- -
- 100%
- +
Я смотрела на табло вылета, и внутри всё сжималось от какого-то нехорошего предчувствия.
Огромные буквы бежали по электронному экрану, сменяя рейсы, направления, времена. Статус: «РЕГИСТРАЦИЯ ЗАКРЫТА». Я знала это ещё до того, как подняла голову. Знала, когда мы только выезжали из города. Знала, когда таксист, нервно матерясь, вдавил педаль тормоза в пол. Знала, когда увидела, как белая иномарка летит прямо на нас по встречной полосе, её фары — два хищных глаза во тьме декабрьского вечера.
Я знала, что мы не успеем. Но до этого момента, стоя под этими холодными цифрами, я ещё надеялась на чудо. На то, что рейс задержат, что пробка рассосётся, что ГИБДД оформит всё быстрее, что время, которое так жестоко утекало сквозь пальцы, вдруг сжалится и остановится.
Чудес не случилось.
В руке всё ещё вибрировал телефон — Маша звонила уже в третий раз, но я не могла ответить. Не потому, что не хотела. Просто пальцы дрожали так сильно, что я боялась уронить трубку в сугроб, мимо которого мы только что проехали на такси. Боялась, что если сейчас отвечу, если услышу её голос — весёлый, возбуждённый, полный предвкушения, — то разревусь. А разреветься здесь, на улице, где ветер ледяными пальцами забирался под шарф, где редкие прохожие торопились к своим праздникам, где этот… этот тип в дорогом пальто всё ещё расхаживал неподалёку с видом оскорблённого величия, — разреветься здесь было нельзя.
Я не имела права.
Телефон затих, потом снова ожил. На этот раз — сообщение от Жени: «Мы на регистрации. Ингу не отпустили. Вы где???»
Три вопросительных знака. Я почти слышала её голос — резкий, требовательный, не терпящий оправданий. Женька всегда была такой. Схватить быка за рога, не ныть, не жаловаться. Я иногда завидовала этой её жёсткости.
Сейчас бы пригодилась.
Я набрала ответ дрожащими пальцами, несколько раз промахиваясь мимо нужных букв, стирая, начиная заново: «Попали в аварию. Крис в больнице. Я жду ГИБДД. Летите без нас. Мы позже…»
«Позже». Какое дурацкое слово. Оно звучало так, будто у нас в запасе была вечность. Будто билеты можно было просто поменять, будто отпуск можно было отмотать назад, будто время работало на нас, а не против.
«Позже».
Я отправила сообщение и убрала телефон в карман куртки, подальше от греха. Потому что если бы он снова завибрировал, если бы я увидела на экране «Маша звонит» или «Женя звонит» или «Даша», я бы не выдержала. Я бы просто села прямо здесь, в снег, и завыла.
— Оля, ты как?
Голос Кристины из динамика таксиста — она попросила его не сбрасывать звонок, пока он меня везёт, и парень, худой, с вечно испуганным лицом, кивнул, даже не подумав отказывать. Я была ему благодарна. В этом хаосе, в этом вечере, когда всё пошло наперекосяк, его молчаливое «да, конечно» было единственной вещью, которая не разваливалась на части.
— Оля, ты меня слышишь? — Крис говорила глухо, с той эхающей ноткой, которая бывает в больничных палатах — казённых, стерильных, пахнущих хлоркой и тревогой. — Я сейчас позвоню девчонкам, скажу, чтобы вылетали без нас. Ты в порядке? Ты молчишь…
— Я в порядке, — наконец выдавила я, и голос прозвучал так, будто я откашлялась после долгого пути по пустыне. — Я в полном порядке.
Это было не совсем правдой.
Локоть саднил — я приложила его при ударе, и теперь под рукавом куртки, наверное, расплывался фиолетовый синяк размером с кулак. В висках стучало, словно кто-то маленький и очень настойчивый колотил изнутри молоточком. Перед глазами всё ещё стояла картина: снег, летящий в лобовое стекло, визг тормозов, который резал уши острее ножа, и белая иномарка, вылетевшая на встречную полосу так внезапно, будто её выбросило из другого измерения.
Я помню, как время замедлилось. Помню каждую деталь: блеск льда на асфальте, отражённый в фарах, лицо водителя той машины — белое, перекошенное от ужаса, руки, вцепившиеся в руль. Помню, как Крис закричала. Как таксист вывернул руль, пытаясь уйти от удара, но было поздно. Лёд не прощает ошибок. Ничьих.
Удар был страшный. Металл застонал, стекло посыпалось дождём осколков, меня бросило вперёд, ремень безопасности впился в плечо, и на секунду мир превратился в какофонию — скрежет, крики, запах горелой резины и бензина, ударивший в нос.
А потом наступила тишина.
Самая страшная тишина в моей жизни.
Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
— Девушка! Девушка, вы живы?
Я открыла глаза. Мир был наклонён. Я смотрела на потолок машины, который почему-то оказался слишком близко, и не сразу поняла, что мы лежим на боку. Ремень безопасности врезался в живот, дышать было больно.
— Девушка! — голос был мужским, настойчивым.
— Жива, — прохрипела я. — Жива.
Меня отстегнули, вытащили через водительскую дверь — таксист уже выбрался наружу и теперь, бледный как смерть, помогал мне встать на ноги. Ноги держали. Это было хорошим знаком.
— Кристина! — я рванулась назад, к машине. — Там моя подруга!
— Её уже достают, — сказал кто-то из подбежавших прохожих. — Скорую вызвали, всё будет хорошо.
Кристину вытаскивали с пассажирского сиденья. Она была в сознании, но бледная, и глаза у неё были какие-то стеклянные, невидящие.
— Крис! — я подбежала к ней, схватила за руку. — Ты меня слышишь?
— Оля, — она моргнула, и в её взгляде появилась осмысленность. — Оля, что случилось?
— В нас врезались. Ты как?
— Голова кружится, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Сильно кружится.
Подъехала скорая, мигалки рассекали темноту красными и белыми вспышками. Фельдшер быстро осмотрел нас обеих. Кристине измерил давление, посветил фонариком в глаза, задал несколько вопросов, на которые она отвечала с заминкой, словно слова давались ей с трудом.
— У неё сотрясение, — сказал он. — Нужно в больницу, на обследование.
— Я с ней, — сказала я сразу, даже не думая.
— Вам тоже нужно осмотреться, — он посмотрел на меня. — Как голова?
— Не болит, — соврала я.
Врач усмехнулся краешком губ — видимо, такие «не болит» он слышал сотни раз.
— Всё равно нужно проверить. Адреналин сейчас всё глушит, а потом может прилететь.
Но меня не повезли. Потому что приехала ГИБДД, потому что нужно было оформлять документы, потому что таксист, у которого тряслись руки, не мог ничего толком объяснить, а виновник аварии — этот человек в дорогом пальто, который, как выяснилось, вылетел на встречную, пытаясь обогнать фуру на скользкой дороге, — уже разговаривал по телефону с кем-то, кто, судя по его спокойному тону, был либо адвокатом, либо очень терпеливым ангелом-хранителем.
— Я останусь, — сказала я Кристине, когда её загружали в скорую. — Я всё оформлю и приеду к тебе.
— Ты уверена? — она смотрела на меня с тревогой, и в её глазах, несмотря на сотрясение, было столько беспокойства, что у меня сжалось сердце.
— Уверена. Летите без нас, — добавила я, потому что вдруг поняла: мы не успеваем. Уже не успеваем. — Я позвоню девчонкам, скажу.
Кристина кивнула, и дверь скорой закрылась, отрезая её от меня.
Я осталась одна на дороге, среди осколков стекла, хрустевших под ногами, и равнодушных фонарей, освещавших эту картину крушения наших планов.
— Вызвали уже ГИБДД? — спросила я у подошедшего полицейского, чувствуя, как злость начинает перекрывать страх.
— Ждём, — коротко бросил он и отошёл к своей машине.
Холод пробирался под куртку. Я подняла воротник, втянула голову в плечи и посмотрела на часы. До вылета — час. Или уже меньше? Я снова взглянула на табло, которое видела сквозь стеклянные двери аэропорта — там, в сотне метров от меня, за этим барьером из стекла и стали, находился мир, который должен был стать нашим. Мир, где пахло кофе и новыми возможностями, где голос диктора объявлял посадку на рейсы, уносящие в тепло, где наши подруги — Маша, Женя, Даша — сейчас проходили регистрацию, смеялись, строили планы, не зная, что нас с Кристиной уже нет в этом мире.
Мы выпали из него в тот момент, когда белая иномарка врезалась в наше такси.
Я достала телефон и увидела сообщение от Жени: «Мы на регистрации. Ингу не отпустили. Вы где?»
Набрала ответ. Отправила.
«Попали в аварию. Крис в больнице. Я жду ГИБДД. Летите без нас. Мы позже…»
«Позже».
Смешно. Будто время можно обмануть. Будто можно сказать ему «подожди» и оно послушается.
Телефон снова завибрировал. Женя: «Что значит в аварию??? Вы как?»
Потом Маша: «Оля, твою мать, ты нас пугаешь!»
Потом Даша: «Мы не полетим без вас!»
Я хотела ответить, но пальцы замёрзли, а слова кончились. Что я могла им сказать? «Всё хорошо»? Это была бы ложь. «Мы живы»? Да, живы. Но этого было недостаточно, чтобы унять их тревогу, которая уже наверняка пульсировала в каждом сообщении, в каждой пропущенной секунде.
Я убрала телефон.
И тут же услышала шаги за спиной.
— Девушка.
Голос был низкий, спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что разбил две машины и отправил человека в больницу. Я обернулась и оказалась лицом к лицу с виновником аварии.
Он стоял слишком близко. Нарушал мои личные границы так же бесцеремонно, как только что нарушил правила дорожного движения. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы не чувствовать запах его парфюма — дорогого, с горьковатыми нотами кожи и можжевельника. Вкусного, чёрт возьми. Я ненавидела себя за то, что заметила это.
— Что вам нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Но я не стала смягчать интонацию. С какой стати я должна быть вежливой с человеком, который разрушил наш отпуск, покалечил мою подругу и теперь стоит передо мной в своём безупречном пальто, с идеально уложенными волосами, с этим невозмутимым выражением лица, будто он опоздал на совещание, а не совершил аварию?
— Хотел убедиться, что вы в порядке. — Он говорил спокойно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство. Или мне показалось? Свет фонарей падал на его лицо, выхватывая резкие скулы, твёрдую линию подбородка, глубоко посаженные глаза, цвет которых я не могла разобрать в темноте.
— В порядке? — я усмехнулась, хотя усмешка вышла кривой. Губы не слушались — то ли от холода, то ли от гнева. — Моя подруга в больнице с сотрясением. Я опоздала на самолёт, на который мы с девчонками планировали этот отпуск полгода. Полгода, вы представляете? Мы выбирали отели, покупали купальники, составляли список того, что обязательно нужно сделать. И всё это — в никуда. И всё потому, что кто-то решил, что его деловая встреча важнее правил дорожного движения. Важнее человеческих жизней.
Он помолчал секунду. Я заметила, как дёрнулся его кадык — он сглотнул.
— Я оплачу лечение вашей подруги, — сказал он. — И билеты. И любые другие расходы.
— Деньги всё исправят, да? — я почувствовала, как к щекам приливает жар, хотя на улице было минус пятнадцать. — Вы думаете, что если выкинете пару купюр, то всё встанет на свои места? Кристина очнётся в больнице и скажет: «Ой, как хорошо, что мне заплатили, теперь я счастлива»? Мы сядем на следующий самолёт и сделаем вид, что ничего не случилось?
— Я этого не говорил.
— Вы не говорили, — согласилась я. — Вы просто предлагаете купить моё молчание. Или моё прощение. Или что там вы пытаетесь купить?
Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила. Это его, кажется, задело — в глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или обиду? Нет, не может быть. У таких, как он, нет обид. У них есть только расчёты, сделки и деньги.
— Я не пытаюсь ничего купить, — сказал он. — Я пытаюсь помочь. И да, я понимаю, что сейчас для вас это звучит как пустой звук. Но я действительно сожалею о том, что произошло.
— Сожалеете, — повторила я, и это слово прозвучало как плевок. — Вы сожалеете. А моя подруга лежит в больнице с сотрясением. А наши подруги сейчас сидят в самолёте и волнуются, потому что мы не приехали. А я стою здесь, на морозе, и разговариваю с человеком, который чуть не убил нас, потому что торопился на встречу с партнёрами.
Он молчал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что сбивало меня с толку. Я ожидала увидеть высокомерие, раздражение, нетерпение — что угодно, кроме этой странной, неожиданной тишины. Он не оправдывался, не перебивал, не пытался давить авторитетом или статусом.
Он просто стоял и слушал.
Это бесило ещё больше.
— Вы хотя бы понимаете, что мы могли погибнуть? — спросила я, и голос дрогнул. — Что если бы таксист не вывернул руль, если бы удар пришёлся в мою дверь, а не в заднюю часть… Вы понимаете?
— Понимаю, — ответил он, и в его голосе вдруг исчезла деловая холодность. Осталась только голая, неприкрытая правда. — Поэтому и предлагаю помощь. Не потому что хочу откупиться. А потому что я виноват.
Эти слова — «я виноват» — прозвучали так неожиданно, что я не нашлась с ответом.
Я ожидала чего угодно: юридических уловок, попыток переложить вину на таксиста, на погоду, на дорогу, на что-то ещё. Но не этого. Не прямого, безоговорочного признания своей вины.
Я отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Внутри всё кипело, но сил на скандал уже не было. Только тупая усталость, разливающаяся по телу тяжёлым свинцом, и где-то глубоко — страх. Страх, что мы не успеем. Что отпуск, который мы так долго планировали, рассыпается в прах. Что подруги улетят без нас, а мы останемся здесь, в этом холодном декабрьском городе, с осколками надежд и билетами, которые никто не вернёт.
— Ольга, да? — услышала я его голос.
Я вздрогнула. Не от холода — от того, как он произнёс моё имя. Мягко, с какой-то странной осторожностью, будто пробовал на вкус.
— Откуда вы знаете?
— Ваша подруга кричала ваше имя, когда её загружали в скорую. — Он сделал паузу. — Она очень за вас волновалась.
Я промолчала. Ком в горле мешал говорить.
— Меня зовут Андрей.
— Мне всё равно, — ответила я, не оборачиваясь.
И это было правдой. Мне было всё равно, как его зовут, сколько ему лет, чем он занимается и сколько зарабатывает. Он был для меня не человеком — функцией. Виновником. Препятствием на пути к счастью, которое мы так долго строили.
Сзади послышался шум подъезжающей машины. Я обернулась — ещё одна машина ДПС. Наконец-то.
Я сделала шаг в сторону полицейских, чувствуя спиной его взгляд. Он не двинулся с места, но я кожей ощущала этот взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто он пытался прочитать что-то на моей спине, написанное невидимыми чернилами.
Я почти дошла до служебной машины, когда услышала:
— Ольга. Я всё равно всё оплачу.
Я не ответила. Не обернулась. Просто продолжала идти, оставляя его позади — в темноте декабрьского вечера, среди осколков стекла и разрушенных планов.
Оформление заняло больше времени, чем я думала. Полицейские записывали показания, составляли схему, фотографировали повреждения. Виновник — Андрей, как же, запомнила, чёрт бы его побрал — разговаривал с ними спокойно, без тени волнения, словно участвовал в рутинной деловой процедуре. У него, в отличие от таксиста, руки не тряслись. У него, в отличие от меня, зубы не стучали от холода.
Я стояла в стороне, кутаясь в куртку, и смотрела на телефон, который то и дело вздрагивал от новых сообщений.
Женя: «Мы на посадке. Оля, ты как? Крис как?»
Маша: «Мы не можем дозвониться до Кристины. Она в какой больнице?»
Даша: «Может, нам остаться? Без вас как-то не то…»
Я ответила только Жене: «Крис в 7-й городской. Сотрясение. Я жду документы. Вы летите. Мы всё равно не успеваем. Встретимся там, когда я прилечу следующим рейсом».
Следующим рейсом. Оптимизм, который я не чувствовала. Я понятия не имела, когда мы сможем вылететь. Кристине нужен отдых, врачи вряд ли отпустят её сразу. А без неё я не полечу. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Оставить подругу в больнице, под Новый год, одну? Нет. Ни за что.
— Всё, девушка, — полицейский протянул мне бумагу. — Распишитесь.
Я расписалась дрожащей рукой, даже не читая, что там написано. Потом поймала такси — другое, целое, без вмятин и разбитых стёкол — и назвала адрес седьмой городской больницы.
По дороге я смотрела в окно на огни города. Москва готовилась к празднику. Витрины магазинов сияли гирляндами, на каждом углу стояли ёлки, люди с пакетами подарков спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, праздничной, радостной, предвкушающей чудо.
А для меня чуда не случилось.
В больнице меня пропустили не сразу. Дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и седыми волосами, долго сверялась с какими-то списками, потом сказала:
— Фролова Кристина? Вторая палата, третий этаж. Состояние стабильное, не волнуйтесь.
Я поднялась на лифте, прошла по длинному коридору, пахнущему лекарствами и почему-то мандаринами — видимо, кто-то из персонала уже украшал палаты к празднику. Нашла вторую, толкнула дверь.
Кристина лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но живая. Живая. Это было главным.
— Оля, — она повернула голову, и на её лице появилась слабая улыбка. — Ты приехала.
— Конечно, приехала, — я подошла к кровати, села на стул, который стоял рядом, и взяла её за руку. — Как ты?
— Нормально, — она поморщилась. — Голова немного кружится. Врач сказал, что если завтра будет лучше, отпустят домой.
— Хорошо.
— Девчонки… — она посмотрела на меня с тревогой. — Они вылетели?
Я кивнула. В горле снова встал ком.
— Да. Вылетели.
— А мы? — Кристина сжала мою руку. — Мы успеем?
— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю, Крис.
Она вздохнула и закрыла глаза.
— Какая же дрянь этот тип, — сказала она тихо. — Чуть не угробил нас из-за своей встречи.
— Согласна.
— И вид у него был такой… самодовольный. В костюме дорогом, с телефоном, как у статуи.
— Я заметила.
— А ты заметила, что он на тебя смотрел? — Кристина приоткрыла один глаз.
— Что? — я не поняла.
— Когда скорую ждали. Он на тебя смотрел. Не на машины, не на полицию, не в телефон свой. На тебя.
— Тебе показалось, — отрезала я. — У тебя сотрясение, у тебя всё может казаться.
Кристина хмыкнула, но спорить не стала. Только сжала мою руку сильнее.
Мы сидели молча. За окном больницы светились окна других палат — в них тоже были люди, чьи праздники отменились, чьи планы разрушились, чьи жизни пошли не по намеченному пути. Мы были одни из многих, но это не делало нашу боль менее острой.
Я достала телефон. В чате подруг было уже больше пятидесяти сообщений — Маша, Женя, Даша писали по очереди, переживали, спрашивали, предлагали остаться, требовали ответов. Инга, та, что не смогла вылететь из-за работы, тоже подключилась, писала, что если что, она готова приехать к нам в любую минуту.
Я ответила всем коротко: «Крис в порядке. Я с ней. Вы летите. Мы найдём способ прилететь позже. Всё будет хорошо».
«Всё будет хорошо».
Я врала. И знала это. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву.
Потом я открыла приложение с новостями, чтобы отвлечься, и наткнулась на сообщение о нашем рейсе — Москва — Пхукет, вылет 23:55. Заголовок гласил: «Рейс вылетел по расписанию, на борту 189 пассажиров».
Я прочитала это дважды, потом закрыла приложение.
Мы не успели. Мы не успели на этот самолёт.
И в тот момент я ещё не знала, что это «не успели» спасёт нам жизнь.
Я просто сидела в больничной палате, держала за руку подругу, смотрела на капельницу и думала о том, как мы будем искать билеты на следующий рейс, как объясним начальству, что задерживаемся, как будем догонять подруг в этом тёплом раю, который так долго планировали.
Я думала о том, что праздник испорчен, но не отменён.
Я думала о том, что мы справимся.
Я думала о том, что самое страшное уже позади.
И я ошибалась.
Самое страшное было впереди.
Глава 1
Больничная палата пахла хлоркой, лекарствами и почему-то мандаринами.
Этот запах преследовал меня с самого вечера — он витал в коридорах, забивался в лифт, просачивался сквозь неплотно прикрытые двери палат. Кто-то из персонала, видимо, решил создать праздничное настроение и разложил по тумбочкам оранжевые шары, пахнущие детством и Новым годом. Запах был такой родной, такой домашний, что от него почему-то хотелось плакать больше, чем от всего остального.
Я сидела на жестком пластиковом стуле, который притащила из коридора, потому что тот, что стоял у кровати Кристины, был расшатан и норовил сложиться в любой момент. Спина затекла, шея ныла от того, что я постоянно смотрела то на подругу, то в окно, то на телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Я специально положила его так, чтобы не видеть уведомлений. Чтобы не мучиться вопросом: долетели или нет? Чтобы не проверять каждые пять минут, не появились ли новые сообщения в чате.
Кристина спала.
Врач сказал, что сон — лучшее лекарство после сотрясения. Сказал, что если всё пойдёт хорошо, завтра, тридцать первого, её отпустят домой. Сказал, что праздник ей не противопоказан, главное — никакого алкоголя и громкой музыки. Сказал, что она молодая, сильная, быстро восстановится.
Я слушала его и кивала, но внутри всё сжималось от мысли, что мы пропустили этот рейс. Что подруги сейчас, наверное, уже где-то над Уралом или даже над Сибирью, пьют шампанское в пластиковых стаканчиках, смеются, фотографируют крыло самолёта в иллюминаторе, строят планы на первую встречу на пляже.
А мы здесь.
В палате с казёнными стенами цвета увядшей мяты, с занавесками, которые помнили ещё девяностые, с телевизором на кронштейне, который показывал только три канала и тот с помехами.
Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.
Через полтора часа наступит Новый год.
Новый год, который мы планировали встречать в лёгких платьях на тёплом пляже, с бокалами в руках и фейерверками над океаном. Новый год, который мы репетировали в уме сотню раз, примеряя наряды и обсуждая, кто что скажет в новогоднюю ночь, когда камера подруг пойдёт по кругу.
Теперь мы будем встречать его здесь. Я — на пластиковом стуле. Кристина — на больничной койке.
Ирония судьбы.
— Оль? — голос Кристины был хриплым, сонным. Она повернула голову на подушке, и свет ночника упал на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с уже более осмысленным взглядом, чем вечером. — Ты ещё здесь?
— А где мне быть? — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Домой могла поехать. Отдохнуть.
— И оставить тебя одну? В новогоднюю ночь? — я фыркнула. — Крис, ты меня вообще знаешь?
Она слабо улыбнулась в ответ.
— Знаю. Ты всегда была той, кто остаётся.
— Что значит «остаётся»?
— Ну, помнишь, в школе? Когда все разбегались по каникулам, а ты оставалась в классе убираться после последнего звонка. Когда никто не хотел дежурить на субботнике, ты шла. Когда у кого-то из нас были проблемы, ты первая предлагала помощь.
— Это называется ответственность, — сказала я. — И вообще, не надо меня идеализировать.
— Не идеализирую, — Кристина прикрыла глаза. — Просто говорю, какая ты есть. Хорошая.
— Спасибо, — я сжала её руку, которую держала в своей. — Ты тоже хорошая. Даже когда вечно недовольная и всех тормозишь.
— Я не торможу, — возмутилась она слабым голосом.
— Тормозишь. Помнишь, как в прошлом году мы хотели поехать на горнолыжку, а ты сказала, что не хочешь ломать ноги?
— И правильно сказала, между прочим. Лера потом на этих лыжах… как её… в сугробе что-то сломала.
— Палку, — напомнила я. — Она сломала палку. А не ногу.
— Всё равно, — Кристина открыла глаза и посмотрела на меня с хитринкой, которую я так любила в ней. — У меня чуйка.
— Чуйка, — я усмехнулась. — А сегодня твоя чуйка сработала?
Она помолчала.
— Сегодня… — голос её стал серьёзным. — Сегодня я почему-то не хотела лететь. С самого утра. Думала, что это просто настроение. Не выспалась, мол. А теперь…
Она замолчала.
— А теперь? — спросила я тихо.
— А теперь думаю, может, это был знак.
Мы обе замолчали. В палате было тихо — только равномерное гудение старого холодильника в коридоре и где-то далеко, сквозь стены, приглушённый звук телевизора.
— Не думай об этом, — сказала я. — Мы живы. Это главное.
— Живы, — эхом отозвалась Кристина. — А девчонки?
— Девчонки в порядке. Они летят. Через несколько часов будут на месте.
Я сказала это уверенно, потому что хотела верить. Потому что не могла позволить себе думать иначе. Потому что если бы я позволила себе думать о том, что с ними может что-то случиться, я бы просто не выдержала.
— Ты звонила им? — спросила Кристина.
— Не дозвонилась, — я поморщилась. — Наверное, уже сели, выключили телефоны.