Из грязи в князи. Принцесса по контракту

Королевский дворец. За два часа до полуночи.

Нянька Агата уже тридцать лет служила королевской семье. Она вынянчила самого короля, когда тот был ещё крикливым младенцем, потом его сестру, а теперь вот дождалась и маленькую принцессу. Агата знала о дворце всё: какие половицы скрипят громче других, в каком углу кухни лучше всего прячут пирожки, и что звёзды этой осенью горят особенно ярко — к переменам.

— К добру ли? — пробормотала она, выглядывая в окно детской.

Луна висела над башнями огромная, жёлтая, как спелая тыква. Её свет заливал детскую серебром, отражался в хрустальных подвесках люстры и путался в кружевных занавесках.

За её спиной в колыбели заворочалась принцесса. Агата тут же обернулась, забыв о звёздах.

— Тсс, маленькая, — прошептала она, поправляя одеяльце. — Спи, моя хорошая.

Девочка смотрела на неё сонными глазами — огромными, синими, как васильки. На левом плече, выглядывавшем из-под кружевной рубашечки, розовело родимое пятно в виде лилии. Агата перекрестилась, глядя на него. Божья отметина, знак древнего рода. Говорили, что все короли этого дома рождались с таким знаком и что он приносит удачу.

— Удача нам не помешает, — вздохнула женщина, укладывая девочку поудобнее.

Сегодняшний день выдался тяжёлым. Утром приезжали послы из соседнего королевства, и весь дворец стоял на ушах. Король принимал гостей в тронном зале, королева мучилась мигренью, а маленькую принцессу таскали на смотрины три раза. Бедный ребёнок устал так, что заснул прямо во время обеда, уткнувшись носом в кашу.

— Спи, рыбонька, — пропела Агата тихонько колыбельную, ту самую, что пела ещё королю. — Баю-баюшки-баю...

Девочка зевнула, смешно сморщив носик, и закрыла глаза. Её маленький кулачок разжался, выпуская край одеяла, и безвольно упал на подушку.

Агата посидела рядом ещё немного, глядя, как вздымается и опускается детская грудка. Потом поднялась, тяжело опираясь на поясницу, и доковыляла до своего кресла у камина. Ноги гудели после целого дня на ногах. Хорошо бы сейчас горячего чаю с мятой, но будить служанок среди ночи не хотелось.

Дрова в камине весело потрескивали, выплёвывая искры в чёрное жерло трубы. Агата подложила ещё одно полено, прикрыла глаза... И сама не заметила, как провалилась в сон.

Ей снился странный сон. Будто она снова молодая, бежит по зелёному лугу за своим женихом, а тот оборачивается и машет ей рукой. Но чем ближе она подбегает, тем темнее становится небо, тем сильнее ветер, и жених вдруг превращается в чёрную тень, которая тянет к ней руки...

Агата вздрогнула во сне и плотнее закуталась в шаль. Ей стало холодно. Очень холодно, хотя камин всё ещё горел.

Тьма в углу детской сгустилась настолько, что стала почти осязаемой. Она не вползала — она просто проявлялась, вытекая из щелей между камнями, из теней от мебели, из самой ночи за окном.

Человек в чёрном плаще с капюшоном стоял неподвижно, словно статуя, и смотрел на спящую няньку. Он ждал ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: женщина видит десятый сон и не проснётся.

Тогда он двинулся к колыбели.

Он не касался пола. Точнее, касался, но его шаги были тише падения пылинок. Тьма послушно расступалась перед ним и смыкалась за спиной, не оставляя следов. Он был тенью среди теней, кошмаром, принявшим человеческое обличье.

Колыбель. Кружева. Маленький свёрток, в котором спало будущее королевства.

Человек наклонился, и лунный свет на мгновение выхватил из-под капюшона жёсткую линию челюсти и тонкие, бескровные губы. Глаза его блеснули — жёлтые, волчьи, нечеловеческие.

— Здравствуй, маленькая королева, — прошептал он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Давно мы тебя ждали.

Пальцы в чёрных перчатках, расшитых серебряными нитями (потускневшими, старыми, словно их носили уже много лет), сомкнулись над ребёнком.

Девочка во сне нахмурилась. Она почувствовала холод — не тот, что приходит с морозного воздуха, а другой, пронизывающий до костей, высасывающий тепло. Её губки дрогнули, она собиралась заплакать.

Но человек шевельнул пальцами, и тьма окутала ребёнка плотным коконом. Звук умер, не успев родиться. Запахи исчезли. Осталась только тишина — ватная, глухая, мёртвая.

Человек поднял принцессу на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Он спрятал её под плащ, прижимая к груди, и та — крошечный свёрток — даже не шелохнулась, загипнотизированная тёмной магией.

Путь обратно занял ещё меньше времени. Тень, породившая его, уже ждала, готовая поглотить и спрятать.

На пороге, у самого выхода в коридор, человек обернулся.

Нянька спала в кресле. Камин догорал, роняя красные угли. В детской было тихо и пусто. И только одеяльце, сбитое в спешке, свешивалось из колыбели до самого пола, покачиваясь на сквозняке, которого никто не замечал.

Человек улыбнулся — одними уголками губ — и растворился во тьме коридора.

Когда утром кормилица вбежала в детскую с бутылочкой тёплого молока, она увидела только пустую колыбель и спящую няньку. Агата всё ещё видела свой странный сон про жениха и тень, и улыбалась во сне, не зная, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Кормилица замерла на пороге. Бутылочка выскользнула из онемевших пальцев и разбилась о каменный пол с оглушительным в этой тишине звоном.

— А-а-а-а! — закричала она так, что проснулась Агата, а через минуту — всё королевское крыло. — Принцесса! Принцесса пропала!

Крик ужаса разорвал утреннюю тишину дворца, заметался под сводами, влетел в покои короля и королевы, разбудил стражу, всполошил слуг.

Агата смотрела на пустую колыбель и не могла пошевелиться. Её руки, вынянчившие двух королей и принцессу, безвольно лежали на коленях. Она знала: её казнят. Но сейчас ей было всё равно. Потому что в груди, там, где должно быть сердце, зияла пустота, такая же холодная и чёрная, как та тьма, что приходила ночью.

Часть вторая. Утро нерождённой клятвы

Замок герцогов Кортейнов. То же утро.

Маленький лорд Корин проснулся оттого, что кто-то бесцеремонно отдёрнул одеяло.

— Вставай, соня, — раздался над ухом бодрый голос его наставника, мастера Торвальда. — Сегодня великий день. Твоя жизнь изменится навсегда.

Корин зарылся лицом в подушку и издал нечленораздельный звук, означающий примерный перевод с детского: «Отстаньте все, я сплю».

— Не поможет, — хмыкнул Торвальд и ловко стащил подушку. — Герцог приказал привести тебя в парадный вид к завтраку. Если ты опоздаешь, он снова будет читать нам лекцию о дисциплине. А я эту лекцию слышал уже двести раз, и, поверь, с каждым разом она становится всё скучнее.

Корин приоткрыл один глаз. Мастер Торвальд — огромный, бородатый, с руками, похожими на две окорока — стоял над ним, уперев кулачищи в бока. Он был единственным человеком в замке, кто относился к маленькому лорду не как к хрупкой вазе, а как к нормальному пацану. Именно Торвальд учил его фехтовать (деревянными мечами, но всё же), стрелять из лука и лазать по деревьям в саду, пока отец не видит.

— А что за день-то? — пробормотал Корин, садясь и протирая глаза.

— Тебе шесть лет, — Торвальд ухмыльнулся в бороду. — Пора бы уже запоминать такие вещи. Сегодня ты едешь во дворец. К королю. Будешь обещать жениться на его дочке.

Корин замер с подушкой в руках.

— Чего?

— Того. Помолвка. Договор между семьями. Ты, главное, там не ляпни чего лишнего, — наставник подмигнул. — А то знаю я тебя. В прошлый раз ты при встрече с послами спросил, правда ли у них из ушей растут волосы.

— Так у него правда росли! — возмутился Корин.

— Росли. Но говорить об этом вслух не стоило. Ладно, одевайся. Вон твоя парадная пытка уже висит.

Корин посмотрел на стул, где был аккуратно разложен костюм. Камзол из синего бархата с золотым шитьём, белоснежная рубашка с кружевными манжетами, штаны до колен, чулки... И, конечно, воротник. Жёсткий, накрахмаленный, с кружевами, которые натирали шею хуже тёрки.

— Я лучше умру, — честно сказал Корин.

— Придётся потерпеть, — Торвальд был неумолим. — Герцог сказал, что если ты снимешь воротник до церемонии, он лишит тебя сладкого на месяц.

Это была суровая угроза. Корин любил сладкое больше всего на свете, если не считать деревянного меча и возможности побегать по лужам.

Через полчаса, натянув на себя всё это великолепие и чувствуя себя наряженной куклой, он спустился в малую столовую. Отец уже сидел за столом, читая какие-то бумаги и попивая утренний чай.

Герцог Кортейн был высоким, статным мужчиной с тёмными волосами, в которых уже серебрилась первая седина, и внимательными серыми глазами. Он посмотрел на сына поверх бумаг, и Корин невольно выпрямился.

— Хорошо, — коротко кивнул герцог. — Садись. Завтракай быстро. Выезжаем через час.

— А мама поедет? — спросил Корин, забираясь на высокий стул.

— Маме нездоровится, — в голосе отца мелькнула тень беспокойства. — Она останется дома. Помолится за нас.

Корин кивнул. Мама часто болела. Он уже привык. Но всё равно было обидно, что она не увидит его в этом дурацком костюме. Хотя, может, оно и к лучшему. Она бы точно расплакалась от умиления, а это было жутко неловко.

Завтрак прошёл в молчании. Корин ковырял овсянку, думая о своём. О том, что его, оказывается, собрались женить. На какой-то девчонке. Которая даже говорить не умеет.

— Отец, — не выдержал он. — А зачем мне на ней жениться? Она же маленькая.

Герцог отложил бумаги и посмотрел на сына внимательно.

— Это династический брак, Корин. Когда-нибудь ты поймёшь. Королевству нужен мир. Наш род силён, но короне нужны союзники. Объединив земли, мы создадим державу, которой не страшны никакие враги.

— А если она мне не понравится? — упрямо спросил Корин.

Герцог усмехнулся — редкость для него.

— Понравится. Принцессы для того и растут, чтобы нравиться своим будущим мужьям. А теперь доедай и пошли. Нельзя заставлять короля ждать.

Дорога во дворец заняла около двух часов. Корин сидел в карете напротив отца и смотрел в окно на проплывающие мимо поля, деревни, крестьян, работающих в полях. Иногда они оборачивались и кланялись герцогской карете. Корин чувствовал себя важным, но немного глупым в своём нарядном костюме.

Он думал о принцессе. Интересно, какая она? Наверное, толстая и всё время плачет. Младенец же. Или, может, она уже умеет ходить? Ей же полгода. Или в полгода ещё не ходят? Корин запутался в сроках и решил, что проще будет увидеть всё своими глазами.

Дворец встретил их суетой. Слуги бегали по коридорам, отдавая какие-то распоряжения, стражники стояли на каждом углу, а в воздухе пахло почему-то тревогой. Корин уловил этот запах своим детским чутьём. Взрослые слишком громко шептались и слишком быстро отводили глаза, когда он смотрел на них.

Их провели не в тронный зал, как обещали, а в малую приёмную, где уже ждали несколько лордов и сам король.

Король Эдмунд выглядел ужасно. Корин даже испугался сначала. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Рядом с ним стояла пустая колыбель, увитая живыми цветами. Цветы уже начинали вянуть, и это выглядело очень грустно.

— Герцог, — король поднялся навстречу. Голос его дрожал. — Сынок, подойди.

Корин покосился на отца, тот кивнул, подталкивая его в спину. Мальчик подошёл к колыбели и заглянул внутрь. Там никого не было.

— А где... — начал он и осекся, потому что король вдруг всхлипнул.

— Её нет, мальчик, — сказал король тихо. — Этой ночью принцессу похитили.

Корин не сразу понял. Похитили — это как? Украли? Как игрушку? Он посмотрел на пустую колыбель, на вянущие цветы, на убитое лицо короля, и внутри у него что-то ёкнуло. Маленькое, но острое.

— Но клятва... — растерянно сказал он. — Мне сказали, я должен клясться.

— Клятва остаётся в силе, — твёрдо произнёс герцог, положив руку ему на плечо. — Ты её жених. И если принцесса найдётся — а она обязательно найдётся — ты должен быть готов.

Король кивнул и жестом подозвал слугу. Тот принёс маленькую бархатную подушечку, на которой лежал перстень с гербом королевского дома — серебряная лилия на синем камне.

— Это знак помолвки, — король взял перстень и протянул его Корину. — Он принадлежал моему отцу, а до того — его отцу. Теперь он твой. Носи и помни: где-то там, — он махнул рукой в сторону окна, за которым простирались леса и горы, — живёт твоя невеста. И ты должен найти её, когда придёт время.

Корин взял перстень. Он был тяжёлый и холодный. Мальчик надел его на большой палец — на остальные кольцо было велико — и сжал в кулаке.

— Я найду, — пообещал он звонко, глядя королю прямо в глаза. — Честное слово.

Король слабо улыбнулся и погладил его по голове.

— Верю, мальчик. Верю.

Церемония была короткой и печальной. Никаких лордов и послов, только несколько самых близких. Корин повторил слова клятвы, которые подсказывал отец, и почувствовал, как они ложатся на его маленькие плечи тяжёлым грузом.

«Клянусь честью дома Кортейн...»

«Клянусь беречь и защищать...»

«Клянусь искать, если потеряю...»

Когда они вышли из дворца, солнце уже клонилось к закату. Корин вертел перстень на пальце, рассматривая, как играет свет в синем камне.

— Ты понял, что сделал? — спросил отец, когда они садились в карету.

— Я пообещал найти её, — ответил Корин серьёзно. — Я найду. Вырасту и найду.

Герцог ничего не сказал, только кивнул и велел кучеру трогать.

Они отъехали от дворца совсем недалеко, когда дорогу им преградил всадник. Лошадь была вся в мыле, бока ходили ходуном, а сам всадник — молодой парень в грязной дорожной одежде — сполз с седла прямо на землю, не в силах стоять.

— Гонец! — закричала стража. — С дороги! Герцогская карета!

Но гонец уже поднялся на трясущихся ногах и кинулся к дверце.

— Ваша светлость! — выдохнул он, когда герцог приоткрыл окно. — Ваша светлость, беда! Принцесса... её следы ведут на юг, за Перевал Семи Ветров! Там горы, там разбойники, там... — он закашлялся, хватая ртом воздух. — Король приказал собирать отряд!

Корин выглянул из-за плеча отца. Гонец смотрел на них безумными глазами, и мальчик вдруг понял, что обещание, данное сегодня, — это не просто слова. Это теперь вся его жизнь.

Карета тронулась дальше, а Корин всё смотрел на перстень и думал о девочке, которую никогда не видел. О девочке с рыжими волосиками, которая спала в колыбели, пока он клялся ей в верности.

— Я найду тебя, — прошептал он в темноту кареты. — Обязательно найду.

Где-то далеко на юге, в тряской повозке, увозившей похитителя и ребёнка к Перевалу Семи Ветров, маленькая девочка проснулась. Она не плакала. Она просто открыла глаза и посмотрела на проплывающие за грязным окном звёзды. В её синих глазах не было страха. Только любопытство и странная, недетская серьёзность.

Будто она знала: это не конец. Это только начало долгой дороги домой.

И где-то там, в этой дороге, её уже ждали.

Глава 2

Порт Костей назывался так не потому, что здесь кого-то хоронили. Просто триста лет назад, когда первые поселенцы причалили к этому берегу, они нашли на пляже огромный скелет неизвестного чудовища. Кости были такие большие, что из них построили маяк. Маяк стоял до сих пор, светил по ночам, а название прижилось.

Лика любила этот город. Здесь пахло морем, рыбой, дешёвым вином и опасностью. Здесь никто не спрашивал, кто твои родители и откуда у тебя шрам на ребрах. Здесь платили звонкой монетой за быстрый клинок и крепкие кулаки.

— Лика! — заорали снизу. — Подъём, сонная тетеря! Работа есть!

Она открыла один глаз, потом второй. Потолок в её каморке был таким низким, что можно было достать рукой, если встать на кровати. Дощатые стены, одно окно с видом на крышу соседнего борделя, табуретка, на которой висела чистая рубашка, и больше ничего.

Лика зевнула, потянулась так, что хрустнули суставы, и свесила ноги с кровати. Вчерашняя драка в таверне «Утопленник» оставила приятную ноющую боль в мышцах и пару новых синяков, которые уже желтели на рёбрах.

— Иду, — крикнула она хрипло.

Спустилась по скрипучей лестнице, на ходу заплетая волосы в тугую косу, чтобы не мешались. Рыжие, как медь, они вечно лезли в лицо в самый неподходящий момент. Пару раз из-за них она чуть не пропустила удар.

В общем зале постоялого двора «Старый краб» уже было шумно. Завтракали местные грузчики, портовые шлюхи допивали ночную выручку, какой-то заезжий купец пытался втюхать хозяину ящик якобы эльфийского вина (на деле — дешёвого пойла, разбавленного водой).

Лика плюхнулась за стойку, и толстая Герда, хозяйка «Краба», тут же поставила перед ней кружку горячего взвара и тарелку с дымящейся кашей, щедро политой маслом.

— Жри давай, — буркнула Герда, вытирая руки о засаленный фартук. — Заказчик приходил. Сказал, сегодня вечером в «Рваном парусе» встреча. Опять кому-то мозги вправить надо.

— Кто? — коротко спросила Лика, набрасываясь на кашу.

Она всегда ела быстро, словно боялась, что еду отнимут. Привычка с детства, из приюта при гильдии. Там кто не успел — тот опоздал.

— Купец какой-то. Лавка на улице Мокрых. Говорит, местные его донимают, дань требуют. А он платить не хочет, потому что уже заплатил городской страже.

— Пусть стража и разбирается.

— Стража с этими сама заодно, — Герда хмыкнула. — Ты же знаешь наши порядки. Короче, вечером будь. Пять серебряных, задаток уже у меня. Половину потом отдашь.

Лика кивнула, не переставая жевать. Пять серебряных — это хорошо. За вычетом доли гильдии и платы Герде за угол останется три. Хватит, чтобы перезимовать и купить новые сапоги. У этих уже подошва дырявая, насквозь мокнет, когда идёт дождь.

А в Порт-Костях дожди шли часто. Климат тут был мерзкий, сырой, продувной. Но Лика за двенадцать лет, что она помнила себя в этом городе (а память начиналась лет с пяти, с приюта при гильдии наёмников), привыкла ко всему.

После завтрака она поднялась к себе, достала из-под кровати потайной ящик и проверила оружие. Два метательных ножа за пояс, один длинный, для ближнего боя, на бедро. И небольшой стилет в сапоге, на самый крайний случай.

Всё чисто, остро, смазано. Хорошо.

День тянулся медленно. Лика сходила на рынок, приценилась к сапогам, но так и не купила — решила, что после сегодняшней работы, если всё пройдёт гладко, можно будет позволить себе даже с медной пряжкой. Потом зашла в порт, посмотрела на корабли. Они приходили и уходили, увозя товары и людей в далёкие страны. Лика иногда мечтала сесть на такой корабль и уплыть куда глаза глядят. Но куда? Везде одно и то же. Люди дерутся, убивают, грабят. Разница только в языке, на котором они при этом ругаются.

Ближе к вечеру она вернулась в «Краб», переоделась в чистую рубашку (синяки на рёбрах уже не так бросались в глаза), натянула куртку из тёмной кожи и отправилась в «Рваный парус».

Часть вторая. Техника безопасности

«Рваный парус» считался одной из самых опасных таверн в порту. Сюда ходили матросы с торговых судов, грузчики, которые не боялись ни бога, ни чёрта, и всякий сброд, которому в приличных заведениях наливали только через чёрный ход.

Лика толкнула дверь и сразу попала в облако табачного дыма, смешанного с запахом пота, дешёвого рома и жареного мяса. В зале было человек пятьдесят. Кто-то играл в кости, кто-то тискал девок, кто-то просто пил молча, уставившись в кружку.

Купец сидел в дальнем углу, спиной к стене. Правильно делал, в таком месте спину надо прикрывать. Лика скользнула между столами, лавируя так, чтобы никого не задеть — лишние драки до работы ей были ни к чему — и села напротив.

Купец оказался толстеньким, круглым человечком с заплывшими глазками и трясущимися руками.

— Вы... вы Лика? — заикаясь, спросил он. — Мне сказали, вы лучшая. Что вы можете помочь...

— Я могу сделать так, что местные отстанут от тебя навсегда, — перебила Лика, жестом подзывая разносчицу. — Эль. Тёмный. И мясо. С кровью.

Девка кивнула и убежала.

— Рассказывай, — велела Лика, откидываясь на спинку стула. — Кто, сколько, когда.

Купец залепетал, размазывая слёзы по щекам. История была простая и скучная. Местная шайка, человек пять, решила, что купец должен платить им за право торговать. Городская стража либо в доле, либо просто боится связываться. Требуют сто золотых, угрожают спалить лавку и семью.

— Я заплатил уже два раза, — всхлипнул купец. — А они снова приходят! Говорят, мало! Разорили меня в пух и прах!

Лика слушала вполуха, одновременно оценивая обстановку в зале. Трое за соседним столом слишком часто на них поглядывали. Один — здоровенный детина с татуировками на руках, второй — тощий и вертлявый, третий — лысый, с расквашенным носом. Типичная шайка.

— Те, что требуют деньги? — кивнула она в их сторону, не повышая голоса.

Купец побледнел и вжался в стул.

— Д-да... Это они. Главаря зовут Агеем. Он самый страшный.

— Ясно.

Подошла разносчица с элем и мясом. Лика отхлебнула, отрезала кусок мяса (действительно с кровью, как любила) и принялась жевать, не спуская глаз с троицы.

Те, заметив, что их узнали, переглянулись. Агей, здоровенный, поднялся и, покачиваясь, направился к их столу.

— Слышь, купец, — прогудел он, нависая над столом. — Ты чего, охрану нанял? Думаешь, эта пигалица тебя спасёт?

Лика даже не повернула головы. Продолжала жевать.

— Я с тобой разговариваю, рыжая! — Агей попытался схватить её за плечо.

Дальше всё произошло быстро. Лика, не прекращая жевать, перехватила его руку, рванула на себя и одновременно подставила подножку. Агей, не ожидавший такой подлянки от «пигалицы», рухнул на пол, выбивая зубы о край стола.

В зале стало тихо. Даже музыка, которую пилил на дудке пьяный музыкант, стихла.

— Ты... тварь... — прохрипел Агей, пытаясь подняться.

Лика наконец прожевала, отпила ещё эля и спокойно сказала:

— Валите отсюда, ребята. Пока я добрая. Купца вы больше не трогаете. Вопросы закрыт.

Тощий и лысый переглянулись, но подходить не спешили. Агей поднялся, вытирая разбитые губы.

— Ты труп, — пообещал он. — Я тебя найду.

— Адрес знаешь? — усмехнулась Лика. — «Старый краб», комната на чердаке. Приходи, если смелый. Только предупреждаю: я не люблю, когда мне мешают спать.

Агей сплюнул кровью на пол и, пошатываясь, двинулся к выходу. Его подпевалы потрусили следом.

Купец сидел белый, как мел.

— Они... они вернутся, — прошептал он. — Соберут всех.

— Вернутся, — согласилась Лика. — Поэтому ты сейчас пойдёшь домой, соберёшь самое ценное и уедешь из этого города на недельку. Погостишь у родственников в деревне. А когда вернёшься, проблемы уже не будет.

— А вы? — испуганно спросил купец.

— Я сегодня поработаю. С тебя пять серебряных. Задаток Герда уже получила, остальное — сейчас.

Купец дрожащими руками отсчитал монеты и выбежал из таверны быстрее, чем его трясущиеся ноги позволяли.

Лика допила эль, доела мясо и заказала ещё. Работать лучше на сытый желудок.

Она ждала около часа. Агей, как и ожидалось, привёл подмогу. В таверну ввалились пятеро. Самые крепкие, что нашлись в его шайке. С дубинами, ножами, один даже с коротким мечом.

— Рыжая, выходи! — заорал Агей, размахивая дубиной.

Лика вздохнула, отставила кружку и поднялась.

— Ребята, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Я предупреждала. Сейчас будет больно. Кто не хочет в этом участвовать — валите, пока целы.

Никто не ушёл. Зря.