- -
- 100%
- +
24 декабря 2025 года
«Ну, вот и я докатилась до того, чтобы начать вести дневник. Но все же я считаю, что лучше начать делать это на бумажных страницах, а не на физиономии некоторых индивидов. Ведь еще вчера я была нормальной уравновешенной девушкой, а уже сегодня чувствую себя настоящим потрошителем, готовым пойти и расчленить этого, даже язык не поворачивается назвать его человеком… Да, дорогой мой дневник, вот такая у тебя кровожадная хозяйка. А все почему? Чувствую, что очень нужно мне выплеснуть все это из себя, иначе взорвусь…»
Глава 1
23 декабря 2020 года. Где-то над Атлантикой.
Кирилл Орлов прижал лоб к холодному иллюминатору. Внизу, под крылом «Боинга», простиралась бесконечная, колышущаяся мгла облаков, подсвеченная луной. Последние два года его жизни уплотнились в папку с документами в багажном отделении и в ноутбуке под сиденьем. Два года калифорнийского солнца, выжженных холмов, запаха эвкалипта и океанского бриза, врывающегося в открытые окна его лофта в Санта-Монике. Два года бегства.
Он не сбегал. Он уезжал. Развиваться. Перенимать опыт. Строить карьеру. Так он объяснял это отцу по звонку раз в неделю, матери — в еженедельных емейлах с фотографиями. Так он внушал себе, засыпая под непривычный гул большого города, а не под убаюкивающий шепот берез за окном загородного дома.
Но в тишине, вот такой, на высоте десяти тысяч метров, когда даже шум двигателей превращался в белый шум, правда вылезала наружу, холодная и неумолимая. Он бежал. От призраков. От воспоминаний, которые пахли не океаном, а дешевым парфюмом Алины и предательским блеском в глазах лучшего друга, Дмитрия. От ощущения, что все, чем он гордился — статус в университете, начинающийся бизнес, любовь красивой девушки — оказалось карточным домиком, который рухнул от одного неверного дуновения. Он сбежал, оставив отцу разгребать последствия того провального совместного проекта, в который они вложились втроем: он, отец и Дмитрий. Отец вытащил его, как всегда. Но цена была — молчаливое разочарование в глазах человека, который всегда верил, что его сын сильнее.
И вот теперь он летел обратно. Не потому, что исцелился. А потому, что у отца «здоровье пошатнулось». И потому, что фраза «кому я все это оставлю?» прозвучала не как вопрос, а как приговор. Он был единственным сыном. Долг, накрывший его с головой, был гуще и липче самого плотного смога над Лос-Анджелесом.
Самолет тряхнуло в воздушной яме. Кирилл закрыл глаза. За два года он отвык от русской зимы. От этого специфического, пробирающего до мурашек в душе холода, который ждал его за иллюминатором. В Шереметьево было минус пятнадцать. В Санта-Монике сейчас +22, и Найджел из соседнего дома наверняка жарит на гриле стейки, заливая их крафтовым пивом.
«Добро пожаловать домой, Кирилл», — мысленно произнес он с горькой усмешкой.
***
То, что его ждало в Шереметьево, превзошло все его самые пессимистичные ожидания. Мороз ударил в лицо, как пощечина, едва он переступил порог терминала. Воздух был густым, колючим, обжигал легкие. Он судорожно поднял воротник кашемирового пальто — последней импульсивной покупки в Rodeo Drive, которая сейчас казалась смешной и беспомощной. За ним тянулся единственный, но внушительный чемодан — вся его американская жизнь в сжатом виде.
Такси он поймал быстро. Машина пахла старым табаком, дешевым освежителем «Хвоя» и чем-то кислым. Водитель, мужик лет пятидесяти с лицом, словно высеченным из гранита, бросил на него оценивающий взгляд в зеркало.
— Куда?
— «Парк Легенд», на Садовом кольце, — ответил Кирилл, стараясь говорить без акцента, который он мог невольно подхватить.
— О, пафосненько, — фыркнул водитель и резко тронулся с места, подрезая какую-то «Тойоту».
Москва проносилась за окном. Она не изменилась. Или изменилась, но в худшую сторону. Больше рекламы, больше ярких, кричащих билбордов, больше пробок. Серые, заснеженные крыши, грязные сугробы на обочинах, спешащие, озабоченные люди. Гигантские елки на площадях, увешанные мишурой и шарами, выглядели неуместно-театрально, как бутафорские декорации к празднику, в который уже никто не верил.
Он чувствовал, как внутри него нарастает волна тоски. Не ностальгии — нет. А именно тоски. Тоски по простору, по другому ритму, по ощущению, что ты можешь быть кем угодно, а не только сыном своего отца, не только парнем, которого обманули, не только беглецом.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от отца: «Встретим?» Кирилл быстро ответил: «Не надо, сам доеду. Спасибо». Он не мог видеть отца сейчас. Не мог выдержать его взгляда, в котором будет читаться: «Ну что, сдался? Вернулся?».
Через полтора часа, которые показались вечностью, такси свернуло в знакомый, отделанный гранитом въезд в жилой комплекс «Парк Легенд». Отец купил ему эту квартиру на последнем курсе университета. «Инвестиция в будущее, сынок. И чтоб под боком был». Тогда Кирилл был на седьмом небе. Теперь вид этих окон, темных и безжизненных, вызывал лишь тяжесть в груди.
Подъезд был тих и безлюден. Дорогой ремонт, мрамор, зеркала, запах чистоты. Он вздохнул с некоторым облегчением. Здесь, в этой капсуле благополучия, можно было попытаться отгородиться от внешнего мира. Хотя бы на время.
Лифт бесшумно поднял его на восемнадцатый этаж. Двери открылись. И тут его спокойствие было грубо нарушено.
Из квартиры прямо напротив, с номером 182, вылетело нечто. Не человек — комок цвета и движения. Огромный розовый пуховик, шапка с помпоном, гигантский шарф, закрывающий все лицо, кроме глаз, широко раскрытых от испуга. Это существо, не глядя, пронеслось мимо, чуть не сбив его с ног, прошипело что-то нечленораздельное и юркнуло в лифт, створки которого мгновенно сомкнулись, унося этот вихрь вниз.
Кирилл замер, ошеломленный. «Что за…» Он покачал головой. «Весело, однако». Соседи. Он почти забыл, что это такое. В Америке у него были соседи, но их присутствие ограничивалось вежливыми кивками у почтовых ящиков.
Он открыл дверь в свою квартиру, 181. И обалдел.
Чистота. Не просто чистота. Стерильность операционной. Паркет блестел, как зеркало. В воздухе витал едва уловимый запах лимона и свежего белья. Все было расставлено по линеечке. Мать. Конечно. Она не просто «наводила марафет». Она совершила ритуал очищения. Он представил, как она, в своих белых перчатках, с особым рвением вытирала пыль с полок, которые и так не знали пыли. Ее любовь всегда была тотальной. И немного удушающей.
Он собирался вздохнуть с облегчением — наконец-то тишина, покой, можно прийти в себя — как вдруг до его слуха донесся звук.
Сначала приглушенный, далекий. Потом ближе. Нарастающий. Зловещий, методичный.
БУМ-БУМ-БУМ-БУМ. Пауза. БУМ-БУМ-БУМ.
Перфоратор. Он бил точно в такт начавшей пульсировать в висках боли. И бил он явно из-за стены, смежной с его гостиной. Из квартиры 182. Из логова того самого розового комка? Нет, не может быть. Тот выглядел как подросток. Это, должно быть, рабочие.
Ярость, тихая и глухая, подкатила к горлу. Ремонт. В канун Нового года. В восемь вечера. Он сбросил пальто, прошел в гостиную, прислонился лбом к холодной, слегка вибрирующей от ударов стене. Сквозь гул можно было разобрать голос. Мужской. Напевал что-то. Кирилл прислушался. Да не может быть.
«Du hast mich gefragt, und ich hab' nichts gesagt…»
Rammstein. «Du hast». Иронично. До боли иронично. Одна из немногих групп, что он слушал и там, и здесь, связывая два мира. Но сейчас этот хрипловатый, фальшивящий подпевок был похож на насмешку. На саундтрек к его возвращению в ад.
Он продержался час. Час, за который он принял душ, пытаясь смыть с себя дорожную грязь и чувство полной безысходности. Час, за который он открыл холодильник, забитый мамискими яствами, и понял, что не может проглотить ни куска. Час, за который перфоратор, наконец, угомонился.
Наступила тишина. Блаженная, хрупкая. Кирилл повалился на диван в гостиной, закрыл глаза. Может, еще не все потеряно. Может, завтра…
И тогда началось нечто новое.
Сначала несколько неуверенных аккордов. Потом пауза. А потом — настоящая какофония. Кто-то с яростью новичка, не чувствуя ни ритма, ни мелодии, принялся терзать струны акустической гитары. Звук был не просто громким и бездарным. Он был агрессивным. Настойчивым. Он вгрызался в сознание, царапал по нервам, как ножом по стеклу.
Это уже было слишком. Слишком. Кирилл вскочил, шагнул к стене, отделявшей его гостиную от соседской спальни (так, по крайней мере, располагались комнаты в его квартире). Он собрался было стучать, но остановился. Кулак сжался в воздухе. Нет. Он не будет опускаться до криков и стука по стенам. Он не дикарь. Он две недели тут пробудет, максимум — месяц, разберется с делами отца и… И что? Вернется? Вряд ли. Но и воевать с соседом-подростком он не намерен.
Он надел шумоподавляющие наушники, включил в них свою музыку — ту же Rammstein, но в качественной, мощной записи. И попытался заснуть. Глухой, назойливый вой все равно пробивался сквозь барьер. Он лежал и смотрел в темноту, чувствуя, как его идеальный, отлаженный американский мир трещит по швам с первой же минуты на родной земле. Под гитарный вой соседа.
***
В тот же вечер. Квартира 182.
Анастасия Соколова танцевала по только что вымытому паркету в одних носках. Ее волосы, еще влажные после долгого, праздничного душа, были собраны в небрежный пучок. В руках она крутила бокал с безалкогольным сидром. Сегодня был день ее независимости. Официальный.
Сегодня она провела первую ночь в своей собственной квартире. Не в комнате в родительском особняке в Барвихе, не в общежитии, куда она съехала на последнем курсе из принципа, а в своей, выстраданной, вымоленной двушке в самом центре Москвы.
Ремонт длился все лето. Она выложила историю почти каждого этапа: «Выбираем плитку для ванной!», «А вот и паркет уложили!», «Мой будущий вид из окна на закате». Родители, особенно отец, слегка ворчали на «ненужную самостоятельность», но в глубине души, она знала, гордились. Дочь не сидит на шее, дочь строит свою жизнь. Пусть и с их ощутимой помощью.
Все вещи еще не были разобраны, коробки стояли штабелями в прихожей, но спальня и кухня были обустроены идеально. Особенно спальня. Большая кровать с ортопедическим матрасом, туалетный столик с трюмо, и главное — тишина. Гробовая, абсолютная тишина. За стеной, как она знала, жила одинокая пенсионерка Людмила Петровна, которую она видела пару раз — тихая, интеллигентная женщина с сумкой-тележкой. Идеальный сосед.
Настя потянулась, удовлетворенно щелкнув позвоночником. Завтра предстоял первый полноценный рабочий день в отцовской фирме на новой, «взрослой» должности. Не стажер, а младший аналитик. Она немного побаивалась, но больше — предвкушала. Наконец-то она докажет отцу, что может не только тратить его деньги, но и приносить пользу.
Она допила сидр, поставила бокал в пустую пока посудомойку и направилась в спальню. Прошлась рукой по шелковистой поверхности пододеяльника. Ее царство. Ее крепость.
Она легла, выключила свет и уткнулась лицом в подушку. И почти сразу же начала проваливаться в глубокий, заслуженный сон.
Ее разбудил звук. Не резкий, а глухой. Как будто что-то тяжелое упало за стеной. Настя нахмурилась во сне. Потом еще один звук. Шаги. Тяжелые, мужские. Неуверенные, словно кто-то бродил по комнате впотьмах.
Она открыла глаза, прислушалась. Может, показалось? Может, Людмила Петровна что-то уронила?
Тишина. Долгая, напряженная. Настя уже начала снова засыпать, как ее сознание пронзил новый звук.
Несколько неуверенных, дребезжащих аккордов на гитаре. Потом пауза. И… вой. Настоящий, душераздирающий вой, когда кто-то без слуха и совести яростно дергает струны, пытаясь изобразить нечто мощное, а получается лишь визгливая пародия на музыку.
Сердце Насти упало куда-то в пятки. Она села на кровати. Это что такое? Откуда? Звук шел явно из-за стены, смежной с ее изголовьем. От Людмилы Петровны? Нет, не может быть.
Вой продолжался. Назойливый, агрессивный, заполняющий собой все пространство спальни. Настя зажмурилась. «Успокойся, — сказала она себе. — Наверное, у кого-то гости. Сейчас перестанут».
Но «сейчас» не наступало. Прошло пять минут, десять. Гитара не умолкала, а, казалось, лишь набирала обороты. Играющий явно входил во вкус.
Терпение Насти лопнуло. Она встала, подошла к стене и ударила по ней кулаком. Раз. Два. Три.
Музыка на секунду смолкла. Настя затаила дыхание. И тут же гитара завыла с новой силой, как будто в ответ на ее вызов.
В ее груди что-то оборвалось. Холодная, ясная ярость затопила сознание. Так. Хорошо. Если на словах (или на стуке) они не понимают…
Она прошла на кухню, где среди коробок лежала распакованная посуда — подарки от родственников на новоселье. И там, завернутая в пупырчатую пленку, лежала она. Тяжеленная, чугунная сковорода от мамы. «Настоящая хозяйка, дочка, должна иметь хорошую сковородку. На всякий случай». Мамина философия была проста: все в жизни можно пережить с помощью хорошей еды и крепкой посуды. Сегодня сковороде предстояло выполнить свою миссию.
Настя сняла пленку. Сковорода лежала в ее руках увесисто, почти зловеще. Она вернулась в спальню. Вой гитары, казалось, насмехался над ней, над ее тишиной, над ее первым вечером. Она занесла сковороду, как топор, и изо всех сил, со всего размаху, шарахнула ее гладким дном по стене.
Эффект превзошел все ожидания.
Грохот был не просто громким. Он был вселенским. Казалось, содрогнулись не только стены, но и сам фундамент дома. Звон стоял в ушах. В соседней квартире что-то звякнуло и упало. И, о чудо, гитара наконец-то умолкла. Воцарилась оглушительная, звонкая тишина.
Настя стояла, тяжело дыша, все еще сжимая ручку сковороды. И вот тогда из-за стены взорвалось.
— АХ**ЛИ! КТО ТАМ, СУКА, СОВСЕМ ОХ***ЕЛ?! — заревел мужской голос, хриплый от бешенства. Совершенно незнакомый голос. Грубый, низкий, напитанный такой лексикой, что у Насти вскочили мурашки по коже. — ТЫ ЧЕ, СТЕНУ РЕШИЛА РАЗНЕСТИ, ДЕБИЛКА? ИДИОТКА!
Она отшатнулась от стены, как от огня. Это был не подросток. Это был взрослый мужчина. И он был в бешенстве. Но и ее собственная ярость еще не улеглась. Адреналин толкал ее вперед.
— САМ ТЫ ИДИОТ! — крикнула она в стену, удивляясь собственной дерзости. — ТРИ ЧАСА НОЧИ! ИГРАТЬ ВАМ НЕ НАДОЕЛО? УЧИТЕСЬ СНАЧАЛА, БЕЗДАРЬ!
С той стороны что-то грохнуло. Потом тяжелые, быстрые шаги. Через мгновение в ее входную дверь затряслись так, что звонко зазвенел хрустальный леденец, висевший на ручке из суеверия.
Сердце Насти заколотилось, выпрыгивая из груди. Она подкралась к двери, встала на цыпочки и заглянула в глазок.
И обомлела.
На площадке, подбоченясь, дыша паром от ярости, стоял он. Не мальчик. Мужчина. Лет под тридцать. Очень высокий, под метр девяносто, с плечами, которые, казалось, не помещались в дверном проеме. На нем были только черные спортивные штаны и простая серая футболка, натянутая на торс, от которого у любой нормальной девушки перехватило бы дыхание. Рельефный пресс, мощные бицепсы… Он был построен, как боец. Темные, почти черные волосы были растрепаны, будто он только что вскочил с постели. И лицо… Господи, лицо. Оно было… красивым. Даже очень. Если бы не искажала его чистейшая, неподдельная злоба. Резкие, словно вырубленные скульптором скулы. Темные, густые брови, сведенные в одну грозную стрелу. Стиснутые, с тонкой, упрямой складкой губы. И глаза. Даже через искажение глазка она разглядела их цвет — ярко-зеленый, как молодая трава на весеннем солнце. Но сейчас эти глаза пылали таким адским огнем, что Настя невольно отпрянула.
— Открывай, тварь! — он ударил кулаком по двери, и та задрожала, как в лихорадке. — Я тебе щас, бл%дь, объясню, как по стенам бить! У тебя крыша поехала совсем!
— ИДИ ТЫ! — выкрикнула она из-за двери, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя коленки уже подкашивались. — САМ ИДИ И ГИТАРУ СВОЮ ЗАТКНИ! ИНАЧЕ Я В ПОЛИЦИЮ ЗВОНЮ!
— ЗВОНИ! — проревел он, и его голос, казалось, проник сквозь стальную дверь. — Я ИМ ПЕРВЫЙ РАССКАЖУ, КАК ТЫ ЗДЕСЬ КВАРТИРУ РАЗРУШАЕШЬ! ПСИХИЧКА БЕШЕНАЯ!
Перепалка длилась несколько минут. Настя, сама не ожидая от себя, парировала его ругательства, ее слова становились все острее, злее. Ее трясло — и от страха, и от дикой, неконтролируемой ярости. Этот тип казался воплощением всего, что она ненавидела: хамство, неуважение, тупая мужская сила. Он был способен выломать эту дверь. Она это чувствовала.
И вдруг его крики оборвались. Раздался дикий, агрессивный рингтон — отрывок из «Feuer Frei» Rammstein. Он выругался, достал телефон из кармана штанов.
— Да?! — рявкнул он в трубку, отходя от двери. Слушал секунду, лицо его стало еще мрачнее. — Опять? Я же сказал… Ладно. Еду.
Он бросил на ее дверь последний взгляд. Взгляд не просто злой. Взгляд, полный холодного, обетованного мщения. Он не кричал теперь. Он сказал тихо, но так, что каждое слово впилось в дерево и в ее слух:
— Считай, тебе повезло, психованная. Но это не конец. Это приветствие.
Он развернулся и скрылся в своей квартире. Дверь захлопнулась с такой силой, что содрогнулась вся лестничная клетка.
Настя отлипла от двери и медленно, как в замедленной съемке, сползла по ней на пол в прихожей. В руках все еще была сковорода. Она смотрела то на ее гладкое дно, то на крепкую, но такую уязвимую дверь. Первая ночь. Первая битва. И первый враг, который оказался не тихой старушкой, а… этим чудовищем. Красивым, накачанным и абсолютно неадекватным чудовищем.
Она встала, отнесла сковороду на кухню, поставила ее на плиту с таким чувством, будто это трофей. Потом налила себе воды. Руки дрожали. Она сделала несколько глотков, стараясь унять тремор.
Потом ее взгляд упал на красивый, кожаный блокнот на барной стойке — подарок подруги «для гениальных идей и важных мыслей». Она открыла его на первой странице, взяла ручку. Чернила легли на бумагу сами, выплескивая все, что клокотало внутри.
«24 декабря 2020 года. Ну, вот и я докатилась до того, чтобы начать вести дневник. Но все же я считаю, что лучше начать делать это на бумажных страницах, а не на физиономии некоторых индивидов. Ведь еще вчера я была нормальной уравновешенной девушкой, а уже сегодня чувствую себя настоящим потрошителем, готовым пойти и расчленить этого, даже язык не поворачивается назвать его человеком… Да, дорогой мой дневник, вот такая у тебя кровожадная хозяйка. А все почему? Чувствую, что очень нужно мне выплеснуть все это из себя, иначе взорвусь…»
Когда она дописала последнюю точку, наступило странное, пустое спокойствие. Ярость схлынула, оставив после себя лишь холодный осадок и тревогу. Тревогу, которая засела где-то глубоко под ребрами, колючим, незнакомым комом.
Потому что его последние слова висели в тишине ее новой квартиры, отдаваясь эхом в только что обретенных стенах.
«Это не конец. Это приветствие».
И она, к своему ужасу, понимала — он не блефует. Это было лишь начало войны. А она даже не знала имени своего противника.
Глава 2
Дневник Анастасии. 25 декабря, 10:00.
Дорогой дневник! Мой глаз уже дергается на нервной почве. Только десять утра, а я уже готова прикопать этого неандертальца в ближайшей лесополосе. Он закатил вечеринку. Вечером в пятницу! Ну да, у всех праздник, а у меня — личный ад. Но все по порядку. Наша война обретает новые, изощренные формы.
После ночного «приветствия» я пролежала до рассвета, прислушиваясь к тишине за стеной. Она была зловещей. Как затишье перед бурей. Когда за окном занялся серый зимний рассвет, я наконец провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где зеленые глаза преследовали меня сквозь дымку кошмара.
Я проснулась от собственного вздрагивания. В квартире было тихо. Слишком тихо. Я встала, на цыпочках подошла к стене, приложила к ней ладонь. Холодный гипсокартон ничего не рассказал. Может, он ушел? Или выдохся? Не веря в такую удачу, я начала свой день.
Кофе не лез. Мысли путались. Я пыталась заниматься привычными утренними ритуалами: йогой, планированием дня, но каждый скрип пола заставлял меня вздрагивать. Я превращалась в нервную, заведенную зверушку в клетке собственной квартиры. Это было унизительно.
Потом, примерно в полдень, я услышала хлопок соседской двери. Рывком отдернув кухонную занавеску, я успела увидеть его. Он выходил из подъезда, закутанный в длинную черную дубленку, которая сидела на нем с небрежной, дорогой элегантностью. На голове — темная шапка-бини. Он что-то сказал швейцару, и тот, подобострастно улыбаясь, кивнул. «Деньгами, что ли, взял?» — ядовито подумала я. Он сел в припаркованный у парадного темный Mercedes G-класса, и через мгновение мощный автомобиль бесшумно тронулся с места, растворившись в потоке машин на заснеженной улице.
Облегчение, хлынувшее на меня, было сладким и предательским. Враг отступил. Но он не был побежден. Я чувствовала это каждой клеточкой. Эта передышка была не милостью, а тактической паузой.
Весь день я провела в странном состоянии подвешенности. Разбирала коробки с книгами, расставляла их на полках, но мысли постоянно улетали за стену. Кто он? Почему живет один? Почему такой… взрывной? И почему, черт возьми, я до сих пор помню каждую деталь его лица, каждую каплю воды на его груди? Я злилась на себя за эту навязчивую картинку. Злилась на него — за то, что ворвался в мою жизнь не просто как шумный сосед, а как персонаж, не вписывающийся ни в какие рамки.
К вечеру злость перебродила в нечто иное. В желание доказать. Не ему — себе. Что я не трусливая «истеричка», а взрослая женщина, способная решить конфликт цивилизованно. Идея пришла сама собой — тортик. Мирная инициатива. Я представляла, как мы спокойно беседуем за чашкой чая, я излагаю разумные аргументы о режиме тишины, он, немного смущенный, соглашается. Идиллическая картинка.
Дура. Наивная, розовощекая дура.
Кондитерская на первом этаже нашего же комплекса пахла ванилью и грехом. Я выбрала «Наполеон» — классику, не вызывающую подозрений. Девушка за прилавком упаковала его в изящную коробку с шелковой лентой. «Для важного человека?» — лукаво спросила она. «Для соседа», — буркнула я, чувствуя, как краснею.
И вот, с этим орудием дипломатии в руках, я стояла у его двери. Сердце колотилось так, будто я собиралась не на переговоры, а на подвиг. Я глубоко вдохнула, представила себе его злое, небритое лицо, и… нажала на звонок.
Тишина в ответ была громче любого звука.
Я нажала еще раз, короче. Ничего.
Третья попытка была уже от отчаяния. Я прижала палец к кнопке и не отпускала. Пронзительная, навязчивая, унизительная трель оглушала всю лестничную клетку. В этот момент я уже не хотела мира. Я хотела его выманить. Хотела увидеть, как он, сонный и злой, появится на пороге. Хотела доказать, что я не боюсь.
Дверь распахнулась настолько резко, что от воздушной волны качнулась моя челка.
И он появился.
Не сонный. Не в мятом халате. Он был мокрый. С только что вымытой головы стекала вода, и он стоял в одном белом банном полотенце, низко обернутом вокруг бедер. Его кожа, загорелая даже зимой, блестела под светом люстры в прихожей. Мускулатура плеч, груди, пресса была не качковской, а естественной, мощной, как у пловца или альпиниста. По левой стороне груди тянулась цепочка с небольшим серебристым кулоном в виде абстрактного знака. Вода стекала по этим рельефам, и мой мозг, воспитанный на приличных романах и строгом отце, на секунду отключился, захлестнутый чисто животным впечатлением. Он был… нереальным. Как иллюстрация из запретного журнала, сошедшая со страницы, чтобы терроризировать меня.
Мне потребовалось усилие, чтобы оторвать взгляд от его торса. Лицо. Оно было еще опаснее. Влажные, темные ресницы оттеняли зеленые глаза — сейчас они были не адски-пылающими, как ночью, а спокойными, изучающими, с легкой насмешкой в глубине. Он оценил меня медленным, всевидящим взглядом: мои взъерошенные от нервов волосы, широко раскрытые глаза, офисную блузку, которую я так и не успела сменить, юбку-карандаш, каблуки. Его взгляд был таким откровенным, таким мужским, что у меня по спине побежали мурашки — от ярости и от чего-то еще, стыдного и горячего.