- -
- 100%
- +
Бабушка! Бабушка!
— Бабушка! Бабушка! — теребила меня за подол платья Софа. Ее маленькие пальчики с розовыми наклейками на ногтях — Алла и это успела сделать, пока я внучку дождаться не могла — вцепились в ткань так, будто от этого зависела ее жизнь. — Я писать хочу.
Я наклонилась к внучке, поправила выбившуюся из косички прядь. Софушка сегодня была особенно хороша — в белом платьице с рюшами, которое я купила ей на прошлой неделе. Алла, конечно, скривилась: «Светлана Витальевна, зачем вы балуете ребенка? У нее и так гардероб ломится». Но я-то знала: у Софы в том гардеробе одни бренды, в которых гулять по парку не побегаешь. А мое платье — из хлопка, удобное, с кармашками для камешков и фантиков. Бабушкино платье.
— А что ж тебя мама не сводила? — спросила я, хотя ответ знала заранее.
Софа надула губки, точь-в-точь как ее мать, когда та недовольна.
— Они там с папой разговаривают. Сказали к тебе идти.
Вот же мамашка! Не может ребенка сама в туалет отвести. Повезло мне со снохой. Мало того, что из сына веревки вьет — Коля раньше цветы мне дарил без повода, а теперь только по списку, составленному Аллой, — так еще и внучку то на няньку, то на меня сплавляет. А Коля тоже хорош — во всем жене потакает. Вот Алла на шею ему и села. Только и знает, что по салонам и фитнес-залам шляется. И всем же плевать, что у меня сегодня юбилей. Сорок пять — не шутка.
Я покосилась на стол, где уже собрались гости. Галка с Витькой, моя мама (которая, кстати, пришла с новым ухажером — пятым за последние два года), соседи снизу, которые принесли торт с надписью «Светлана, ты наша звезда», коллеги с работы… много людей. И все смотрят на меня, ждут тоста, улыбок, праздника.
А мне хотелось плакать.
Почему-то именно сегодня, в день, когда все должно быть хорошо, я чувствовала себя особенно пустой. Сорок пять. Половина жизни уже прожита. А что я имею? Работу, которая высасывает силы; мужчину, который, кажется, давно смотрит сквозь меня, а не на меня; двух сыновей, которые выросли и стали чужими; внучку, которую люблю больше всего на свете, но вижу реже, чем хотелось бы.
Попыталась отыскать взглядом мужа, но его как назло в зале не оказалось. Эх, придется самой.
— Светочка, ну куда же ты? — придержала мою руку подруга. Галка была сегодня в своем репертуаре — ярко-красное платье, губы в тон, волосы уложены в высокую прическу. Она всегда умела быть в центре внимания, даже когда не старалась. — А только тост произнести собралась.
— Гал, погоди. Сейчас Софью в туалет свожу и вернусь.
Подхватив внучку на руки — тяжелая уже стала, третий класс, не маленькая, но я все равно люблю ее носить, пока спина терпит, — пошла с ней в сторону уборной ресторана. Заведение было недешевым, Толик настоял: «Юбилей — раз в жизни, Света. Не в кафешке же отмечать». Внутри все пахло деревом и дорогим парфюмом, официанты скользили бесшумно, как тени.
А я чувствовала себя не в своей тарелке. Слишком роскошно, слишком пафосно. И деньги, которые Толик потратил на этот вечер… Я видела чек, когда он случайно оставил его на столе. Мы могли бы съездить на море всей семьей. Но кому какое дело до моих желаний?
— А дедушка обещал меня в зоопарк свозить на выходных, — хвалилась Софа по пути, болтая ножками.
— Обещал, значит, сводит, — улыбнулась в ответ, про себя выругавшись.
Толик всегда только и обещает, а вот выполнять обещанное почему-то забывает. В прошлом месяце обещал помочь Юре с ремонтом — не приехал. В позапрошлом — свозить меня в театр, я даже платье новое купила, — в итоге сказал, что срочные дела на работе. А работу ему, видите ли, подкинули. Уверена, что и в этот раз с зоопарком будет точно так же. В итоге с Софочкой мне ехать придется.
Я внучку очень люблю, души в ней не чаю. Но ведь я уже не девочка, мне тоже отдых требуется. Всю неделю вкалываю, как папа Карло, на работе — отчеты, клиенты, авралы. После работы домой бегу, чтобы мужу ужин приготовить (Толик не ест «эту замороженную гадость», только свежее), порядок дома навести (если я уберусь — чисто, если нет — бардак, никто палец о палец не ударит). Еще и сын с дочкой внучку через день подкидывают на вечер, пока сами то по кафе, то по кино ходят. В общем, устаю я ужасно. Но кому это интересно?
Мы дошли уже до уборной, когда я опустила внучку на пол и открыла дверь. Внутри пахло цветочным освежителем и еще чем-то сладким, приторным.
— Заходи скорее, — пропустила ее вперед.
— Дедушка! — радостно воскликнула Софа, стоило ей только войти в туалет.
Я же застыла в проеме, увидев мужа.
Сначала в голове была пустота. Абсолютная. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и свет погас. Я смотрела на Толика, на его руки, которые лежали на талии его секретарши Полины — той самой «бедной сиротки», которую он привел в наш дом как бездомного котенка, — и не могла поверить.
Это не происходит со мной.
Это с кем-то другим. С женщиной в дешевом сериале. С героиней любовного романа, которую муж бросает ради молодой любовницы.
Не со мной.
Я же хорошая жена. Верная. Заботливая. Я не скандалила, когда он задерживался на работе. Я не проверяла его телефон. Я верила каждому слову.
Дура.
Какая же я дура.
— Света, это не то, что ты подумала! — Толик отскочил от своей секретарши так резко, что едва не упал. Его лицо побледнело, глаза заметались. Он выглядел не любовником, пойманным на месте преступления — а нашкодившим мальчишкой.
Полина же, наоборот, стояла спокойно. Даже с вызовом. Поправила платье — на мне, кстати, такое же, почти, только мое подороже, но ей не обязательно знать, — и посмотрела на меня с полуулыбкой. Мол, ну да, поймала. И что?
Внутри закипело. Не ревность — нет. Что-то более древнее, животное. Ярость, которая поднималась из самого дна, затапливала грудь, горло, глаза.
— Вышли! Оба! — едва сдерживая рвущийся наружу крик, прошипела я сквозь зубы. Голос звучал чужой, низкий, почти мужской.
— Света!
— Не при ребенке! Потом поговорим.
Муж не стал спорить. Он всегда был трусоват, когда дело касалось публичных скандалов. Отступила в сторону, выпуская этих… Даже слов для них подходящих нет. «Любовники»? Слишком романтично. «Изменщики»? Недостаточно грязно.
Глаза защипало.
— Бабуль, а почему дедушка целовал тетю? — по-детски наивно спросила внучка. Софа смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых не было осуждения — только любопытство. Она еще не знала, что такое предательство. Не знала, что люди, которые клянутся в любви до гроба, могут врать.
Я присела перед ней на корточки, взяла за маленькие теплые ручки.
— Он не целовал. Просто тете плохо стало. Ты же помнишь, мы с тобой смотрели мультик? Там дяде плохо стало, и ему делали искусственное дыхание.
— Помню, — улыбнулась Софушка. Вот что значит дети — они верят. Схватываются за любую соломинку, если это помогает сохранить их маленький мир целым.
— Вот и дедушка тетю спасал. Все! Хватит болтать. Иди уже, — открыла для внучки кабинку.
Как только дверь закрылась, я подошла к раковине. Включила воду на полную, намочила руки. В зеркале отражалась женщина, которую я едва узнавала. Подведенные глаза, тональный крем, уложенные волосы — маска счастливой именинницы. К черту макияж! Кому он теперь нужен?
Я быстро умылась, лишь бы не разреветься. Вода была холодной, обжигающей, но это помогало держаться. Не надо, чтобы внучка видела меня такой. Она не поймет. А если поймет — запомнит на всю жизнь. Я не хочу, чтобы Софа запомнила бабушку плачущей в туалете в день своего юбилея.
Из зеркала на меня смотрела панда — черные разводы туши под глазами, размазанная помада. Пришлось снова и снова тереть глаза, пока кожа не покраснела.
— Я все, — вышла ко мне внучка и тут же остановилась. — Бабуль, а зачем ты красоту смыла?
— Да мне в глазик что-то попало, вот я и умылась, — ответила ей, расправляя платье.
— Пойдем, отведу тебя к родителям.
— Не хочу! — заканючила Софа. — Я с тобой хочу!
— Идем!
Вернувшись в зал, заметила сидящего за столом мужа. Его секретутки уже не было — испарилась, как дым. Наверное, через черный ход ушла. Ну хоть спровадить ее додумался. Какая же я дура! «Светочка, пусть и Полина с нами твой юбилей отметит. Бедная сиротка и так всегда одна. Мы ей как семья». — Толик вещал мне на уши лапшу, а я кивала и улыбалась, как последняя идиотка.
Теперь-то я понимаю, какая семья! Дура! Дура!
Заметив меня, муж поспешил встать и пойти мне навстречу. Он пытался изобразить на лице раскаяние, но я видела — испуг. Только испуг. Боится, что я устрою скандал, что гости узнают, что я выгоню его на глазах у всех. Боится за свою репутацию.
А о том, что мне больно — ему плевать.
— Свет.
— Замолчи! Коля где?
— Покурить пошел, — ответил муж.
— Найди Аллу. Пусть возьмет Софочку, — передала ему на руки внучку. Софа обхватила деда за шею, еще ничего не понимая. Он прижал ее к себе — и в этом жесте я увидела того Толика, за которого выходила замуж. Того, кто носил дочку на руках, кто учил сыновей ловить рыбу, кто говорил мне «спокойной ночи» каждую ночь двадцать пять лет.
Куда он делся? И был ли он вообще?
— Я сейчас, я быстро, — обрадовался муж, явно выдохнув от напряжения. Подумал, я сейчас разрыдаюсь, устрою сцену, оболью всех шампанским? Бедняжка, думал я скандал при всех устрою? Как же все-таки плохо он меня знает. Позориться еще больше я уж точно не стану.
Пока муж ушел, я поспешила к столу.
— Ну наконец-то! — обрадовалась моему появлению подруга. Галка, как всегда, была начеку — заметила, что со мной что-то не так, еще до того, как я сказала хоть слово. — Я уже заждалась тебя. Витя, наливай! — скомандовала она своему мужу.
— Гал, прости, не до этого, — схватила я сумку. Кожаная, подарок Юры на прошлый день рождения. Сын знал, что мне нравится.
— Ты это куда?
— Ухожу! — бросила на ходу и направилась прочь из зала.
— Да что случилось-то?! — последовала за мной подруга. Она всегда была рядом — и в горе, и в радости. Единственная, кто не предал.
— Не хочу сейчас об этом, — отмахнулась я.
— А ну стой! — остановила меня Галка. Заметив стоящие в моих глазах слезы, даже опешила. — Ты чего это?
— Мне надо уйти. Прямо сейчас. Понимаешь?
— Света! Стой, Света! — послышался из зала голос мужа.
— Задержи его! — бросила подруге, а сама поспешила к выходу.
Ну и что, что на улице холодно. Не замерзну! Пробежав мимо гардероба — пальто, к черту пальто, — выскочила на улицу. Холодный весенний воздух тут же пробрался под легкое вечернее платье. В марте еще зима не думала уходить, ветер был сырым, противным, пробирал до костей.
Но мне было все равно.
Боль внутри была сильнее, чем холод снаружи.
Ну хоть с такси мне повезло — свободная машина стояла прямо у входа. Вот она, ирония судьбы: в день, когда все пошло наперекосяк, удача улыбнулась в мелочи.
— Куда едем? — поинтересовался водитель, когда я заскочила в салон.
— Ольховского, 49, — назвала адрес гостиницы, которую помнила еще со времен командировок. — Только поскорее, пожалуйста.
Машина быстро тронулась с места. Я лишь успела заметить, как из ресторана выскочил Толик. Растерянный, злой, с телефоном в руке. Телефон тут же разразился громкой трелью. На дисплее высветилась надпись «любимый».
Сбросила.
Немного подумав, вовсе выключила гаджет.
Пусть ищет.
Пусть волнуется, впервые за двадцать пять лет.
Внутри все переворачивалось от боли. Мы столько лет жили, как мне казалось, душа в душу, а в итоге это все оказалось ложью. Я прокручивала в голове последние годы — командировки, задержки, «поздно, не жди». Сколько их было? Сколько раз он был с ней, а я дома ждала, ужин разогревала, гладила его рубашки?
Сколько?
Лучше не знать.
Как только оказалась дома — нет, не дома уже. В квартире, где я прожила двадцать лет, но которая теперь казалась чужой, — быстро достала из шкафа чемодан. Старый, советский еще, с треснувшим колесиком. Толик обещал купить новый — три года назад. Я покидала в него самое необходимое: джинсы, свитера, белье, пару блузок на работу. Оставаться с мужем под одной крышей не хотелось ни минуты.
Деньги — те, что откладывала на черный день «на всякий случай» — все полетели следом. Украшения, что дарила мама, — тоже. Фотографии детей, когда были маленькими, — в самый низ, чтобы не помялись.
Слезы градом катились по щекам. Я не вытирала их. Пусть. Дура… Какая же я дура!
На ходу схватила пальто — все-таки не лето, — ключи от квартиры бросила на тумбочку. Они мне больше не нужны. Покинула некогда счастливое гнездышко, даже не оглянувшись.
Такси все еще ждало меня у подъезда. Хороший водитель попался, понимающий. Не задавал лишних вопросов, не пялился в зеркало заднего вида. Быстро погрузил чемодан в багажник и так же проворно доставил меня в ближайшую гостиницу.
Сегодня мне не хотелось никого видеть. Ни Толика с его оправданиями. Ни сыновей, которые, наверное, уже знают и обсуждают, на чью сторону встать. Ни маму, которая скажет «а я тебе говорила».
Только стены. Тишина. И эта жгучая боль, которую нечем залить, кроме как слезами.
Горячая ванная в номере наконец-то согрела промерзшее тело, а может быть, этому поспособствовал бокал вина — я заказала его в номер, не глядя на цену. Сегодня можно. Сегодня все можно. В голове было пусто, словно все мысли покинули ее, оставив после себя выжженную пустыню. Ни надежды, ни планов, ни будущего.
А вот в районе груди жгло адским пламенем от боли. Физически. Так, будто кто-то вогнал туда раскаленный прут.
Вода постепенно остывала, но я продолжала сидеть, с остервенением натирая кожу мочалкой до покраснения. Чтобы этими ощущениями хоть как-то заглушить саднящее чувство внутри. Хотелось заорать в голос, разбить что-нибудь, разнести эту ванную комнату в щепки.
Но люди в соседних номерах сдерживали мой порыв — слишком уж тонкие тут стены. А в чем виноваты другие? Это лишь моя боль. Только моя.
Совсем замерзнув, вылезла из ванной и закуталась в махровый казенный халат. Жесткий, пахнущий порошком и чужими руками. С трудом переставляя ослабшие ноги, доплелась до кровати и рухнула на нее. Уткнувшись носом в подушку — наволочка скрипела новой тканью — наконец дала волю слезам.
Я устала…
Я устала быть сильной.
Рыдания нескончаемым потоком сотрясали тело, перерастая в всхлипы. Я плакала о том, что меня предали. Плакала о том, что двадцать пять лет жизни оказались ложью. Плакала о себе — наивной дуре, которая верила в любовь до гроба.
Постепенно тяжесть наполняла мои веки, пока они наконец-то не сомкнулись. Во сне снова и снова всплывали образы Толика и этой наглой девицы, что посмела влезть в нашу семью. Я просыпалась, снова засыпала, и снова — тот же кошмар.
Из сна я вырвалась резко, буквально подпрыгнув на кровати и сев, растерянно оглядываясь по сторонам. Минувшие события казались дурным сном. С трудом удалось сфокусировать взгляд на незнакомой обстановке — дешевые обои, казенная мебель, шторы, которые не закрывают окно до конца.
Рука сама потянулась к тумбе, на которой лежал телефон. Точно! Я ведь сама его выключила. Так… А сколько же времени?
Судя по тому, как сейчас светло за окном — серый рассветный полусвет — уже утро. О нет! Неужели я опоздала на работу?
Быстро включила телефон. Восемь сорок пять. Черт! Черт! Черт! Рабочий день уже через пятнадцать минут.
Под звуки разрывающегося сигналами входящих сообщений телефона — тридцать семь пропущенных, восемнадцать сообщений, — я соскочила с постели, на ходу одеваясь. Джинсы застегивались туго — после вчерашнего вина и заказанного в номер ужина, к которому я почти не притронулась, тело распухло от слез.
Телефон заорал на весь номер. «Любимый» — высветилось на дисплее.
Сбросила.
Набрала номер такси.
На перевес с чемоданом — проклятый, тяжелый, неудобный — спустилась в холл. Телефон все еще надрывался. Сын, Толик, мама, даже Галка и та названивала мне поочередно.
Садясь в такси, вновь выключила аппарат.
— В "СтройИнвест", — назвала компанию. — И побыстрее.
Водитель понимающе кивнул — видимо, мой вид говорил сам за себя: красные глаза, никакой косметики, вчерашнее платье под пальто, чемодан. Классика. Женщина, у которой разбита жизнь.
Удивленный охранник на входе поздоровался кивком, проводил меня недоумевающим взглядом. Ну да, я с чемоданом. И что теперь? Поднявшись на нужный этаж, едва не бегом вышла из лифта, чтобы пойти в свой рабочий кабинет, но тут же столкнулась с Ксенией.
— Светлана Витальевна, — мне показалось, что секретарша шефа даже обрадовалась моему появлению, — наконец-то вы здесь.
— Что, Гурьянов уже в курсе моего опоздания?
— Не то слово! Он вас уже минут десять ищет. Я сказала, что вам плохо стало и вы в туалет ушли.
— Спасибо, Ксения, — через силу улыбнулась девушке. Хорошая она, добрая. Жалко, что я не умею быть такой же легкой.
— Вы бы поскорее пошли к нему, а то он сегодня злющий, — поежилась секретарша. — С утра уже на половину офиса успел наорать.
Бросила печальный взгляд на свой чемодан.
— Сейчас пойду, только его в кабинет поставлю.
— Давайте я сама это сделаю, а вы идите. Не то и мне еще достанется за то, что вас прикрывала.
Подставлять девушку совершенно не хотелось. Отдав ей свою ношу, быстро направилась в кабинет начальника, на ходу поправляя волосы — растрепались за ночь, спутались в колтуны. Вид у меня, конечно, был не из лучших: глаза красные, под ними круги от слез, сама вся растрепанная. Ну нет у меня сил приводить себя в порядок. Да и перед кем стараться? Кому не нравится, пусть не смотрят!
Внутри почему-то начала подниматься злость. Странная, иррациональная ярость на весь мир. На Толика, который посмел унизить меня. На Аллу, которая никогда меня не уважала. На сыновей, которые, наверное, уже встали на сторону отца. На себя — за то, что позволила так с собой обращаться.
Пока я дошла до двери кабинета Гурьянова, накрутила себя так, что готова была разнести все вокруг. Решительно дернув на себя ручку, без стука ввалилась внутрь.
— Вы искали меня, Олег Юрьевич? — остановившись у двери, с вызовом взглянула на начальника.
— Светлана Витальевна, почему вас нет на рабочем месте? — Гурьянов даже не поднял на меня взор, что-то внимательно изучая в своем компьютере. Как всегда — холодный, отстраненный, неприступный.
— Я на месте.
— Врать мне не надо! Думаете, я поверил в сказки Ксении? Вас не было в офисе!
Его слова звучали с таким укором, словно я не на работу опоздала, а родину предала. А главное — за что? Видимо, скопившееся во мне напряжение дало о себе знать, а может, это были истрепанные вчера нервы, но меня буквально прорвало.
— Знаете что, Олег Юрьевич?! — мой голос задрожал, но я не собиралась останавливаться. — Я горбачусь на вас уже пятнадцать лет! За это время я один раз была на больничном, в отпуске только формально нахожусь, никогда не опаздывала, задерживалась то и дело до полуночи, сдавала проекты в выходные, когда никто не просил! И вы еще смеете мне что-то выговаривать?! Да в гробу я видела вашу чертову фирму!
Сама от себя подобного не ожидала. Нет, я люблю свою работу и увольняться совсем не хотела. Но, правда, накипело что-то. Тут же пожалела о сказанном, но слов обратно уже было не вернуть.
Гурьянов поднял на меня полный недоумения взгляд. Он явно хотел сказать мне пару ласковых, уже было открыл рот, но замолчал. Несколько минут он внимательно вглядывался в мое лицо — в красные глаза, в дрожащие губы, в этот ужасный, неприбранный вид.
— Светлана, с вами все в порядке? — впервые за эти годы обратился ко мне по имени, игнорируя отчество.
— Нормально, — голос мой стал виноватым, как у нашкодившей девочки.
Олег Юрьевич встал из-за стола и подошел практически вплотную ко мне. Я вжалась в дверь, не понимая, что происходит. Он никогда не подходил так близко. Никогда. Всегда — дистанция, кабинеты, официальные фразы.
— Я уже сказал, что не стоит мне врать. Я ведь прекрасно вижу, что у вас что-то случилось, — он говорил тихо, почти шепотом, и от этого его голос звучал еще более внушительно. — Ну-ка присаживайтесь! — скомандовал он, указав на кресло для посетителей. А когда я не сдвинулась с места, буквально подтолкнул меня к нему. — Садитесь, садитесь!
Я плюхнулась в кресло, чувствуя себя школьницей у директора. Гурьянов не вернулся за стол — присел на край стола рядом со мной, сложив руки на груди.
— Так что стряслось? — спросил он, и в его голосе не было ни капли начальственного высокомерия. Только искреннее, почти отеческое беспокойство.
Говорить о том постыдном факте, что мне изменяют, совершенно не хотелось. Стыд обжигал щеки. Как можно признаваться в таком? Особенно ему — человеку, который всегда был для меня просто начальником. Строгим, справедливым, но чужим.
— Это не касается работы, — я сидела как на иголках, заламывая руки, боясь, что вот-вот сорвусь в очередную истерику. — Если у вас есть вопросы касаемо проекта…
— К черту проект! — прогремел голос начальника, и я вздрогнула. — Может, вы отгулы возьмете на пару дней? В гостинице, я смотрю, ночевали? С чемоданом?
Я подняла на него удивленный взгляд. Откуда он знает про гостиницу? Впрочем, в этой компании все всё знают — у Гурьянова везде свои люди.
— Нет! — поспешно ответила Олегу Юрьевичу.
Мне только сесть в четырех стенах не хватало. Тогда точно скачусь в депрессию. Работа — лучшее лекарство. На работе я была нужна. На работе я знала, что делать. На работе я была не просто «женой Толика» или «мамой Коли и Юры» — я была профессионалом.
— Но если что, вы всегда можете ко мне обратиться: отгул или просто выслушать — вы знаете, где я, — Гурьянов сказал это так, будто между нами и правда существовала какая-то особенная связь. Будто мы были не просто начальник и подчиненная, а… не знаю, друзья. Или больше.
Его реакция меня удивила. Гурьянов всегда отличался холодностью к сотрудникам, сдержанностью в разговорах, да и вообще общей отстраненностью. «Снежный король» — называли его за глаза в курилке. А тут такое участие… Что на него нашло?
— Я могу идти? — спросила я, уже поднимаясь.
— Разумеется, Светлана. Идите. И попросите Ксению пригласить ко мне Шайлимова.
Ксюша по своему обыкновению сидела за рабочим столом и пилила себе ногти — пилочка противно скрипела, раздражая слух.
— Гурьянов просил пригласить к нему Марата Ильнусовича, — передала ей, проходя мимо, а сама направилась в юридический отдел. Мысли уже переключились на другое — на развод. На то, что надо действовать, пока Толик не опомнился.
— Добрый день! — поприветствовала присутствующих. — Владимир Иванович, могу я с вами поговорить?
— Разумеется, Светлана Витальевна, присаживайтесь, — указал на стул рядом со своим столом главный юрист нашей фирмы. Чадов был мужчиной лет шестидесяти, с умными спокойными глазами и привычкой никогда никуда не торопиться.
— Нет. Мне бы наедине, — не хотелось озвучивать свою проблему при всех.
Чадов понимающе кивнул.
— Тогда давайте выпьем кофе, — предложил он.
На рабочей кухне никого не было — повезло. Я включила кофемашину, доставая две чашки. Руки дрожали, кофе пролился мимо — пришлось вытирать стойку бумажной салфеткой.
— Так что вас тревожит, что понадобился юрист? — не мешкая, Владимир Иванович перешел сразу к делу.
— Мне нужна помощь с разводом, — выдохнула я, наконец произнеся вслух то, о чем думала всю ночь.
— Вот как? — Чадов не удивился. Он вообще редко чему удивлялся. В его возрасте и с его опытом сложно чем-то поразить.