Инквизитор мне не пара

Тишина, воцарившаяся в стенах Академии после исхода, была не просто отсутствием звука. Она была живой, пульсирующей, зловредной субстанцией, которая давила на виски свинцовой плитой, заползала в лёгкие ледяными иглами, намертво впивалась в сердце и, казалось, высасывала из воздуха само время. Оллиана стояла посреди пустого, зияющего учебного зала «Зерцало Реальности», где ещё месяц назад — хотя это «ещё» ощущалось как целая эпоха — гремел смех, звенели сотни голосов, споривших о тонкостях запутывающих заклинаний и парадоксах временных петель, и густо пахло пылью древних фолиантов, порошком искажённой реальности для практикумов и тёплым, душистым печеньем с корицей, которое Алина, тогда ещё просто земная гостья, а не истинная пара ректора, приносила в особенно хмурые дни.

Теперь же здесь пахло пылью, забвением и тоской. Воздух стоял неподвижный, мёртвый, и даже частицы пыцы, плясавшие в редких лучах зимнего солнца, пробивавшихся сквозь высокие витражные окна, казались пеплом чего-то невозвратимого.

Она медленно провела ладонью по безупречно гладкой, холодной поверхности черного обсидианового стола их команды. На этом столе, испещрённом мелкими, оставшимися навсегда царапинами от неаккуратных манипуляций, их группа — она, безрассудный Олиз, гениальный Астрильд и верный Брант — однажды, в припадке ночного вдохновения и голода, вывела авантюрную формулу спонтанной трансмутации обычной воды в яблочный сидр. Эксперимент удался с поправкой на взрыв, окрасивший потолок в золотистый цвет, и лёгкое опьянение на следующей лекции по этике магии. Пятно от того зелья всё ещё виднелось у края столешницы, тёмно-янтарное, въевшееся в камень, безнадёжное и насмешливое, как зеркало её нынешнего положения. Она прижала кончики пальцев к этому пятну, словно надеясь через него, через эту застывшую каплю прошлого, дотронуться до того вечера, до их смеха, до ощущения, что мир лежит у их ног и готов подчиниться любой, самой безумной их идее.

«Почему именно я?»

Этот вопрос бился в её висках с навязчивой, неумолимой силой заклинания-паразита, которое, однажды проникнув в сознание, уже не выпускает. Он звучал в такт её шагам по пустым коридорам, отдавался эхом в тишине столовой, шептался на ухо, когда она пыталась заснуть. Почему ректор Аранер Волдмуд, этот чешуйчатый, непроницаемый деспот с глазами расплавленного золота и душой, выкованной, казалось, из ледяной стали, отправил её друзей в неизвестность, в разверзшуюся бездну между мирами, а её, Оллиану, оставил здесь — в этом роскошном, безупречном каменном саркофаге воспоминаний? Чтобы мучить? Чтобы наблюдать, как она сходит с ума? Или в этом был свой, извращённый, драконий смысл, недоступный её человеческому пониманию?

Гнев, старый знакомый, почти уютный в своей простоте и ярости, поднялся из самых глубин её существа, разливаясь по венам жгучим, раскалённым эликсиром. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели, и острые, коротко подстриженные ногти впились в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы. Но это был не просто гнев. Это была ярость. Та самая, первородная, что клокотала в роду её матери-дракона, та самая, что заставляла драконье сердце, обычно спящее глубоко в её человеческой груди, биться с дикой, первобытной частотой, наполняя кончики пальцев опасным покалыванием необузданной, первозданной магии. От этого в горле пересыхало, а в ушах начинал звучать далёкий, но ясный рёв.

— Волдмуд, — прошипела она в гробовую тишину зала, и слово, сорвавшееся с её губ, отозвалось холодным, насмешливым эхом, помчавшимся по мраморным колоннам к самому потолку, расписанному фресками о торжестве разума над стихией. — Ты получишь по заслугам. Я вырву у тебя правду когтями, если понадобится. Я обещаю.

Но прежде чем мстить, нужно было спасать. Друзья. Каждый прожитый без них день ощущался не как отрезок времени, а как маленькая, изощрённая смерть. Каждое утро она просыпалась с ледяным, тяжёлым комом в груди и острым лезвием немого страха в горле: а живы ли они? Целы ли? Не попали ли в один из тех адских миров, о которых рассказывали страшные истории на ночь, — где магия была смертельным ядом, а небо вечно разорвано молниями вечной войны? Олиз с его беспечной, заразительной улыбкой и вечной, неистребимой тягой к приключениям, которые всегда оборачивались разрушением ровно половины лабораторного оборудования. Астрильд, тихий, сосредоточенный мудрец, способный часами, с горящими глазами, объяснять теорию пространственных складок, рисуя формулы прямо в воздухе. Брант, верный, сильный, непоколебимый, её щит в любой потасовке и её тихая гавань в бурях академической жизни… Они были её семьёй, её кланом, её стаей, когда родная семья рассыпалась в прах. Они заменяли всё.

Их исчезновение было не ошибкой, не трагической случайностью. Оно было актом изощрённой, хладнокровной жестокости. Они не пропали в бою с тёмными силами, не стали жертвами провалившегося рискованного эксперимента. Они исчезли в момент своего наивысшего, оглушительного триумфа. Именно они, вопреки воле самого Волдмуда, сломав множество запретов и едва не поплатившись жизнями, нашли способ вернуть ему, древнему дракону-отшельнику, его «истинную пару», Алину, потерянную между мирами. Они сделали его счастливым. Против его собственной, ожесточённой воли. И он, вместо благодарности, вместо наград, устроил им такую месть, которая была достойна лишь самых мрачных легенд о драконьей злопамятности.

Оллиана отвернулась от стола и прошла к огромному, арочному окну, целиком охваченному причудливыми, морозными узорами. За ним, как за матовым стеклом, простирались замёрзшие, безжизненные сады Академии, а дальше, уходя в белую пелену снежной дымки, сизые, вечные горы Алиады. Где-то там, за пределами видимости, за границами этого знакомого, ставшего вдруг враждебным мира, были они. Может, в одном мире, а может, раскиданные по разным вселенным, как семена, развеянные ураганом.

— Я найду вас, — прошептала она, прижав горячий лоб к ледяному, обжигающему стеклу. Слово запотело, оставив мокрый след. — Что бы мне для этого ни пришлось стать. Что бы ни пришлось сломать. Что бы это ни стоило.

Последний месяц превратился для неё в бесконечный, изматывающий до самого дна души ритуал отчаяния. День за днём, шаг за шагом в пустоту.

День первый… Она, едва придя в себя после шока, рванула в Нижние Архивы, к Древнему Оракулу — гигантскому сферическому кристаллу из чистой астральной пыли, который, по легенде, хранил слабые отголоски всех значимых магических событий, случившихся под солнцем Алиады и за её пределами. Обычно его поверхность мерцала мягким, переливчатым светом, в котором угадывались силуэты и символы. Теперь она была чёрной и глухой, как ночь в безвоздушном пространстве, как глазница черепа. Как будто кто-то накрыл Оракул бархатным, непроницаемым саваном. Оллиана потратила часы, а затем и дни, пытаясь пробиться сквозь эту немыслимую блокировку, вливая в холодный кристалл потоки своей собственной силы, шепча заклинания прозрения, пока у неё не пошла носом тёмная, густая кровь, а перед глазами не поплыли чёрные, зловещие пятна, грозящие потерей сознания. Кристалл остался немым и бесчувственным. Будто её друзей никогда и не было.

День пятый… Поисковые и связующие заклинания. Она украдкой пробралась в ритуальный зал и разложила на полу, в центре защитного круга, личные вещи друзей: одну потрёпанную кожаную перчатку Олиза, пахнущую дымом и ветром; потёртую шёлковую закладку Астрильда с вышитой формулой; простой, но крепкий стальной браслет Бранта, помятый в стычках. Зажгла свечи из воска лунных пчёл, пропела древние, гортанные слова заклинания «Связывающей Нити», которое должно было потянуться через миры к своим хозяевам. Магия взвилась вихрем, свечи погасли разом, с треском, а от вещей пахнуло гарью и озоном. Заклинание упёрлось в непробиваемую, невидимую стену и отрикошетило обратно, едва не подпалив ей волосы и оставив головную боль на три дня. Нити порвались, так и не найдя опоры.

День двенадцатый… Отчаявшись в искусственных методах, она пошла к источникам. На Алиаде их было четыре — древнейшие места силы, точки, где реальность была тонкой, как паутина, и где можно было услышать шёпот самого мироздания. У Источника Шёпота, где хрустальные воды пели на забытых, божественных языках, она провела три ледяные ночи подряд, сидя на мшистом камне и вслушиваясь. Воды пели о вечной любви, о горькой потере, о старых, кровавых войнах и о рождении звёзд, но ни один шёпот, ни один звук не произнёс имён Олиза, Астрильда, Бранта. Как будто их не просто спрятали, а стёрли из самой ткани бытия, из песен воды и ветра. Это осознание было страшнее любой физической пытки.

День двадцатый… Отчаяние, тихое и липкое, начало подтачивать её изнутри, как ядовитая ржавчина. Разум, измученный бессонницей и бесплодными поисками, начал подыгрывать. Она стала видеть их в толпе на оживлённых улицах столицы Алиады — мельком, краем глаза: знакомый поворот головы Олиза, сутулые плечи Астрильда, широкую спину Бранта. Оборачивалась, сердце колотясь, как птица в клетке, — но в толпе были лишь чужие, безразличные лица. Однажды, проходя мимо Поющего Фонтана на главной площади, ей почудился их общий, раскатистый смех, вплетённый в шум воды. Она застыла, кровь стуча в висках, пока холодный разум не прошептал жёстко и ясно: это просто игра воды, ветра и твоего собственного, сломанного надеждой сознания.

А ещё был его взгляд. Волдмуда.

Он не преследовал её открыто. Нет, это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Он просто был. Появлялся, как тень, в дальнем конце коридора именно в тот момент, когда она, уставшая до немоты, брела в свою одинокую комнату. Сидел в самом дальнем, тёмном углу библиотеки, когда она, лихорадочная, с трясущимися руками, листала очередной пыльный фолиант о межпространственных порталах нестабильного типа. И всегда — с той самой, едва уловимой, ледяной ухмылкой в уголках тонких, жестких губ. Взгляд его янтарных, вертикально-зрачковых глаз был тяжёлым, физически ощутимым, оценивающим каждый её шаг, каждую морщинку отчаяния на её лице, и полным какого-то мерзкого, самодовольного знания. Он словно наблюдал за мухой, отчаянно бьющейся о толстое, невидимое стекло лабиринта, и заранее, с холодным удовольствием, знал, что та никогда не найдёт выход, лишь истощит себя до смерти.

— Нашли что-нибудь, мисс Ангмар? — спросил он её однажды, словно случайно столкнувшись у тяжёлых дубовых дверей в субтропическую оранжерею. Его голос был низким, бархатисто-сипловатым, с тембром, который всегда заставлял даже самых дерзких студентов внутренне съёживаться, вспоминая о древней, хищной природе говорящего.

— Что вы с ними сделали? — выпалила она, не в силах более сдерживать клокочущий внутри гнев. Ярость вскипела, затмив всякую осторожность, всякий страх. — Где они?!

— Каждому своё, мисс Ангмар, — ответил он, не моргнув, и в глубине его золотых глаз вспыхнула и тут же погасла искра чего-то дикого, первозданного, нечеловеческого. Не злобы даже. Скорее азарта. Как у кошки, наблюдающей за мышиной вознёй. — Вы же, как одна из лучших учениц, должны верить в высшую справедливость мироустройства?

— Это не справедливость! Это подлая, драконья месть! — прошипела она, чувствуя, как от злости у неё дрожат руки.

— Месть, — он задумчиво, смакуя, повторил слово, будто пробуя на вкус редкое вино. — Интересная, очень человеческая интерпретация. А я думал, что всего лишь… направил пылкие молодые умы на их истинный, верный путь. Путь, достойный их талантов.

И он развернулся и ушёл, его длинный, тёмный плащ скользнул по каменному полу без единого звука, оставив её стоять одной, дрожащей от бессильной ярости и леденящего ужаса. Верный путь? В какую адскую, безысходную бездну он их направил?

В последнюю неделю, когда чаша терпения и разума была переполнена, она дошла до крайности, до той черты, за которую не советовали заглядывать даже в самых рискованных учебниках. Она вспомнила старый, полузапретный, прокопчённый фолиант о «Кровных Узорах» — методе поиска через узы, скреплённые не родством, но силой общего духа, общей судьбы. У них не было общей крови, но была связь, которую в древности считали крепче братской. Ритуал требовал капли её крови и предмета, являвшегося символом их союза. Она использовала их общий талисман — четыре небольших кристалла-проводника, связанных вместе серебряной нитью, которые они зарядили общей силой в день своего первого совместного триумфа.

Ночью, в заброшенной астрономической обсерватории на самой высокой башне Академии, под холодным, безжалостным светом тройной луны Алиады, она провела ритуал. Воздух звенел от напряжения. Кровь, тёмная и густая, капнула из её разрезанной ладони прямо на центр связанных кристаллов. Магия взвилась вокруг неё багровым, пульсирующим столбом искажённого света, воздух затрещал, и… талисман с тихим, жалобным, словно детским всхлипом, треснул. Не громко. Но этот звук отозвался в её костях. Четыре кристалла рассыпались на мелкие, мёртвые, потускневшие осколки, серебряная нить почернела и истлела в одно мгновение.

Оллиана рухнула на колени прямо среди этих осколков, не в силах даже кричать. Её трясло, содрогания вырывались наружу беззвучными, сухими рыданиями, от которых болело всё внутри. Силы, физические и магические, покидали её, как вода из разбитого кувшина. Надежда, последний огонёк, который она так яростно оберегала, таяла с каждым ударом сердца, как лёдник под лучами чужого, безжалостного солнца.

Именно тогда, в самой густой, беспросветной тьме её отчаяния, её и нашла Алина. Не Волдмуд, а его «истинная пара» — та самая хрупкая на вид девушка с далёкой, немагической Земли, в чьих тёплых карих глазах теперь, после трансформации, горел тот же неугасимый, древний драконий огонь, что и у её избранника. Она принесла не приказы и не насмешки, а простой глиняный кувшин с обжигающе горячим травяным чаем и тихое, молчаливое сочувствие, которое было куда ценнее любых слов.

— Он никогда не скажет тебе прямо, — мягко, но твёрдо произнесла Алина, глядя, как Оллиана бесцельно водит окровавленным пальцем по слою пыли на каменном полу. — Он запер это знание не на замок, а на семь магических и психологических печатей, и ключ выбросил в межпространственную бурю. Но… существуют другие пути. Не здесь. Не в стенах Академии.

— Где? — голос Оллианы звучал хрипло, сломано, как у больной, подбитой птицы, которая уже не надеется взлететь.

— Есть одно место, — Алина сделала паузу, как бы взвешивая риски. — Нейтральная территория. Перекрёсток. Там, где сходятся тенистые тропы многих миров, где информация — такая же валюта, как золото или магические артефакты. Где её можно купить, выменять или… выцарапать из кого-то с помощью нужного давления. Бар «Табльдот». Но попасть туда… это не экскурсия, Оллиана. Это прыжок в омут с головой.

Оллиана медленно подняла на неё глаза. В этих глазах, запавших от бессонницы и полных боли, снова, словно из-под пепла, вспыхнула искра. Ещё не надежда. Но яростная, неистовая решимость. Та самая, что двигала горами и заставляла драконов бояться.

— Я пройду. Через что угодно. Я продам душу, если понадобится.

Алина улыбнулась, и в её улыбке было что-то бесконечно грустное, усталое и понимающее, как будто она видела этот путь до самого конца.

— Я знаю. Поэтому я дам тебе направление. И… я поговорю с Дарьей. Огненный Цветок знает о нестабильных порталах и боковых тропах между мирами больше, чем вся твоя кафедра теопортации. А ещё… — она замолчала, вглядываясь в лицо Оллианы, словно пытаясь что-то прочесть. — Будь осторожна, Оллиана. В таких местах, куда ты стремишься, иногда случается парадокс: то, что мы ищем самым отчаянным образом, находит нас первым. И часто принимает облик, которого мы меньше всего ждём. И от которого нам труднее всего защититься.

Тогда, с разумом, затуманенным горем и яростью, Оллиана не поняла, не разгадала этот намёк. Её мысли были заняты только схемой, картой, которую она уже начала рисовать в своём воображении: Академия Волдмуда — нелегальный, нестабильный портал — нейтральная территория — бар «Табльдот» — информация о друзьях — их спасение. Чёткий, ясный, как лезвие, путь. Линейный. Понятный.

Она и представить не могла, что самый сложный, самый опасный и самый важный маршрут на этой карте будет пролегать не через чужие, экзотические миры, а через тернистую, выжженную землю её собственного сердца. И что первым, кого она встретит на этом крестном пути, окажется не старый, мудрый проводник и не волшебный ключ, а высокий, угрюмый, весь из шрамов и молчания мужчина с глазами цвета надвигающейся грозы, который ненавидел всё, чем она была — дракона, мага, наследницу падшего рода, — но чей тяжёлый, аналитический взгляд будет обжигать её кожу жарче забытого солнца, а тишина между ними будет звонче любого признания.

Но всё это, все эти испытания, страхи и открытия, будет завтра. А сегодня, в этой гробовой тишине Академии, оставались лишь всепоглощающий гнев, леденящее душу одиночество и тихий, предательский хруст осколков под коленями — звук последней надежды, разбившейся вдребезги. Звук, который она, стиснув зубы и ощущая, как дракон внутри поднимает голову, поклялась заставить умолкнуть. Навсегда. Ценой всего.

Глава 2

Тронный зал замка Четырёх Владык, как всегда, поражал воображение даже в состоянии полной душевной опустошённости, на грани которого балансировала Оллиана. Он не просто ослеплял — он подавлял, утверждая абсолютную власть и древность рода, правившего здесь. Солнечные лучи, низкие и зимне-острые, преломляясь через гигантские витражи с изображениями драконов в полёте, фениксов, восстающих из пепла, и левиафанов, бороздящих хрустальные моря, рассыпались по отполированному до зеркального блеска мраморному полу живой, дышащей мозаикой из разноцветных бликов. Казалось, по залу медленно плывут призрачные, переливающиеся тени мифических существ. Воздух был прохладен и напоён сложным, многослойным ароматом — смесь горьковатого ладана, пыли с древних, кожаных переплётов фолиантов в нишах, воска от тысяч свечей и чего-то неуловимого, сладковато-пряного, жгучего, что было личной, неповторимой подписью самой Дарьи, Огненного Цветка, словно её аура вплелась в саму атмосферу замка.

Оллиана ждала. Часы, проведённые в каменном, аскетичном преддверии под недружелюпными взглядами стражей в латах, инкрустированных рунами, тянулись с вязкостью холодной смолы. Каждый отдалённый звук шагов по ковровой дорожке за массивными резными дверьми из чёрного дерева и слоновой кости заставлял её сердце совершать болезненный скачок: он? Ректор Волдмуд, пришедший сорвать её попытку? Нет, снова просто очередной стражник или молчаливый придворный в парчовом одеянии. Нервы были натянуты до предела, до тонкой, звенящей струны, готовой лопнуть. Внутри, за закрытыми глазами, она лихорадочно перебирала арсенал магических и дипломатических средств: все заклинания проницательности и защиты, все возможные аргументы, от логических до эмоциональных, все унизительные мольбы, на которые она была готова пойти, чтобы вырвать крупицу правды.

Когда двери наконец распахнулись беззвучно, повинуясь невидимой силе, и её впустили внутрь, всё подавляющее величие зала на неё не подействовало. Она была слепа к сиянию золота и самоцветов, глуха к торжественной тишине. Она видела только одну точку во всём этом пространстве: женщину, восседающую на троне, высеченном из единой глыбы тёмного янтаря, внутри которого пульсировали застывшие языки пламени. Дарья. Не королева в этот момент, не Владычица Огня, а та, кто знала Аранера Волдмуда в ту эпоху, о которой не писали в учебниках. До того, как он стал её ректором, до того, как надел маску циничного затворника, до того, как обрёл и вновь потерял свою «истинную пару». Та, кто, возможно, держала в своих изящных, но способных испепелить руках невидимые нити этой изощрённой, драконьей мести.

— Оллиана, — голос Дарьи прозвучал в тишине зала. Он был тёплым, как осеннее солнце, но в его глубине отдавалась заметная усталость, словно она уже за тысячу шагов видела эту встречу и знала каждый её поворот. Она неторопливо отложила в сторону развёрнутый свиток с географическими картами, испещрёнными движущимися значками, и жестом, полным неформальной простоты, пригласила подойти ближе. Её платье, сотканное, казалось, из самого закатного пламени и ночного бархата, мягко струилось по ступеням трона, шелестя таинственным шёпотом. — Ты снова здесь. Целый месяц уже прошёл с нашего последнего разговора.

— Месяц тишины, Ваше Величество, — Оллиана опустилась в почтительный, но неглубокий реверанс, демонстрирующий уважение, но не покорность. Церемонии и этикет были сейчас последним, о чём она могла думать. — Месяц, каждый день которого начинается и заканчивается одной мыслью: живы ли мои друзья. Вы говорили тогда, что они «в безопасности». Но «безопасность» — это не «благополучие». Это не «спокойствие». Они могут быть в ледяном плену, в кромешном страхе, в мире, где само их существование — мука… — голос её дрогнул, предательски сдавшись, и она с силой, до боли, сглотнула подступивший к горлу горячий, солёный ком. — Вы знаете правду. Я чувствую это. Я уверена.

Дарья вздохнула, и это был не театральный вздох, а тяжёлый, из груди. В её зелёных, как молодая листва после дождя, глазах, обычно полных живого, озорного огня и насмешливого интеллекта, мелькнула сложная гамма чувств: искреннее сострадание, знакомая досада и что-то ещё, более острое — нетерпение? Нетерпение к слепой настойчивости юности?

— Оллиана, я поклялась, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала сталь, холодная и неоспоримая. — Клятва, данная на драконьем огне, перед свидетелями из плоти и духа — не пустые слова для галочки. Особенно когда её требует дракон, чьё терпение, пределы и саму природу ты и твои друзья испытывали с таким упорством, как… Ну, как неразумные, но любопытные дети тычут палкой в бок спящего вулкана, чтобы посмотреть, что будет.

— Мы хотели помочь! — вырвалось у Оллианы против её воли, и она тут же внутренне сжалась, проклиная свою вспышку. Они ходили по этому кругу уже в прошлый раз. — Он был несчастен! Одинок до самого корня! Мы нашли способ, древний, рискованный, но рабочий, вернуть ему его пару, его Алину! Разве это не добро? Разве счастье не стоит небольшого… вторжения в его волю?

— Это было именно что вторжение, — мягко, но с ледяной, режущей неумолимостью поправила Дарья. — Одушевлённое самыми благими намерениями, да. Но вы решили за него. За дракона, чей возраст и мудрость (да, даже в его чёрствости) в сотни раз превышают ваши. Судьбу, Оллиана, нельзя вручить человеку, как подобранную на дороге блестящую монету. Её нужно позволить ему найти самому. Пройти свой путь к ней. Или позволить ей найти его, когда время придёт. Вы же подменили путь подменой. И теперь пожинаете плоды.

Оллиана замолчала, до крови впиваясь ногтями в ладони. Эта высокопарная философия судьбы и выбора была ей не по зубам, не по её растревоженному, израненному сердцу. Судьба, выбор… Её друзья пропали. Вот и вся судьба. Вот и весь выбор, который был сделан за них.

— Я не прошу вас нарушить клятву, — сказала она, насильственно меняя тактику, заставляя свой голос стать тише, ровнее, но вложив в него всю сталь своей воли. — Я прошу лишь… направление. Намёк. Подсказку, которую не сочтётся прямой помощью. Он отправил их куда-то. Значит, существует способ оттуда их вернуть или хотя бы установить контакт. Магия тех волхвиц, что проводили обряд изгнания… Она должна была оставить след? Портал? Энергетический отпечаток? Хоть что-нибудь!

Дарья долго, изучающе смотрела на неё, будто взвешивая не только её слова, но и саму её душу на незримых весах. Молчание затянулось, нарушаемое лишь тихим, убаюкивающим потрескиванием вечного пламени в гигантских серебряных жаровнях по бокам трона.

— Волхвицы Тумана, — наконец произнесла королева, растягивая слова, — существа весьма… своенравные. Древние, как само движение миров. Они не любят, когда их ищут назойливо. Их магия — это магия намёков, снов, знаков и неслучайных случайностей. Найти их напрямую, выследить, как зверя, почти невозможно. Даже для таких как я. Или для Аранера, со всей его мощью и знаниями.

Сердце Оллианы сделало болезненный кульбит и упало куда-то в ледяную пустоту. Ещё один тупик. Ещё одна непроходимая стена.

— Но, — продолжила Дарья, сделав паузу для эффекта, и в её зелёных глазах вспыхнул тот самый знакомый, опасный огонёк азарта и знания, который так пугал и притягивал придворных. — Они далеко не единственные, кто умеет ходить по потаённым тропам между мирами. И уж точно не единственные, кто собирает… информацию. Разную информацию. — Оллиана замерла, не дыша, боясь спугнуть хрупкую, только что возникшую надежду. — Есть одно место. Нейтральная территория в самом буквальном смысле — точка, не принадлежащая ни одному из известных миров, но связанная со многими. Некий перекрёсток. Таверна… или, скорее, бар под названием «Табльдот». Владелец — персонаж колоритный, и его нейтралитет стоит дороже, чем вся сокровищница этого замка. Там можно узнать очень, очень многое, если суметь задать правильный вопрос. И быть готовым правильно за него заплатить. Не всегда золотом.