- -
- 100%
- +
— Ну так что решать будем?
От нетерпения Маша подергивала ногой, словно не могла усидеть на месте от волнения и ожидания. Её каблук выбивал дробь по деревянному полу кафе — ритмично, настойчиво, заставляя нервничать даже меня, хотя обычно я спокойно отношусь к чужой суете. Мы сидели в нашем любимом месте, в уютном закутке у окна, погруженные в атмосферу приятного ожидания. За окном медленно кружил первый снег, крупными хлопьями оседая на подоконниках, а внутри пахло корицей, апельсинами и свежесваренным кофе. Из динамиков лилась негромкая мелодия, которую я не узнала, но которая удивительно точно вписалась в настроение — что-то джазовое, с хрипотцой, словно певица улыбалась между строчек.
Мы собрались все вместе, как и договаривались. Шесть подруг, которые знали друг друга сто лет, а может, и все триста. Маша с её вечной энергией и привычкой брать на себя ответственность за всех. Инга, уткнувшаяся в телефон с видом человека, который вот-вот выдаст сенсацию. Женька, размечтавшаяся о солнце так, что, казалось, даже в её светлых волосах отражались блики. Лера, огненно-рыжая и дерзкая, которая умела одним смехом разрядить любую обстановку. Варя, тихая и чуткая, сидевшая чуть в стороне, но внимательно слушавшая каждое слово. И я — Кристина, которую вечно упрекали в домоседстве, в нежелании вылезать из уютного кокона.
— Я бы с удовольствием дома осталась, — произнесла я, отпивая из своей чашки.
Кофе был обжигающим, терпким, с нотками шоколада — именно таким, как я любила. Я поставила чашку на блюдце со звоном и легким шорохом, специально создав этим мгновение тишины. Не то чтобы я хотела прервать разговор — просто мне нравилось ощущать, как мои слова повисают в воздухе, заставляя подруг обернуться в мою сторону.
— Кто бы сомневался, — заливистый смех Леры, как мелодичный звон колокольчиков, разнесся по всему заведению, привлекая внимание окружающих. Она откинулась на спинку стула, демонстративно закатив глаза, и её рыжие локоны рассыпались по плечам огненным водопадом. — Тебя вечно никуда не вытащишь. Крис, ну серьёзно? Дома? Сидеть в четырёх стенах под бой курантов, смотреть «Иронию судьбы» в сто пятидесятый раз и заедать оливье? Это же скукотища смертная!
— Не правда! — мои губы возмущенно надулись, хотя внутри я понимала, что она права. Домашний уют всегда манил меня больше, чем шумные компании и сомнительные приключения. Но сдаваться без боя я не собиралась. — Дома тоже можно хорошо встретить Новый год. Уютно, тепло, без дураков.
— Дураки — это самое интересное! — парировала Лера, подмигнув мне.
— Девчат, хватит! — недовольно насупилась Маша, стукнув ладонью по столу, но беззлобно, скорее для порядка. — До нового года осталось чуть меньше месяца. Если мы не хотим дома тухнуть, надо поторопиться. И так уже вряд ли билеты куда-то найдем, что не может не огорчать.
— Это точно, — глубокий вздох Инги был больше похож на пыхтение кипящего чайника, который вот-вот закипит, чем на просто вздох. Она оторвалась от телефона ровно на секунду, чтобы обвести нас всех недовольным взглядом. — И так уже неделю думаем. Неделю, Крис! Ты нас тормозишь.
— Я не торможу, я взвешиваю все за и против, — парировала я, чувствуя, как в груди зарождается знакомое чувство вины. Меня всегда называли занудой, хотя я предпочитала слово «рассудительная».
— У кого какие предложения? — Маша вновь, полная решимости, взяла инициативу в свои руки и попыталась направить нашу дискуссию в нужное русло. Она сложила руки на столе, подавшись вперед, и её карие глаза блестели в свете маленькой лампы, висевшей над нашим столиком.
— Я на море хочу, к солнышку, — мечтательно закатила глазки к потолку Женька, представляя себе, как весело будет загорать под теплым зимним солнцем. Она даже глаза прикрыла, словно уже чувствовала, как песок щекочет пятки, а соленый ветер играет с её светлыми прядями. — Чтобы тепло, чтобы купаться, чтобы никаких пуховиков и валенок. Я так устала от этой серости за окном, что готова продать почку за билет к экватору.
— Размечталась! — в очередной раз осадила её Инга с лёгкой улыбкой. Она достала свой телефон и быстро начала в нем что-то искать среди множества приложений и сообщений. Её пальцы летали по экрану с той уверенной скоростью, которая появляется только у тех, кто привык решать вопросы быстро и без лишних сантиментов. — Так… Спешу вас огорчить: максимум, куда нам светит, это только на какую-нибудь базу отдыха в Подмосковье, что совсем не радует. Всё приличное разобрали ещё в октябре, а то, что осталось, — либо за бешеные деньги, либо в таких местах, где и интернета нет, и отопление работает через раз.
— Не хочу я на базу отдыха! — Градова поправила свои непослушные огненные локоны, как будто собиралась обдумать свои претензии. Движение было резким, почти вызывающим. — Скучно там, и ни о каком веселье не может быть и речи! Я помню, как мы в прошлом году ездили. Кормили этой… — она скривилась, — диетической гречкой, а из развлечений — бильярд с поломанными киями и караоке с таким микрофоном, что после него горло неделю болело. Нет уж, спасибо.
— О! — неожиданно оживилась Инга, словно ей пришла в голову гениальная идея. Она резко выпрямилась на стуле, и её лицо озарила широкая улыбка. — Есть горящий тур! Вылет двадцать пятого ночью, и это отличная возможность! Всё включено, отель прямо на первой линии, и цена… — она сделала многозначительную паузу, — цена такая, что грех отказываться. Кто-то сдал бронь в последний момент, и туроператор отдаёт за полцены.
— И куда? — я немного отодвинулась в сторону, позволив появившемуся официанту поставить передо мной тарелку с ароматным жареным мясом. Парень был молод, с забавными веснушками на носу, и он улыбнулся мне так, словно мы были старыми знакомыми. Я машинально улыбнулась в ответ, хотя мысли уже крутились вокруг Ингиной загадки.
Тут же манящий и непередаваемый аромат разнесся вокруг, и девушки оживились, словно только что вошли в мир быстрого и вкусного обеда. Одна лишь Инга продолжала сосредоточенно возиться в своем телефоне, время от времени поджимая губы и кивая каким-то своим мыслям.
— Так куда? — повертев в руке вилку, я отодвинула от себя тарелку, уставившись на подругу с надеждой и любопытством. Любопытство было сильнее голода, хотя мясо выглядело аппетитно, с хрустящей корочкой и ароматными травами.
— Потом сюрприз будет, — Инга подмигнула остальным, запустив в воздух легкую интригу. Она сунула телефон в сумку и взяла свою чашку с травяным чаем, сделав вид, что её совершенно не волнует наше нетерпение.
— Нет-нет-нет! — не унималась я с настойчивостью, как будто находилась в важной игре. — Как минимум я должна знать, что с собой брать, чтобы всё было готово. Мне нужно знать климат, чтобы собрать аптечку, понять, какие вещи брать, и вообще — я не собираюсь лететь непонятно куда. Вдруг там сейчас сезон дождей? Или, ещё лучше, — я понизила голос до трагического шёпота, — медузы?
— Трусики, бусики и денег побольше, — в голос расхохоталась Валерия, создав тем самым расслабленное настроение. Она даже стукнула ладонью по столу, и её смех был таким заразительным, что я невольно улыбнулась, хотя и старалась сохранить серьёзное выражение лица.
— Ну я серьезно! — протянула я, делая вид, что обиделась. Я скрестила руки на груди и отвернулась к окну, за которым снег всё падал и падал, укутывая город в белое одеяло. Где-то там, за этой снежной пеленой, был аэропорт, самолёты, которые уносили людей к теплу и солнцу. И я вдруг с остротой осознала, что, может быть, действительно не хочу лететь. Не потому, что боюсь, а потому, что не люблю менять привычный уклад. Но признаваться в этом вслух было стыдно — подруги и так считали меня слишком домашней.
— Да ладно тебе, не обижайся, — расплылась в широкой улыбке Инга, всё-таки озвучив название хоть и не совсем популярного, но достаточно хорошего курортного городка на тёплом море, где даже в декабре можно было загорать и купаться. Название было знакомым — я слышала о нём от коллег, которые ездили туда в прошлом году и вернулись с восторженными рассказами о бирюзовой воде и белоснежных пляжах. — Ну что, все согласны? Я смотрю билеты, пока они не ушли. Восемь мест, двадцать пятое декабря, ночной вылет. Время — 23:50. Представляете? Мы взлетаем практически под бой курантов. Встречаем Новый год в небе, а прилетаем — и сразу в лето. Романтика!
— Согласны или нет, возражения не принимаются! — довольно постановила Дегтярева и подняла свою чашку с фруктовым чаем, полный надежды и радости. Её глаза сияли, и в этом сиянии читалось что-то детское, восторженное, такое, что даже моё сопротивление начало таять. — Празднуем новый год под яркими лучами солнца!
— За новогоднее приключение! — Маша подхватила её порыв, поднимая свой капучино.
— За лучший новый год! — поддержали мы её, подняв чашки.
Зазвенел тонкий фарфор, смех смешался с джазовой мелодией, и в этот момент, глядя на лица подруг — живые, радостные, полные предвкушения, — я почувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Может, действительно стоит согласиться? В конце концов, раз в год можно и вылезти из скорлупы.
Я взяла вилку и наконец попробовала мясо. Оно таяло на языке, и я поймала себя на мысли, что даже еда сегодня кажется вкуснее, чем обычно. Словно сам воздух был пропитан предновогодним волшебством.
***
Дни пролетели незаметно, как это всегда бывает в преддверии праздника. Они слились в одну череду ярких огней, суеты в магазинах, бесконечного выбора подарков и примерки купальников перед зеркалом, когда я пыталась понять, влезу ли я в прошлогодний, или пришло время покупать новый.
Я всё чаще ловила себя на том, что думаю о поездке. Сначала с опаской, потом с лёгким волнением, а под конец — с нетерпением. В моей душе поселилось странное предчувствие, которое я списывала на обычное волнение перед отпуском. В конце концов, я не летала уже три года, и сама мысль о том, что через несколько часов я буду в тёплой стране, казалась одновременно пугающей и манящей.
Мы с Ольгой, моей самой близкой подругой, договорились ехать в аэропорт вместе. Она жила на соседней улице, и мы часто завтракали в одной кофейне по выходным. Ольга была из тех людей, которые умеют успокаивать одним своим присутствием — тихая, рассудительная, с мягкой улыбкой и удивительной способностью находить нужные слова в любой ситуации. Именно с ней я чувствовала себя в безопасности.
— Ты как? — спросила она, когда мы загружали чемоданы в багажник её небольшого серого седана.
Вечер двадцать четвертого декабря выдался морозным и ясным. Снег перестал идти, и город замер в ожидании чуда. Улицы сияли гирляндами, из каждого окна доносилась музыка, и воздух был таким прозрачным и холодным, что казалось, он позванивает, как хрусталь.
— Нормально, — ответила я, хотя внутри всё сжималось от странного предчувствия. — Волнуюсь немного. Первый раз за три года.
— Всё будет хорошо, — улыбнулась Ольга, и её улыбка была такой спокойной, что я почти поверила. — Подумаешь, полет. Пять часов — и мы на месте. Главное — не забудь паспорт.
— Паспорт при мне, — я похлопала по сумке, висевшей на плече. Внутри лежали все документы, билеты, зарядка, маленькая подушка для шеи и тот самый купальник, который я в итоге купила — изумрудно-зелёный, под цвет глаз, как сказала продавщица в магазине.
Мы выехали на шоссе. Дорога была скользкой, но Ольга вела машину аккуратно, не превышая скорость. В салоне играло радио, диктор весело поздравлял слушателей с наступающим Новым годом и обещал морозную, но солнечную погоду. Я смотрела в окно на огни города, которые постепенно редели, уступая место темноте загородного шоссе.
— Инга, наверное, злится, что не летит, — сказала я, чтобы нарушить тишину. — Босс её — настоящий тиран.
— Она справится, — ответила Ольга, перестраиваясь в правый ряд. — Инга вообще из тех, кто любую ситуацию в свою пользу обернёт. Вот увидишь, она приедет позже и устроит там такое веселье, что мы все позавидуем.
— А Даша? Ей вчера звонила. Тоже переживает, что не успела обменять валюту. Говорит, что в аэропорту курс грабительский.
— Даша всегда переживает, — рассмеялась Ольга. — Это её суперсила. Но она всё равно приедет. Мы же все будем там. Все вместе.
«Все вместе», — повторила я про себя, и это звучало как обещание.
Мы выехали на трассу, которая вела прямо к аэропорту. Машин было немного, и я уже начала расслабляться, думая о том, как мы встретимся с подругами, как пройдём регистрацию, как сядем в самолёт и взлетим. Я даже представила, как смотрю в иллюминатор на огни города, которые становятся всё мельче и мельче, пока не превращаются в россыпь золотых искр на чёрном бархате ночи.
А потом всё случилось.
Я не знаю, что произошло. Может быть, лёд, может быть, Ольга отвлеклась на секунду, может быть, кто-то вылетел на встречку — я так и не поняла. Я помню только ослепительный свет фар, который вдруг оказался не там, где ему полагалось быть. Он нарастал, заполняя всё пространство, и в этом свете не было ничего, кроме белого, режущего глаза сияния.
Я услышала крик Ольги — резкий, пронзительный, такой, от которого кровь стынет в жилах. Потом визг тормозов, который показался мне бесконечным. Потом удар.
Удар был таким сильным, что я не поняла, где верх, а где низ. Мир перевернулся, и в этом перевороте не было ничего от киношной плавности — только боль, темнота и звук металла, который сминался, рвался, скрежетал. Моё тело бросило вперёд, и что-то — кажется, подушка безопасности — ударило меня в лицо, в грудь, в голову.
А потом наступила тишина.
***
Эта тишина была странной. Она не была полной — в ней слышались какие-то звуки: шипение, капли, далёкий голос. Но я не могла понять, где нахожусь. Мои глаза не открывались, словно веки налились свинцом. В голове пульсировала боль — тупая, тяжёлая, такая, что я не могла думать ни о чём другом.
— Крис? — голос Ольги донёсся откуда-то издалека. — Крис, ты слышишь меня?
Я попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык казался чужим, непослушным, словно превратился в кусок ваты.
— Держись, — снова сказала Ольга. — Я уже вызвала. Сейчас приедут.
Скорая. Я вспомнила, что это слово означает помощь, спасение. И от этого мне стало чуть легче.
Я не помню, как меня вытаскивали из машины. Не помню, как оказалась на носилках. Не помню, как надо мной склонились чьи-то лица, что-то говорили, мерили давление, вставляли катетеры. Моё сознание то включалось, то выключалось, как лампочка с плохим контактом.
Помню только холод. Было очень холодно, и я никак не могла согреться, даже когда меня накрыли чем-то тёплым. Зубы выбивали дробь, и это была единственная часть моего тела, которую я чувствовала отчётливо.
— Сотрясение, — услышала я чей-то голос. — Зрачки реагируют слабо. Давление сто на шестьдесят. Готовьте капельницу.
— Она в сознании? — другой голос.
— Периодически. Кристина, вы меня слышите?
Я попыталась кивнуть, но голова отозвалась такой болью, что я чуть не закричала.
— Не двигайтесь, — голос был строгим, но не грубым. — Лежите спокойно. Мы везём вас в больницу.
Больница. Это слово прозвучало как приговор. Я должна была быть в аэропорту, а не в больнице. Я должна была лететь на море, а не лежать на жёстких носилках с капельницей в руке.
— Ольга… — прошептала я, с трудом ворочая языком. — Где Ольга?
— Ваша подруга в другой машине. С ней всё в порядке, легкие ушибы. Она будет в порядке.
Я хотела спросить ещё что-то — про самолёт, про билеты, про подруг, которые ждут нас в аэропорту, — но сознание снова начало ускользать, и я провалилась в темноту, где не было ни боли, ни холода, ни страха.
***
В себя я пришла уже в больнице.
Сначала был только звук. Монотонный писк, который навязчиво стучался в затылок. Потом свет — даже сквозь закрытые веки он казался невыносимо ярким. Потом запах — резкий, медицинский, смесь хлорки, лекарств и чего-то ещё неуловимого.
Я открыла глаза.
Надо мной был белый потолок. Ровный, гладкий, с длинной люминесцентной лампой, которая светила ровно в лицо. Я зажмурилась, потом приоткрыла глаза снова, пытаясь привыкнуть.
— Очнулась? — женский голос прозвучал рядом.
Я повернула голову — медленно, осторожно, боясь новой волны боли. Голова отозвалась тупой пульсацией, но это было уже не так невыносимо, как раньше. Рядом с койкой стояла медсестра — женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом. Она поправляла капельницу, что-то записывая в журнал.
— Где я? — спросила я, и мой голос показался мне чужим — хриплым, слабым, каким-то детским.
— Городская больница, — ответила медсестра, даже не подняв головы. — Вас ночью привезли. Скорая. Сотрясение мозга, пара ушибов. Ничего серьёзного, но полежать придётся.
— А моя подруга? Ольга?
— Та, что с вами была? — медсестра наконец посмотрела на меня. — Её уже выписали. Легкие ушибы, ничего страшного. Сказала, что заедет к вам позже.
Я выдохнула, и напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло. Ольга жива. С ней всё в порядке.
— А… — я запнулась, не зная, как спросить то, что действительно волновало. — А в аэропорт она успела?
Медсестра странно на меня посмотрела.
— Деточка, какое сейчас время? Вам нужно отдыхать, а не в аэропорты собираться. Самолёты подождут.
Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, проверила капельницу и вышла из палаты, оставив меня одну.
Я лежала, глядя в белый потолок, и пыталась собрать воедино обрывки воспоминаний. Кафе, смех подруг, тост за новогоднее приключение. Потом — машина, дорога, свет фар, крик, удар. И темнота.
Самолёт. Билеты. Подруги.
Я вдруг вспомнила, что у нас был ночной рейс. Мы должны были встретиться в аэропорту в одиннадцать вечера. Сколько сейчас времени? Я попыталась найти часы, но их не было — видимо, остались в машине, или их сняли, когда меня привезли в больницу. Телефона тоже нигде не было видно.
Я попыталась сесть, но голова тут же закружилась, и к горлу подступила тошнота. Пришлось снова лечь, закрыть глаза и дышать медленно, глубоко, как учили в школе на уроках йоги, куда я ходила ровно два месяца, пока не надоело.
— Чёрт, — прошептала я в пустоту.
Я должна была быть там. С ними. Вместе с Машей, Лерой, Женей, Дарьей. Они ждали нас в аэропорту. Они, наверное, волнуются, звонят, не понимают, где мы.
Я снова попыталась встать, и снова меня скрутило тошнотой.
— Не советую, — раздался голос от двери.
Я открыла глаза. В дверях палаты стоял мужчина. Высокий, в белом халате, с тёмными волосами, которые были чуть длиннее, чем обычно носят врачи, и падали на лоб. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах его было что-то ещё — внимательное, изучающее, почти тёплое.
— Вы кто? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Я лежала в больничной пижаме, с растрёпанными волосами и, наверное, выглядела ужасно.
— Ваш лечащий врач, — он подошёл ближе, и я заметила бейдж на его халате. «Александр Сергеевич Белов, врач-невролог». — Или, как говорят пациенты, тот самый злой доктор, который не даёт сбежать из палаты раньше времени.
— Я не собиралась сбегать, — соврала я, и он, кажется, это понял, потому что усмехнулся чуть шире.
— Конечно, — он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. — Кристина Фролова, двадцать семь лет. Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Ночью поступила, сейчас состояние стабильное. Как голова?
— Болит, — призналась я.
— Кружится?
— Немного.
— Тошнит?
Я кивнула, и этот кивок снова отозвался болью.
— Нормально, — он отложил карту. — После сотрясения это бывает. Будете лежать, никакой активности. Через пару дней отпустит.
Он подошёл ко мне, взял мою руку, проверяя пульс, потом посветил фонариком в глаза, заставляя смотреть то вверх, то в стороны. Его пальцы были прохладными, но уверенными, и почему-то это прикосновение успокаивало.
— Зрачки реагируют нормально, — сказал он, словно сам себе. — Пульс немного учащён, но это от стресса. Вы в аварию попали?
— Да, — я сглотнула. — Мы с подругой ехали в аэропорт.
— В аэропорт? — он поднял бровь. — За границу?
— На море, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Мы должны были лететь с подругами. Встречать Новый год.
Он помолчал, глядя на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать.
— Всему своё время, — сказал он наконец. — Сейчас ваша задача — лечиться. Новый год можно встретить и здесь. У нас, между прочим, ёлка в холле стоит. Правда, пластмассовая, но гирлянды настоящие.
Я не знала, плакать мне или смеяться. Пластмассовая ёлка в больничном холле — это было так далеко от бирюзового моря и белоснежных пляжей, что казалось насмешкой.
— Мои подруги… — начала я. — Они ждали нас в аэропорту. Я должна была…
— Ничего вы не должны были, — мягко перебил он. — Ваши подруги — взрослые люди. Они улетят или не улетят, но это не ваша ответственность. Сейчас ваша ответственность — лежать и не дёргаться.
В его голосе была твёрдость, но не жёсткость. Он говорил так, словно знал, о чём говорит, и это знание передавалось мне, заставляя немного расслабиться.
— Я пришлю медсестру, она даст вам успокоительное, — сказал он, направляясь к выходу. — Постарайтесь поспать. Сон сейчас — лучшее лекарство.
— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за ручку двери.
Он обернулся.
— Спасибо.
Он кивнул и вышел, оставив меня одну с пульсирующей головой, капельницей и мыслями, которые никак не хотели укладываться в спокойный, сонный ряд.
Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас происходит в аэропорту. Маша, Лера, Женя, Даша — они там, ждут нас с Ольгой, звонят, не дозваниваются. Ольга уже, наверное, связалась с ними, сказала, что случилось. Может быть, они решили лететь без нас. Может быть, они уже прошли регистрацию, сдали багаж, сидят в зале вылета и пьют кофе, обсуждая, как несправедливо всё обернулось.
Я надеялась, что они полетели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть хотя бы они отдохнут, погреются на солнце, искупаются в море. Пусть Новый год у них будет таким, каким мы задумывали.
Я провалилась в сон, и в этом сне я стояла в аэропорту, среди толпы, и смотрела, как подруги проходят через стеклянный рукав к трапу самолёта. Они оборачивались, махали мне, что-то кричали, но я не слышала их голосов. Я только видела их улыбающиеся лица, счастливые, полные предвкушения.
Я махала им в ответ, и улыбалась, и думала, что всё будет хорошо.
Я тогда ещё не знала, что это был последний раз, когда я видела их живыми.
Глава 1
Сознание возвращалось кусками — рваными, острыми, как битое стекло.
Первый кусок был звуком. Гулкий, низкий, тягучий гул, который то нарастал, то затихал, словно кто-то нажимал на педаль в такт моему дыханию. Я не сразу поняла, что это двигатель. Что я нахожусь в движущемся транспорте. Что вокруг пахнет кожей, лекарствами и ещё чем-то металлическим, холодным, пугающим.
Второй кусок был болью.
Она пришла не сразу. Сначала было онемение — странное, ватное ощущение, будто моё тело отделилось от меня и существует само по себе, где-то далеко-далеко. А потом боль прорвалась сквозь эту ватную пелену, и я поняла, что тело — моё. И оно кричит.
Голова. Боль была в голове. Не просто боль — пульсирующий, раскалённый шар, который распирал череп изнутри, давил на глаза, на виски, на затылок. Каждое движение — даже просто попытка открыть веки — отзывалась новой волной, тошнотворной, обжигающей.
Я попыталась вздохнуть глубже, и воздух обжёг горло, вызвав кашель. Кашель отозвался в голове с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги, даже сквозь закрытые веки.