину. Что со мной происходит?
И тут в дверь ударили. Не стук. Удар. Такой, что сама тяжелая металлическая дверь затрещала и отскочила на цепочке.
— ОТКРОЙ, СУКА! — его рев был приглушен дверью, но от этого казался еще страшнее, подземным. — Я ТЕБЯ ЩАС КРЕМОМ ЗАДУШУ! Я ИЗ ТЕБЯ ТОРТ СДЕЛАЮ И САМ СЪЕМ!
Удары сыпались градом. Он бил кулаком, плечом, ногой. Казалось, он действительно пытался высадить дверь. Я в ужасе отползла вглубь прихожей, прижавшись к стене. «Полиция… надо вызвать полицию…» — лихорадочно думала я, но телефон был в спальне, а путь туда лежал мимо двери.
— ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ПСИХОВАННАЯ БАБЕНКА? Я ТЕБЕ ЖИЗНЬ СУКИНУ СДЕЛАЮ! КАЖДУЮ НОЧЬ! КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
И вдруг удары прекратились. Наступила звенящая тишина. Я слышала только свое прерывистое дыхание. Потом — хлопок его двери. И почти сразу — через стену грохнула музыка.
Не просто музыка. Это был настоящий звуковой ураган. Rammstein, «Feuer frei!», но на такой громкости, что в моей квартире задребезжали стекла в буфете, зазвенела хрустальная люстра в гостиной. Басы били прямо в грудь, вышибая воздух. Он не просто включил колонки. Он поставил сабвуфер к самой стене, разделяющей наши спальни. Стена вибрировала, передавая эту ярость прямо в кости.
Это была не просто месть. Это был акт устрашения. Объявленная, тотальная война.
Я закрыла уши ладонями, но это не помогало. Вибрация проходила через пол, через мебель. Я сидела на полу в прихожей, прижавшись головой к коленям, и чувствовала, как слезы злости и бессилия подступают к глазам. Он выиграл. Он полностью доминировал, превратив мое жилище в филиал ада.
Музыка гремела час. Потом стихла так же внезапно, как началась. И на смену ей пришли другие звуки. Шум голосов, смех. Он позвал кого-то. Вечеринка.
Моя вечеринка была тихой. Я сидела на кухне с почти полной бутылкой белого вина и своим дневником. Я писала, стараясь заглушить вином и словами гул из-за стены. Каждый взрыв хохота, каждый звон бокала был для меня личным оскорблением.
«…И вот теперь сижу я у себя на кухне, пью в одиночестве вино, пока в соседней квартире беснуется толпа. Он мстит. Ясно и понятно. И я сижу тут, как дура, и не знаю, что делать. Сковорода бессильна против танцпола. Я представляю его там: в центре внимания, наверное, уже без полотенца, в каком-нибудь чертовски идеально сидящем черном свитере. Улыбается своим гостям, подливает виски, его зеленые глаза блестят от выпивки и удовольствия. А какая-нибудь длинноногая блондинка висит у него на плече…»
Я резко оборвала запись, поставила три восклицательных знака и отпила вина. Мне было все равно. Абсолютно. Просто невыносимо.
Решив сбежать, я наспех привела себя в порядок. Нужно было выглядеть не как жертва, а как женщина, у которой есть куда более интересные планы, чем слушать его ор. Я позвонила подруге Кате, наспех договорилась, что заеду. Быстро переоделась в узкие джинсы и уютный свитер, накинула пальто.
Открыв дверь, я попала в звуковую волну. Музыка была уже попсовая, танцевальная, но от этого не менее громкая. Я фыркнула и направилась к лифту. И в этот момент его дверь распахнулась.
Из квартиры вывалилась компания. Два парня, один из них — крупный, похожий на спортсмена, другой — тощий, в очках. Две девушки — одна действительно длинноногая блондинка в коротком платье, другая — рыжая, с гитарой за спиной. И в центре — он.
Кирилл. В черном свитере с высоким воротником, обтягивающем торс, и темных джинсах. В одной руке — низкий бокал с темным виски, в другой — он легонько обнимал за талию ту самую блондинку. Он что-то говорил, смеясь, его голова была запрокинута назад, обнажая сильную шею. И его взгляд, скользнув по площадке, нашел меня.
Наша встреча длилась всего пару секунд. Его улыбка не исчезла, но в глазах, ярко-зеленых даже в полумраке коридора, вспыхнуло что-то острое, узнающее, почти радостное. Он медленно, нарочито театрально, поднял бокал в мою сторону. Жест был красноречивее любых слов: «За нашу войну. За твой проигрыш. За мой тост, которым я вытер твой торт с лица».
Блондинка что-то спросила его, глядя на меня с любопытством. Он наклонился к ее уху, что-то шепнул. Она засмеялась — высоким, колокольчиковым смехом, который резанул по слуху.
Я резко отвернулась, яростно нажала кнопку лифта. Чувствовала его взгляд на своей спине. Горячий, насмешливый, неотступный.
Лифт пришел. Я зашла внутрь и, прежде чем двери закрылись, услышала его голос, брошенный мне вслед, звонкий и полный победной радости:
— Сладких снов, соседка! Не скучай без нас!
Двери захлопнулись, отрезая взрыв общего смеха. Я прислонилась к стенке лифта, закрыв глаза. Вкус вина был горьким на языке. Он выиграл этот раунд. Блестяще. Унизительно. Но игра, как он сам сказал, только началась.
Спускаясь вниз, я уже строила планы. Завтра. Завтра все изменится. Я найду способ бороться. Цивилизованно, жестоко, неважно. Но я не позволю этому наглому, красивому чудовищу отравлять мою жизнь.
Одно только не давало мне покоя: почему в самые яростные моменты я ловила себя на мысли не о том, как бы его усмирить, а о том, какого цвета у него глаза при дневном свете? И почему воспоминание о капле воды, скатившейся с его ключицы, заставляло мое сердце биться чаще не только от злости?
Война объявлена. И первый ее casualty — мой душевный покой.
***
Тем временем в квартире 180.
Когда дверь лифта закрылась, унося ее — маленькую, взъерошенную, гордую — Кирилл отпустил талию блондинки.
— Ребята, вам пора, — сказал он неожиданно ровным голосом.
— Что? Кирь, да мы только разошлись! — возмутился тот, что похож на спортсмена, Серега.
— У меня дела, — Кирилл отпил виски, его взгляд был отрешенным, он смотрел на закрытые двери лифта. — Серьезные.
Через десять минут квартира опустела. Шум, смех, музыка — все стихло. Он стоял посреди гостиной, прислушиваясь к тишине. Потом подошел к стене, той самой, и приложил к ней ладонь. С той стороны было тихо. Она ушла.
Он улыбнулся. Не той победной, наглой ухмылкой, а какой-то другой, себе самому. «Кремовая тварь». Смелая. Безумная. Бесподобная.
Он прошел в ванную, снова посмотрел в зеркало. Следы торта были смыты, но в памяти осталось ощущение холодного, сладкого удара и ее глаза — полные такой ярости и жизни, что было почти страшно.
Его телефон вибрировал. Сообщение от отца: «Завтра в офисе к 10. Обсудим твои «калифорнийские» идеи по спасению компании. Не опаздывай». Давление. Обязательства. Клетка.
А здесь, за тонкой стенкой из гипсокартона, была война. Настоящая, честная, без подковерных интриг. И противник, который не боялся бросить ему торт в лицо.
Кирилл потянулся к гитаре, стоявшей в углу. Провел пальцами по струнам, извлек тихий, печальный аккорд. Потом отложил ее. Не сегодня. Сегодня он выиграл битву. Но что-то подсказывало ему, что война с кареглазой фурией из квартиры 181 только начинается. И, черт возьми, это было самое интересное, что случилось с ним с момента возвращения в эту заснеженную, тоскливую Москву.
Он взглянул на стену. «Держись, соседка, — мысленно произнес он. — Держись изо всех сил. Мне нужен достойный противник».
И впервые за долгое время он лег спать не с чувством тяжести и тоски, а с легким, почти мальчишеским азартом, предвкушая завтрашний день.
Глава 3
Дневник Анастасии. 26 декабря, 09:00.
Дорогой дневник! Если вчера я была готова его прикопать, то сегодня — асфальтировать и построить над ним автостоянку. Вчерашний вечер у Кате прошел в тумане. Я смеялась над ее шутками, пила вино, но слышала только эхо той дурацкой музыки и его наглый смех: «Сладких снов, соседка!». Как будто он знал, что я сбегаю. Что он выиграл.
Катя, конечно, в курсе моей «войны». Она предложила десяток планов мести: от подсыпания слабительного в дверь (негуманно) до знакомства с «крутым парнем», который «объяснит ему, как шуметь». Последнее прозвучало особенно жалко. Мне не нужен защитник. Мне нужно, чтобы этот ублюдок исчез или научился вести себя как цивилизованный человек. Хотя второе кажется все более фантастическим.
Я вернулась домой под утро. В подъезде пахло сигаретным дымом и дорогим парфюмом — явные следы его вечеринки. На моем коврике лежал смятый бумажный стаканчик. Я пнула его в сторону его двери с таким чувством, будто пинаю его самого. В квартире царила звенящая, подозрительная тишина. Я прислушивалась, стоя в прихожей, как партизан на вражеской территории. Ни музыки, ни шагов, ни того противного смеха. Может, он спит мертвым сном после гулянки? Или, может, уехал с одной из своих длинноногих подружек?
Последняя мысль вызвала необъяснимый приступ раздражения. Не ревности, конечно. Просто… несправедливости. Он устраивает ад, а потом спокойно уезжает развлекаться, а я тут, как дура, хожу по опустошенной квартире и прислушиваюсь к тишине, которую сама же так жаждала.
Я провела утро, пытаясь наверстать упущенное из-за переезда: разбирала последние коробки с книгами, расставляла фотографии в рамки. Но руки не слушались, мысли путались. Я то и дело подходила к стене, разделяющей наши спальни, и прикладывала к ней ладонь, будто пытаясь уловить вибрации, узнать, что там. Молчание было гнетущим. Это была тишина перед бурей, я чувствовала это костями.
И я не ошиблась.
12:05. Первый удар перфоратора прозвучал не как случайный звук. Он был точечным, прицельным. БУМ. Прямо за стеной, где висела моя новая картина с березовой рощей. БУМ. Пауза. БУМ. Это была не работа, это был ритуал. Издевательство.
Я застыла посреди гостиной с полкой в руках. Кровь ударила в виски. «Нет, — прошептала я. — Только не это. Не сегодня».
Я подошла к стене, прижалась к ней лбом. Слышно было не только сверление, но и его насвистывание. Ту же мелодию, что и в первую ночь. Он делал это нарочно. Стопроцентно нарочно. Это была ответная акция на мой уход к подруге. Месть за то, что я не осталась слушать его вечеринку до конца.
БУМ. БУМ. БУМ.
Каждый удар отдавался в моих зубах. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Мне хотелось кричать. Но кричать в пустую квартиру было еще унизительнее. Тогда я вспомнила о своем верном оружии. Чугунная сковорода лежала на кухонном столе, как будто ждала своего часа.
Я взяла ее. Вес успокаивал. Я прошла в спальню, к тому самому месту, откуда доносился звук. Подняла сковороду.
БУМ — со стороны соседа.
БАМ — мой ответный удар сковородой по стене. Звонкий, металлический, удовлетворяющий.
Сверление на секунду затихло. Я почти представила его удивленное лицо. Потом оно возобновилось, но уже с другой интонацией — более яростной, учащенной. Бум-бум-бум-БУМ!
Я отвечала ударом на удар. Мы вели дуэль. Немой диалог агрессии. Это было абсурдно, по-детски, но чертовски эффективно для сброса напряжения. С каждой моей «репликой» я чувствовала, как кипящая внутри лава гнева немного остывает, превращаясь в холодную, целеустремленную злость.
И вот, после очередной паузы с его стороны, раздался не звук дрели, а глухой, ритмичный стук. Тук-тук-тук-ТУК. Потом еще. И еще.
Я прислонила ухо к стене, не веря своим ушам. Это был… мяч. Футбольный или баскетбольный. Он бил им о стену. Ритмично, методично, с чувством. Буд-буд-буд-БАМ. Пауза. Буд-буд-буд-БАМ.
Это было уже за гранью. Это был высший пилотаж соседского троллинга. Я закатила глаза к потолку, и вдруг меня прорвало. Не злость, а истерический смех. Я смеялась, стоя у стены, сжимая в руках сковородку, а в уши били удары мяча. Это было так нелепо, так гротескно, что злиться дальше было бессмысленно. Мой враг был не просто хамом. Он был артистом. Художником по части доведения до белого каления.
Я перестала отвечать. Просто стояла и слушала эту дурацкую, навязчивую дробь. И слушая, ловила себя на странной мысли: сколько же в нем энергии? И куда он ее девает, кроме как на терроризирование меня? Где он работает? Есть ли у него друзья, кроме тех полупьяных приятелей? Что он думает, когда остается один в тишине, которую так яростно нарушает?
Удары мяча продолжались ровно час и сорок три минуты (я засекла). Потом наступила тишина. Окончательная, усталая. Я подумала, что он, наверное, вымотался. Лег на диван. Заснул. И в этот момент сквозь стену донесся новый звук.
Кашель.
Сначала это было простое покашливание. Потом — глубже. Потом — приступ, который не стихал. Звук был влажным, раздирающим, по-настоящему болезненным. В нем не было ни капли наигранности. Это был звук страдающего тела.
Вся моя ярость мгновенно схлынула, уступив место холодной, рациональной тревоге. Это был уже не враг. Это был человек, который, судя по всему, серьезно болен. И он один.
«Служит ему право», — промелькнуло в голове старое, злое. Пусть помучается. Пусть почувствует, каково это — когда твое личное пространство атакует что-то неподконтрольное и болезненное.
Но я не могла. Не потому что я святая. А потому что я знала — если с ним что-то случится, и я ничего не предприму, это останется со мной навсегда. Даже если он подонок. Даже если он заслужил. Кроме того, где-то на задворках сознания шевелилась противная, правдивая мысль: а что, если именно поэтому он такой злой? Что, если он просто несчастен?
Я долго стояла у стены, слушая, как кашель разрывает его изнутри. Потом, с чувством обреченности, пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было бледным, под глазами — синяки от недосыпа. «Ты собираешься идти к нему, — сказала я своему отражению. — К тому, кто тебя ненавидит. К тортику в лицо. Ты идиотка».
Но ноги сами понесли меня на кухню. Я налила в грелку горячей воды, накинула кардиган. Сердце колотилось уже не от злости, а от чего-то другого — от страха, от неловкости, от глупой, неотвязной жалости.
Стук в его дверь прозвучал робко. Я боялась, что он не откроет. И боялась, что откроет.
Щелчок цепочки. Дверь приоткрылась на сантиметр. В щели — его глаз. Один зеленый, воспаленный, с лопнувшим капилляром. Узнав меня, глаз сузился.
— Что? — голос был хриплым, выдохшимся, лишенным всякой привычной дерзости. — Пришла добить? У меня, кстати, нет тортов.
Я проигнорировала выпад. Смотрела на эту щель, за которой скрывалось его страдающее лицо.
— Ты болен.
— Блестящее наблюдение, Шерлок, — он попытался вставить в фразу привычный сарказм, но его перекосило от нового приступа кашля. Он отвернулся, его плечи тряслись. Звук был ужасным.
— Вызывай врача, — сказала я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировала.
— Не надо врача. Само пройдет.
— У тебя температура под сорок, идиот. Ты сейчас свалишься тут один.
Он посмотрел на меня сквозь щель. Его взгляд был мутным, лихорадочным, но в глубине читалась какая-то собачья, гордая упертость. И еще — удивление. Он явно не ожидал, что я постучась.
— Тебе-то что? — просипел он. — Переживаешь за противника? Стратегический ход? Отравить меня, пока я слаб?
Этот вопрос, заданный с искренним недоумением, что-то во мне перевернул. В нем не было злобы. Было лишь непонимание правил этой странной игры.
— Открой дверь, дурак, — сказала я, и голос мой дрогнул.
Цепочка с лязгом упала. Дверь открылась.
Он стоял, прислонившись к косяку, как будто это единственное, что не давало ему рухнуть. На нем были те же темные треники и серая футболка, промокшая на груди, вероятно, от пота. Волосы, обычно такие ухоженные, даже в беспорядке, сейчас были просто грязной, слипшейся массой на лбу. От него исходило тепло, как от печки, и слабый запах пота, лекарств (пахло мятой, как будто он пытался жевать что-то от горла) и чего-то беззащитного, по-детски несвежего.
Я переступила порог, нарушая незримую границу вражды. Его квартира представляла собой поле боя иного рода: на полу — смятые одеяла и подушки с дивана, пустые пачки от таблеток (обычные жаропонижающие), десяток бутылок из-под воды, одна — опрокинутая. На столе — ноутбук, открытый на каком-то черно-белом графике, рядом — очки. Без них я его никогда не видела. Они делали его… умнее. Уязвимее.
Я подошла к нему, преодолевая желание отшатнуться. Не от брезгливости, а от странного трепета. Он был таким большим, таким физически подавляющим в здоровом состоянии. А сейчас — высоким, хрупким тростником, который вот-вот сломается. Я, не спрашивая, приложила тыльную сторону ладони ко его лбу. Кожа была сухой и обжигающей, как раскаленная плита.
— Вот видишь, — сказала я, отдергивая руку, будто обожглась. На самом деле, мне хотелось оставить ладонь там, поделиться прохладой. — Врача. Сейчас же.
— Не буду, — он проскальзил по косяку вниз и уселся прямо на пол в прихожей, обхватив голову руками. — Засну, и все. Само пройдет.
В этом «само пройдет» слышался не страх врача, а какое-то глубинное, хроническое неверие в то, что о нем кто-то может позаботиться. Как будто он давно привык болеть в одиночку и выкарабкиваться сам. Эта мысль кольнула острее, чем вид его беспорядка.
Я вытащила телефон.
— Что делаешь? — он попытался вскочить, но слабость приковала его к полу.
— Вызываю врача. Если будешь сопротивляться, скажу, что ты буйный и с галлюцинациями. И что ты угрожал соседке тортом.
Он не ответил. Просто закрыл глаза, откинул голову на стену и сдался. Пока я говорила с диспетчером, называла адрес и симптомы («высокая температура, сильный кашель, слабость»), он сидел неподвижно. Только губы его были плотно сжаты — то ли от боли, то ли от унижения, что его, Кирилла Орлова, сдали врачу, как какого-то ребенка.
Врача ждали долго. Новогодние вызовы, пробки, метель. Я не ушла. Не могла. Принесла из своей квартиры бесконтактный градусник (он показал 39.8), влажные полотенца, пару бутылок минералки. Я старалась действовать методично, как медсестра, чтобы не думать о нелепости ситуации. Я, Анастасия Соколова, сижу в квартире мужчины, который двенадцать часов назад поднимал тост за мое бегство, и вытираю ему лоб прохладной салфеткой.
Он то проваливался в тяжелый, беспокойный сон, то просыпался и следил за моими перемещениями по квартире молчаливым, горячим взглядом. Без злобы, без насмешки. Просто смотрел, как будто пытался разгадать шараду. Кто я? Почему я здесь? Его молчание было хуже любых оскорблений.
Чтобы занять себя и не сойти с ума от неловкости, я начала наводить минимальный порядок. Собрала пустые бутылки, сложила одеяло, протерла пыль со стола рядом с диваном. Мои движения были осторожными, будто я боялась потревожить не только его, но и хрупкое перемирие, висевшее в воздухе.
— Зачем убираешь? — хрипло спросил он, когда я вытирала стол.
— Чтобы не споткнуться и не разбить твой ноутбук, — отрезала я. — Он же дорогой, наверное.
— Да, — просто сказал он. Потом, после паузы: — Спасибо.
Эти «спасибо», вырванные у него болезнью и слабостью, звучали искренне и оттого были еще более смущающими.
Когда пришел врач — суровый, неразговорчивый мужчина лет пятидесяти — Кирилл уже почти не сопротивлялся. Осмотр, короткие вопросы («Курю? Аллергии?»), укол жаропонижающего и антибиотика. Врач выписал рецепт, бросил на меня оценивающий взгляд.
— Жена? — спросил он, не глядя.
— Соседка, — быстро ответила я.
— Ухаживайте. Антибиотики — строго по часам. Обильное питье. Если завтра температура не начнет падать — «скорая». И никакого алкоголя, понятно? — Он бросил взгляд на пустые бутылки из-под пива в углу.
— Понятно, — хрипло сказал Кирилл.
Врач кивнул и ушел, оставив нас в тишине, теперь уже нагруженной новой ответственностью.
Я взяла рецепт.
— Схожу в аптеку. Ты не умрешь, пока?
— Постараюсь, — он попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Ключи в куртке. Деньги в кошельке на тумбе.
Я нашла его кожаную куртку, висевшую на вешалке. Запах — дорогой кожа, его одеколон, холод — ударил мне в нос. Я сунула руку в карман, нащупала холодный металл ключей и кожаный кошелек. Мне стало странно от этой интимности — рыться в карманах чужой, нет, вражеской куртки. В кошельке, среди кредиток и каких-то визиток, лежала стопка наличных. Я взяла несколько купюр, чувствуя себя вором.