- -
- 100%
- +
— Даш, Дарья, — перебила я, чувствуя, как в груди разливается тепло от того, что она так переживает. — Всё хорошо. Я в больнице, сотрясение, но всё будет нормально. А ты? Как ты?
В трубке повисла пауза. Я слышала только дыхание Даши — прерывистое, сдавленное, словно она пыталась взять себя в руки и не могла.
— Меня не пустили, — сказала она наконец, и в её голосе было столько боли, что у меня защемило сердце. — Крис, меня не пустили на рейс.
— Я знаю, — сказала я тихо. — Ольга мне рассказала.
— Обокрали, — Даша всхлипнула. — Прямо в аэропорту. Я не заметила, когда, но сумку разрезали, и там бумажник, и паспорт, и всё... И меня не пустили. Сказали, что без документов нельзя. А я так хотела... Я так ждала этот отпуск...
— Я знаю, — повторила я, чувствуя, как её боль отзывается во мне. — Мне очень жаль.
— А они улетели, — Даша говорила сквозь слёзы. — Маша, Женя, Лера — они улетели. А я осталась. Как и ты. Как и Ольга. Как и Инга. Все, кто должен был лететь, не полетели, а те, кто не должен был... — она замолчала.
— Даш, — я не знала, что сказать. — Всё будет хорошо. Они отдохнут, вернутся, и мы всё наверстаем.
— А если нет? — голос Даши дрогнул. — Крис, у меня такое чувство... Такое странное чувство... Будто что-то случится. Будто мы не должны были лететь. Будто кто-то... не пустил.
— Не говори так, — я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Всё будет хорошо. Самолёты летают каждый день. С ними всё будет в порядке.
— Ты правда так думаешь? — в голосе Даши была надежда — такая хрупкая, такая отчаянная, что мне захотелось её обнять, успокоить, сказать, что всё будет.
— Правда, — сказала я твёрдо. — Они вернутся. С загаром, с кучей фотографий, с рассказами о том, как здорово отдохнули. И мы будем сидеть в кафе, пить кофе и слушать их, и завидовать, и строить планы на следующий отпуск.
Даша тихо засмеялась — сквозь слёзы, но это был смех.
— Ты всегда умеешь успокоить, Крис.
— Это мой талант, — сказала я, хотя на самом деле внутри у меня всё сжималось от нехорошего предчувствия.
Мы поговорили ещё несколько минут. Даша рассказала, что сейчас дома, что родители приехали поддержать, что она пытается восстановить документы, но в праздники это почти невозможно. Я слушала, кивала, хотя она меня не видела, и чувствовала, как внутри меня борются два чувства.
Одно было утешением. Я радовалась, что Даша не полетела. Что она здесь, в безопасности, что я могу с ней поговорить, что мы поддерживаем друг друга.
Другое было чувством вины.
Я не хотела, чтобы Даша летела. Не хотела, чтобы она была на том самолёте. И это чувство было таким сильным, таким иррациональным, что я не могла его объяснить. Я просто знала: хорошо, что она осталась.
И это знание пугало.
***
После разговора с Дашей я попыталась дозвониться до Маши.
Гудки шли, но никто не отвечал. Я набрала снова — та же история. Потом набрала Жене. Потом Лере.
Никто не отвечал.
Я написала в общий чат: «Девочки, вы как? Долетели? Я в больнице, всё нормально. Напишите, как будет возможность».
Сообщение ушло. Серая галочка означала, что оно доставлено. Но прошло пять минут, десять, двадцать, а ответа не было.
Я проверила статус. Серые галочки. Не прочитано.
— Может, у них роуминг не подключён, — прошептала я себе. — Или самолёт ещё не сел. Или они спят. Время же там уже ночь.
Но внутри меня росла тревога. Та самая тревога, которая проснулась ещё вчера, когда я очнулась в скорой. Она была глухой, тягучей, она сжимала грудь и не давала дышать полной грудью.
Я снова набрала Машу.
Гудки. Длинные, однообразные. И потом — механический голос, который говорил, что абонент недоступен.
Я набрала Жене.
То же самое.
Лере.
То же самое.
Я отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как к нему подступает паника.
«Успокойся, — сказала я себе. — Всё нормально. Они просто не слышат звонка. Или спят. Или у них нет связи. Ты же знаешь, какая бывает связь в самолётах».
Но я не верила себе.
Я лежала, слушая, как капает капельница, и смотрела на телефон, который молчал.
Он молчал час. Два. Три.
Я снова взяла его в руки, проверила сообщения. Серые галочки. Не прочитано.
Я написала Инге: «Ты не знаешь, они долетели?»
Инга ответила через минуту: «Не знаю. Тоже не могу дозвониться. Наверное, у них ночь, спят. Не переживай».
Я не переживала. Я боялась.
***
Вечер опустился на больницу незаметно.
Сначала я заметила, что свет за окном стал другим — золотистым, мягким, а тени вытянулись и легли на пол длинными полосами. Потом стены палаты начали темнеть, и кто-то включил свет в коридоре — яркий, неоновый, который пробивался под дверью и рисовал на полу светлую полосу.
Марья Ивановна вернулась после процедур и сразу легла спать. Я слышала её ровное дыхание и завидовала — сама я не могла уснуть.
Я подошла к окну.
Это был первый раз, когда я встала сама. Медленно, держась за спинку кровати, я опустила ноги на пол. Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Через минуту головокружение отступило, и я сделала первый шаг.
Пол был холодным. Я забыла, что у меня нет тапочек, и ступала босиком по линолеуму, чувствуя, как холод поднимается от ступней вверх, заставляя дрожать.
До окна было пять шагов. Я сделала их медленно, держась за спинку кровати, потом за подоконник. И наконец оказалась у окна.
Город открылся передо мной как на ладони.
Больница стояла на возвышении, и из окна моей палаты был виден весь центр — огни, которые зажигались один за другим, превращая серый декабрьский город в сверкающую россыпь. Дома, улицы, мосты — всё это сияло, переливалось, жило своей жизнью, которая шла где-то там, за стеклом, за белыми стенами, за всем этим больничным миром.
Я смотрела на огни и чувствовала, как одиночество сжимает сердце.
Где-то там, в этом городе, были мои родители. Они не знали, что я в больнице. Я не позвонила им — не хотела волновать под Новый год. Они должны были приехать к нам на праздники, должны были накрыть стол, должны были встретить новый год в кругу семьи.
Теперь этого не будет.
Где-то там была Ольга. Она ехала к родителям за город, и в эту минуту, наверное, уже сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем и рассказывала об аварии.
Где-то там была Даша. Она плакала в своей комнате, перебирая документы, которые нужно восстановить, и пыталась понять, почему всё пошло не так.
Где-то там была Инга. Она работала, ненавидела своего босса, мечтала о море и не знала, что там, в небе над океаном, летят её подруги.
А они летели.
Они летели над океаном, в темноте, в тишине, и не знали, что мы остались. Не знали, что мы волнуемся. Не знали, что мы ждём.
Я смотрела на огни города, и мне казалось, что я смотрю на другую планету. Планету, где люди живут обычной жизнью — ходят на работу, встречаются с друзьями, готовятся к Новому году. Планету, где нет больничных палат, капельниц и разбитых телефонов.
Планету, от которой я была отрезана.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пусть с ними всё будет хорошо.
Я не знала, к кому обращаюсь. К богу, к судьбе, к вселенной — к кому-то, кто мог меня услышать. Я просто шептала эти слова, снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что я могла сделать.
— Пусть они долетят. Пусть они будут в безопасности. Пусть они вернутся.
Я открыла глаза и снова посмотрела на огни. Они горели ровно, спокойно, не обещая ничего, не отвечая на мои молитвы.
Они просто горели.
Я стояла у окна, пока не замёрзла окончательно. Потом вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.
Телефон молчал.
Серые галочки так и не стали синими.
Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают подруги. Маша, наверное, уже спит, укутавшись в одеяло. Женя смотрит в иллюминатор на звёзды. Лера пьёт вино и болтает с соседом по креслу.
Они не знают, что мы волнуемся. Они думают, что мы тоже летим, что мы встретимся в аэропорту, обнимемся, будем смеяться и рассказывать, как прошёл наш день.
Они не знают.
И, может быть, это к лучшему.
Я уснула под утро, когда за окном начало светать. И мне приснился сон — странный, обрывочный, в котором я стояла на берегу океана и смотрела в небо. Небо было пустым. Только облака, белые, пушистые, плыли куда-то вдаль, и я смотрела на них, и ждала.
Но никто не прилетал.
Глава 4
Сон не шёл.
Я лежала с закрытыми глазами, слушая, как тишина наполняет палату. Она была плотной, почти осязаемой — эта тишина, — и в ней тонули все звуки: редкое дыхание Марьи Ивановны, мерное тиканье часов где-то в коридоре, далёкий гул лифта, который работал всю ночь. Тишина давила, обволакивала, заставляла вслушиваться в себя, и чем дольше я лежала, тем больше звуков начинала различать: скрип половиц, когда кто-то проходил по коридору, приглушённый кашель из соседней палаты, шум воды в трубах.
Я перевернулась на бок, потом на другой. Подушка казалась то слишком высокой, то слишком низкой. Одеяло — то жарким, то холодным. Простыня сбивалась под боком, и я то и дело поправляла её, но через минуту она снова собиралась в неудобный комок.
Голова болела. Не сильно — так, ныла, напоминая о себе тупой пульсацией в затылке. Но эта боль не давала расслабиться, не давала забыться, не давала провалиться в ту спасительную темноту, где нет ни мыслей, ни тревог, ни ожидания.
Ожидание. Самое страшное.
Я снова взяла телефон. Экран вспыхнул, ослепив на секунду, и я прищурилась, привыкая к свету. Сообщения. Серые галочки. Не прочитано.
Я проверила время. Половина второго ночи.
За окном было темно. Огни города, которые я видела вечером, постепенно гасли — одно за другим окна становились чёрными, и только редкие жёлтые квадраты ещё светились в темноте, как маяки в ночном море. Кто-то работал, кто-то не мог уснуть, кто-то праздновал, хотя до Нового года оставалась ещё почти неделя.
Я представила, как сейчас там, в той жизни, которая осталась за стенами больницы. Люди возвращаются с работы, смотрят телевизор, пьют чай, спорят о том, что подарить тёще, и гадают, выпадет ли снег на Новый год. Обычная жизнь. Простая, понятная, предсказуемая.
А я здесь. В этой кровати. В этой тишине. С этими мыслями, которые ходят по кругу, как заводные игрушки, и не могут остановиться.
«Они долетели. Конечно, долетели. Самолёты не пропадают просто так. Они уже там, на месте, спят в своих номерах, и завтра утром пойдут завтракать, и увидят море, и будут счастливы».
Я повторяла это себе снова и снова, как мантру, но слова не работали. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, жил холодный червячок сомнения, и он шевелился, поднимал голову, напоминал о себе каждый раз, когда я думала, что убедила себя.
Я села на кровати.
Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Прошло несколько секунд, и мир перестал вращаться. Я посидела так, свесив ноги, чувствуя, как пол холодит ступни. Тапочки — больничные, казённые, слишком большие и неудобные — стояли рядом, и я надела их, путаясь в ремешках.
Я не знала, зачем встаю. Зачем выхожу из палаты. Но мне нужно было двигаться. Нужно было идти. Нужно было делать хоть что-то, чтобы прогнать эту тишину, которая давила на плечи тяжёлым грузом.
Я оглянулась на Марью Ивановну. Она спала, повернувшись лицом к стене, и её дыхание было ровным, спокойным. Я не хотела её будить. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня сейчас — растерянную, потерянную, бредущую по больничному коридору в казённой пижаме и огромных тапочках.
Но мне нужно было идти.
Я выскользнула в коридор.
***
Коридор был пуст.
Длинный, белый, с люминесцентными лампами под потолком, которые горели ровным, неживым светом. Пол блестел, начищенный до зеркального блеска, и мои тапочки издавали шаркающий звук, который разносился по коридору, отражаясь от стен.
Я шла медленно, держась за стену. Голова кружилась, но я уже привыкла к этому ощущению — к лёгкой качке, к тому, что мир иногда плывёт перед глазами, к тому, что нужно делать паузу и ждать, пока всё встанет на место.
Двери палат были закрыты. За ними спали люди — больные, уставшие, измученные своей болью. Я слышала иногда чей-то кашель, иногда — всхлипы, иногда — просто тишину. Тишину, которая была громче любых звуков.
Я дошла до конца коридора и остановилась. Здесь было окно — большое, панорамное, выходящее на ту же сторону, что и моя палата. Город спал. Только редкие огни ещё мерцали в темноте, и где-то далеко, на окраине, светилась яркая полоса — наверное, шоссе, по которому даже ночью ехали машины.
Я смотрела на эти огни и думала о подругах. О том, что они сейчас в небе. Что самолёт несёт их над океаном, в темноте, в тишине, и они спят, или смотрят фильмы, или пьют чай, или думают о том, как завтра проснутся и увидят море.
Я надеялась, что они не волнуются. Надеялась, что они не знают о нас с Ольгой, или знают, но не переживают, потому что мы в порядке, потому что всё будет хорошо. Я надеялась, что их отпуск будет идеальным — таким, каким мы его задумывали.
— Кристина?
Голос раздался за спиной, и я вздрогнула. Обернулась.
В конце коридора стоял он.
Саша.
Я узнала его сразу — по росту, по силуэту, по тому, как он стоял, чуть склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал карту — мою или чью-то другую, я не разглядела.
— Вы чего не спите? — он пошёл ко мне, и его шаги были мягкими, почти бесшумными, в отличие от моего шарканья.
— Не спится, — ответила я, чувствуя себя школьницей, которую поймали на месте преступления. — Голова болит.
Он подошёл ближе, и я увидела его лицо — спокойное, сосредоточенное, с лёгкой тенью усталости под глазами. Он, кажется, тоже не спал.
— Болит — это понятно, — он остановился рядом, и я почувствовала знакомый запах — свежий, мятный, с лёгкой ноткой кофе. — Но ходить по коридорам ночью — не лучшее лекарство. Вам нужен покой.
— Я знаю, — я отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Просто... я не могла лежать. В голове много мыслей.
Он помолчал, глядя на меня, и я чувствовала его взгляд — спокойный, внимательный, без тени осуждения.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Но лучше бы вы позвали медсестру. Она дала бы вам успокоительное, и вы бы уснули.
— Я не хочу успокоительное, — ответила я, и в моём голосе прозвучало больше резкости, чем я хотела. — Я хочу... — я замолчала, не зная, как закончить фразу.
— Что? — спросил он тихо.
Я посмотрела на него. В тусклом свете коридора его глаза казались темнее, чем днём — почти чёрными, с глубокими тенями. Но в них было что-то, что заставило меня говорить дальше.
— Я хочу знать, что с ними всё в порядке, — сказала я. — Мои подруги. Они улетели. Вчера. Тем рейсом, на который я должна была лететь. И я не могу до них дозвониться. Никто не отвечает. Сообщения не доходят. И я не знаю...
Голос дрогнул, и я замолчала, боясь, что сейчас расплачусь. Я не хотела плакать перед ним. Не хотела выглядеть слабой, жалкой, беспомощной.
Но он, кажется, понял.
— Пойдёмте, — сказал он, и его голос был мягче, чем я ожидала. — Провожу вас в палату. По пути расскажете.
Он повернулся и пошёл обратно по коридору. Я смотрела на его спину — широкие плечи, уверенная походка, — и чувствовала, как внутри меня что-то расслабляется. Не отпускает, нет, но расслабляется. Как будто рядом с ним тревога становится чуть меньше, чуть тише, чуть дальше.
Я пошла за ним.
***
Мы шли медленно — я шаркала тапочками, он шёл рядом, чуть впереди, и иногда оглядывался, проверяя, не отстала ли я. Свет в коридоре был тусклым, только ночные лампы горели через одну, и наши тени падали на пол длинными, расплывчатыми силуэтами.
— Вы всегда работаете по ночам? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
— Не всегда, — ответил он, не оборачиваясь. — Сегодня моя смена. Дежурство.
— А разве врачи дежурят в обычные дни? Я думала, только в праздники.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.