- -
- 100%
- +
Чайник закипел. Я заварила чай, взяла кружку и села за стол. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и я смотрела на него, зная, что рано или поздно придётся сделать то, чего я боялась больше всего.
Позвонить родителям подруг.
Я взяла телефон, открыла контакты и нашла номер мамы Маши. Пальцы зависли над кнопкой вызова.
Я не знала, что скажу. Не знала, как подберу слова. Не знала, как сообщу матери, что её дочь — её Маша, её солнце, её гордость — находится на борту самолёта, который пропал над океаном.
Я нажала вызов.
Гудки. Один, второй, третий.
— Алло? — голос Татьяны Ивановны, мамы Маши, звучал бодро, по-праздничному. — Оленька? С Новым годом, дорогая!
— Татьяна Ивановна, — мой голос дрогнул. — С Новым годом.
— А ты чего не улетела с девчонками? Маша говорила, вы все собирались. Случилось что?
— Случилось, — я сжала кружку с чаем, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — Татьяна Ивановна, вы… вы смотрели новости?
— Новости? — в её голосе появилось беспокойство. — Нет, мы вчера до двух ночи за столом сидели, потом спать легли. А что случилось?
Я закрыла глаза.
— Татьяна Ивановна, самолёт, на котором летели Маша, Женя и Даша… он пропал.
Тишина.
Такая долгая, такая тяжёлая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце.
— Как пропал? — голос Татьяны Ивановны изменился — стал тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть какую-то хрупкую надежду. — В смысле — пропал?
— Не вышел на связь, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — Потеряли с радаров. Сейчас идут поиски.
— Потеряли с радаров… — повторила она. — Это как? Самолёты же не теряются просто так. Это же не игрушки.
— Я знаю, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я знаю, Татьяна Ивановна. Но пока никакой информации. Поиски только начались.
— Оленька, — её голос задрожал. — Оленька, а что говорят? Они найдут их?
— Найдут, — сказала я, и эти слова обожгли горло. — Обязательно найдут.
Я не знала, верю ли я в то, что говорю. Но я не могла сказать ей правду. Не могла сказать, что самолёт исчез над океаном, что обломков не нашли, что шансов с каждым часом становится всё меньше.
Я не могла.
— Мы сейчас приедем, — сказала Татьяна Ивановна. — Мы с отцом Маши. Мы должны быть там, где…
— Да, — сказала я. — Приезжайте. Я сейчас позвоню остальным родителям. Соберёмся все вместе.
— Да-да, — она говорила быстро, нервно. — Я позвоню Жениным родителям. И Дашиным. Мы все приедем. Мы должны быть вместе.
— Да, — я чувствовала, что сейчас разревусь, и изо всех сил сдерживалась. — Я вас жду.
Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.
Слёзы потекли сами — горячие, солёные, безудержные. Я закрыла лицо руками и плакала, плакала впервые за эти сутки. Плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о нас — о том, что не успели, о том, что остались. Плакала о Кристине, которая лежала в больнице. Плакала о себе — о том, что не знаю, как жить дальше.
Я плакала, пока слёзы не кончились. Пока не осталась только пустота — выжженная, безмолвная, бесконечная.
Потом я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто меня переехал поезд. Наверное, так оно и было. Только поезд назывался «жизнь», и он не остановился после того, как переехал.
Я взяла телефон и набрала Ингу.
— Оля? — Инга ответила сразу, будто ждала звонка. — Как ты? Как Кристина?
— Кристину выписали, она дома. Я тоже дома, — я присела на диван. — Инга, я звонила маме Маши. Они с отцом приедут. Я сказала, что мы соберёмся.
— Хорошо, — голос Инги был ровным, собранным. — Я тоже приеду. Оля, я смотрела новости. Они ничего не нашли.
— Знаю, — я закрыла глаза. — Знаю.
— Что будем делать?
— Не знаю, — честно ответила я. — Сначала встретимся. Поговорим. Потом… потом будем ждать.
— Ждать, — повторила Инга, и в этом слове было столько боли, сколько я не слышала даже в новостных сводках.
— Инга, — сказала я. — Мы создадим чат. Для всех, кто не улетел. Чтобы быть на связи. Чтобы поддерживать друг друга. Чтобы…
Я не договорила.
— Чтобы не сойти с ума поодиночке, — закончила за меня Инга.
— Да.
— Создавай, — сказала она. — Я сейчас выезжаю.
Я сбросила вызов и открыла мессенджер. Создала новый чат. Долго думала, как его назвать. Потом написала: «Ждём. Надеемся. Вместе».
Добавила Ингу, Кристину, Леру — ту, которая тоже не полетела, потому что заболела в последний момент. Лера ответила сразу:
«Я в курсе. Я смотрела новости всю ночь. Я приеду. Скажите, куда».
Я написала адрес своей квартиры.
Потом добавила в чат родителей Маши, Жени, Даши. Они ещё не ответили — наверное, собирались, или звонили кому-то, или просто не могли говорить.
Я отложила телефон и посмотрела на часы. Полдень.
Прошло ровно двенадцать часов с того момента, как я узнала, что самолёт пропал.
Двенадцать часов ада.
Через час в моей квартире собрались все.
Первыми приехали родители Маши — Татьяна Ивановна и Сергей Петрович. Татьяна Ивановна была бледна, молчалива, только крепко сжимала мою руку, когда я открыла дверь. Сергей Петрович выглядел растерянным, старше своих лет, он держался за косяк, будто боялся упасть.
— Проходите, — сказала я, отступая в сторону. — Садитесь, я чай поставлю.
— Не надо чая, — сказал Сергей Петрович. — Мы не за этим.
— Я понимаю, — я провела их в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.
Они сели на диван. Татьяна Ивановна смотрела в одну точку, Сергей Петрович теребил в руках шапку.
— Ты говорила с кем-нибудь ещё? — спросил он. — Из авиакомпании? Из МЧС?
— Пока нет, — я села напротив них. — Я звонила только вам, Инге, Кристине, Лере. Мы решили собраться вместе.
— Правильно, — кивнул он. — Вместе легче.
В дверь позвонили. Я пошла открывать — пришла Инга. Она обняла меня молча, прошла в гостиную, поздоровалась с родителями Маши.
Потом приехали родители Жени — Наталья Викторовна и Виктор Павлович. Наталья Викторовна плакала, Виктор Павлович поддерживал её под руку.
— Они найдут их? — спросила Наталья Викторовна, едва переступив порог. — Они обязательно найдут?
— Обязательно, — сказала я, и снова эти слова обожгли горло.
Последними приехали родители Даши — Елена Анатольевна и Андрей Викторович. Елена Анатольевна была спокойна, даже слишком спокойна, и это пугало больше, чем слёзы Натальи Викторовны.
— Я звонила в авиакомпанию, — сказала она, когда все расселись. — Никто ничего не знает. Говорят, поиски идут, но результатов пока нет. Говорят, что информация появится в течение суток.
— В течение суток, — повторил Сергей Петрович. — А что мы будем делать эти сутки?
— Ждать, — сказала Инга. — И надеяться.
Мы сидели в гостиной, тесным кругом, и молчали. Кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки, кто-то просто смотрел в пол. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Эти люди — родители моих подруг — пришли ко мне, потому что не знали, куда ещё пойти. Потому что я была последней, кто видел их дочерей живыми. Потому что я — часть их жизни, их семьи, их круга.
— Оля, — голос Татьяны Ивановны вывел меня из оцепенения. — Расскажи нам. Всё расскажи. Как это случилось?
Я посмотрела на неё. На её лицо — измождённое, постаревшее за один день. На её глаза — красные, но сухие.
И я рассказала.
Рассказала, как мы собирались в кафе. Как выбирали тур. Как Инга нашла горящую путёвку. Как радовались, что летим все вместе. Как упаковывали чемоданы, как строили планы, как мечтали.
Рассказала, как мы с Кристиной ехали в аэропорт. Как в нас врезалась та машина. Как Кристину увезли в больницу. Как я осталась ждать ГИБДД. Как мы не успели на рейс.
Рассказала, как ночью увидела новости. Как пыталась дозвониться. Как не смогла.
Когда я закончила, в комнате было тихо.
— Значит, вы не успели, — сказала Елена Анатольевна. — Вы с Кристиной не успели на этот самолёт.
— Да, — я кивнула.
— А могли бы, — добавила она тихо. — Если бы не авария.
В её словах не было упрёка. Только констатация факта. Но от них у меня сжалось сердце.
— Если бы мы успели, — сказала я, — нас было бы пятеро на борту. Не трое.
Елена Анатольевна посмотрела на меня долгим взглядом.
— Это не ваша вина, — сказала она. — Не вините себя.
— Я и не виню, — ответила я, хотя внутри меня грызло чудовищное чувство вины. Почему мы? Почему не успели? Почему они улетели, а мы остались? Почему?
— Что теперь? — спросил Виктор Павлович. — Что мы делаем?
— Мы создали чат, — сказала Инга. — Для всех, кто не улетел. И для вас тоже. Чтобы быть на связи. Чтобы обмениваться информацией.
— Хорошая идея, — кивнул Андрей Викторович. — Надо быть вместе.
Я раздала всем контакты, добавила родителей в чат. Телефоны загудели, оповещая о новых участниках. Я посмотрела на экран — в чате было уже пятнадцать человек.
Пятнадцать человек, чьи жизни разделились на «до» и «после».
— Я предлагаю, — сказала я, собираясь с силами, — встречаться каждый день. В одно и то же время. Обмениваться новостями. Поддерживать друг друга.
— Каждый день? — переспросила Наталья Викторовна.
— Каждый день, — подтвердила я. — Пока они не найдутся.
Слова повисли в воздухе.
«Пока они не найдутся».
Я сказала это вслух, и стало чуть легче. Потому что эти слова означали, что мы верим. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.
— Хорошо, — сказал Сергей Петрович. — Каждый день. У нас дома. Или здесь. Где удобно.
— Здесь, — сказала я. — У меня просторно. Я буду ждать.
Мы просидели до вечера. Говорили о разном — вспоминали смешные истории, пересматривали фотографии в телефонах, пытались не думать о том, что сейчас там, над океаном, идёт поисковая операция.
Кристина приехала только к пяти. Она выглядела лучше, чем утром — отдохнувшая, посвежевшая. Врач разрешил ей лёгкие прогулки, и она решила не оставаться дома.
— Как ты? — спросила я, обнимая её.
— Держусь, — ответила она. — Ты?
— Тоже.
Она прошла в гостиную, поздоровалась со всеми. Родители обнимали её, благодарили за то, что она приехала, спрашивали о здоровье.
— Я в порядке, — говорила она каждому. — Я в порядке. А вот они…
Она не договорила.
В семь часов вечера мы снова включили новости.
«Поиски пропавшего самолёта продолжаются. Спасательные суда обследуют район площадью более десяти тысяч квадратных километров. Пока никаких обломков не обнаружено. Эксперты не исключают, что лайнер мог изменить курс перед исчезновением. Рассматриваются все версии, включая техническую неисправность и человеческий фактор».
— Ничего, — сказал Сергей Петрович. — Опять ничего.
— Это пока ничего, — возразила Елена Анатольевна. — Значит, ещё не нашли. А не нашли — значит, есть надежда.
— Есть, — поддержала её Инга. — Всегда есть надежда.
Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль: мы не сдадимся. Мы будем ждать. День, два, неделю, месяц — сколько понадобится.
Мы будем ждать.
К девяти вечера родители начали расходиться. Прощались молча, обнимались на пороге, сжимали руки, обещали звонить и писать в чат.
— Оленька, — Татьяна Ивановна задержалась у двери. — Ты не вини себя. Слышишь?
— Слышу, — я кивнула, хотя чувство вины никуда не ушло.
— Это не твоя вина. И не Кристины. Это судьба.
— Судьба, — повторила я.
— Мы справимся, — она сжала мою руку. — Мы сильные.
— Сильные, — согласилась я.
Когда все ушли, мы с Кристиной и Ингой остались на кухне. Пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, молчали.
— Что будем делать завтра? — спросила Инга.
— Встретимся снова, — сказала я. — Будем ждать новостей. Искать информацию. Звонить в авиакомпанию, в МЧС, куда угодно.
— Думаешь, это поможет? — спросила Кристина.
— Не знаю, — я честно посмотрела на неё. — Но мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать.
— Согласна, — кивнула Инга. — Я завтра с утра начну обзванивать все инстанции. У меня есть знакомые в МЧС, может, что-то узнаю.
— А я поеду в аэропорт, — сказала Кристина. — Может, там есть информационный центр для родственников. Или что-то вроде.
— Я с тобой, — сказала я.
— Нет, — Кристина покачала головой. — Ты останешься здесь. На случай, если кто-то из родителей приедет. Или позвонят. Надо, чтобы кто-то был на месте.
Я хотела возразить, но поняла, что она права. Нужно распределить силы. Это не на один день.
— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.
Мы допили чай, и Инга уехала домой. Кристина осталась ночевать у меня — мы не хотели быть одни. Не в эту ночь.
Мы лежали в темноте, на моей кровати, как в детстве, когда оставались друг у друга с ночёвкой и болтали до утра. Только сейчас нам не о чем было болтать. Мы просто лежали, слушали тишину и думали.
— Оль, — тихо сказала Кристина. — А ты веришь в чудеса?
Я помолчала.
— Не знаю, — ответила я. — Раньше верила.
— А сейчас?
— Сейчас… — я посмотрела в потолок. — Сейчас я хочу верить. Очень хочу.
— Я тоже, — она повернулась ко мне. — Давай верить. Вместе.
— Давай, — я взяла её за руку.
Мы лежали, сжимая руки, и смотрели в темноту. За окном падал снег, крупный, белый, засыпая город, который не знал, что для нас этот Новый год стал самым страшным в жизни.
Я закрыла глаза и загадала желание.
Такое же, как вчера.
Чтобы они вернулись.
Чтобы всё было хорошо.
Чтобы этот кошмар закончился.
Я загадала и открыла глаза.
Кристина уже спала, её дыхание было ровным и спокойным. Я смотрела на неё и думала о том, что мы должны держаться. Ради них. Ради тех, кто сейчас там, над океаном. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто надеется.
Мы должны быть сильными.
Мы будем.
Я взяла телефон, открыла наш чат. Написала одно сообщение, которое увидят все пятнадцать человек завтра утром:
«Спокойной ночи. Мы вместе. Мы ждём. Мы надеемся».
Отправила.
И в темноте, под ровное дыхание спящей подруги, я позволила себе поверить, что завтрашний день принесёт хорошие новости.
Что они найдутся.
Что всё будет хорошо.
Что чудеса всё-таки случаются.
Глава 3
Следующие два дня слились в один бесконечный, серый, тягучий ком.
Мы жили по расписанию, которое сами себе составили: утро начиналось с обзвона авиакомпании, МЧС, всех возможных инстанций, которые могли знать хоть что-то о поисках. Днём — встречи у меня дома, где собирались родители, Инга, Кристина, Лера, иногда приходили другие родственники, знакомые, кто-то приносил еду, кто-то — новости, которых не было. Вечерами мы сидели на кухне, смотрели новости, читали ленты, ждали.
Ждали.
Это слово стало нашим девизом, нашим проклятием, нашей молитвой.
Я почти не спала. Сон приходил урывками — час здесь, два там, и всегда с тяжёлыми, липкими снами, в которых я бежала по бесконечному аэропорту, пыталась догнать улетающий самолёт, но ноги не слушались, а голос пропадал, и я только открывала рот в беззвучном крике.
Просыпалась я в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первое, что делала — хватала телефон, проверяла новости.
Ничего.
Ничего.
Ничего.
Поиски продолжались. Обследовали акваторию. Нашли какое-то маслянистое пятно на воде. Потом оказалось, что это не имеет отношения к самолёту. Потом нашли обломок крыла — но он принадлежал другому лайнеру, потерпевшему крушение год назад. Потом были версии: техническая неисправность, ошибка пилотирования, теракт. Потом версии опровергали. Потом говорили, что поиски расширяются. Потом — что погода ухудшается, и операция может быть приостановлена.
Каждый день приносил новую порцию надежды, которая разбивалась о холодную реальность.
На третий день, второго января, я проснулась от того, что телефон зазвонил.
Было восемь утра. В комнате ещё царил полумрак — зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Кристина спала рядом, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным и спокойным. Я не стала её будить.
Потянулась к тумбочке, взяла телефон, бросила взгляд на экран.
Неизвестный номер.
Я поморщилась. За последние дни мне звонили десятки неизвестных номеров — журналисты, волонтёры, просто неравнодушные люди, которые хотели «выразить поддержку». Я понимала, что они хотят как лучше, но каждый такой звонок был как нож в сердце. Каждый раз, когда я видела незнакомые цифры, моё сердце на секунду замирало в надежде — а вдруг это они? А вдруг нашлись? А вдруг звонят от них?
А потом следовало: «Здравствуйте, это корреспондент „Новой газеты“, могу ли я задать вам несколько вопросов?» Или: «Здравствуйте, я представляю волонтёрский центр, мы организуем сбор средств для семей пропавших пассажиров». Или: «Здравствуйте, я хочу сказать, что я с вами, я молюсь за ваших близких».
Я научилась отвечать вежливо, но коротко. Нет, я не даю интервью. Нет, спасибо, в сборе средств мы пока не нуждаемся. Да, спасибо за поддержку, это очень важно.
Но сейчас, в восемь утра, когда я ещё не успела выпить кофе, когда сонная тяжесть ещё не отпустила тело, у меня не было сил на вежливость.
Я сбросила звонок.
Телефон затих на секунду, потом снова зазвонил.
Тот же номер.
Я снова сбросила. Внутри закипало раздражение. Кто звонит в восемь утра? Кто не понимает, что люди могут спать? Кто не слышит слова «нет»?
Телефон затих. Я положила его на тумбочку, закрыла глаза, попыталась снова провалиться в сон, но не смогла. Мысли уже разбежались, как испуганные птицы, — о поисках, о новостях, о том, что сегодня нужно снова ехать в авиакомпанию, снова стоять в очередях, снова слушать ничего не значащие слова.
Телефон завибрировал снова.
Смс.
Я взяла его, открыла сообщение.
«Ольга, это Андрей. Тот самый, из аварии. Пожалуйста, ответьте на звонок. Мне нужно убедиться, что вы в порядке».
Я уставилась на экран, и кровь прилила к лицу.
Андрей.
Тот самый.
Виновник.
Человек, который разрушил наш отпуск. Который отправил Кристину в больницу. Который сделал так, что мы не успели на тот самолёт. Который, возможно, спас нам жизнь — но я не была готова думать об этом. Не сейчас. Не после всего.
Ярость поднялась во мне тёмной, горячей волной.
Как он смеет? Как он смеет писать мне? Как он смеет вообще вспоминать о моём существовании? Какое ему дело до того, в порядке я или нет? Что он хочет? Искупить вину? Успокоить совесть? Поставить галочку в списке добрых дел?
Телефон зазвонил снова.
Я нажала кнопку ответа, даже не успев подумать.
— Что вам нужно? — мой голос прозвучал резко, зло, но мне было всё равно.
На том конце повисла пауза. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Это бесило ещё больше.
— Ольга, — наконец сказал он. Голос был низким, тихим, каким-то... осторожным. — Извините, что беспокою в такое время. Я...
— Вы знаете, который час? — перебила я. — Вы понимаете, что люди могут спать? Что у людей могут быть другие дела, кроме как разговаривать с вами?
— Понимаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли раздражения. Только та же осторожная, настороженная вежливость. — Я бы не стал звонить, если бы это не было важно.
— Важно? — я усмехнулась, хотя усмешка вышла горькой. — Что может быть для вас важного в моей жизни? Вы меня даже не знаете. Мы виделись один раз, и при тех обстоятельствах, которые я, честно говоря, предпочла бы забыть.
— Я знаю, — сказал он. — И я понимаю, что вы, скорее всего, не хотите меня слышать. Но я видел новости. Про рейс.
Сердце пропустило удар.
— И что? — спросила я, и голос дрогнул, предательски дрогнул, выдав ту боль, которую я пыталась скрыть.
— Я узнал, что ваши подруги были на том рейсе, — сказал он. — Те, которые должны были лететь с вами.
Мир на секунду остановился.
— Откуда вы... — начала я, но он перебил.
— Ваша подруга, Кристина, упоминала в разговоре с полицией, что вы летите на Пхукет. А в новостях опубликовали список пассажиров. Я сопоставил.
— Вы сопоставили, — повторила я, и в голосе зазвенела злость. — Вы, значит, сидели и сопоставляли? И что? Проверяли, все ли пострадавшие в аварии пострадали и в пропавшем самолёте? Хотели убедиться, что не придётся платить больше?
На том конце повисла тишина. Я слышала, как он дышит — медленно, глубоко, будто пытался успокоиться.
— Ольга, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто вежливость, а что-то другое. Что-то, что я не могла определить. — Я понимаю, что вы злитесь. Вы имеете на это полное право. Но я звоню не для того, чтобы...
— А для чего? — перебила я. — Чтобы предложить деньги? Чтобы оплатить билеты на следующий рейс? Чтобы купить моё прощение?
— Нет, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я звоню, потому что увидел новости и испугался.
Я замолчала.
Испугался.
Это слово прозвучало так неожиданно, так... искренне, что я не нашлась с ответом.
— Я испугался, — повторил он. — Когда узнал, что ваш рейс — тот самый. Я подумал: а что, если бы вы успели? Что, если бы не та авария? Что, если бы...
Он не договорил.
— Вы были бы на том самолёте, — закончила я за него, и голос прозвучал глухо.
— Да, — сказал он. — Вы были бы на том самолёте. И я... я не знаю, как бы я с этим жил.
Я молчала. Слова застряли в горле. Ярость, которая ещё минуту назад кипела во мне, начала оседать, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не хотела чувствовать. Чему-то, что было похоже на понимание.
— Зачем вы звоните? — спросила я тихо. — Чего вы хотите?
— Я хочу убедиться, что вы в порядке, — сказал он. — И... я хочу помочь.
— Помочь? — я усмехнулась, но на этот раз усмешка вышла не злой, а усталой. — Чем вы можете помочь? Вы найдёте самолёт? Вы вернёте моих подруг?
— Нет, — сказал он просто. — Не могу. Но я могу быть рядом. Могу сделать что-то. Если вам что-то нужно. Если нужна помощь с документами, с поиском информации, с... чем угодно.
— С чего вдруг такая забота? — спросила я, и в голосе прозвучала усталость. — Мы даже не знакомы.
— Мы познакомились в тот вечер, — сказал он. — Пусть и при не самых лучших обстоятельствах. Но я не могу просто... не могу сделать вид, что ничего не случилось. Что вы мне безразличны.
Я замерла.
Что вы мне безразличны.
Эти слова повисли в воздухе, и я не знала, что с ними делать. Как их интерпретировать. Как на них реагировать.
— Вы меня даже не знаете, — повторила я.
— Я хочу узнать, — ответил он.
Это было уже слишком.
— Послушайте, — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Андрей, кажется, да? У меня сейчас нет сил на... на это. На выяснение отношений. На попытки познакомиться. Мои подруги пропали. Понимаете? Они пропали. Я не знаю, живы они или нет. Я не знаю, увижу ли я их когда-нибудь. И в этой ситуации, честно говоря, мне всё равно, что вы там чувствуете. Мне всё равно, что вы испугались. Мне всё равно, хотите вы помочь или искупить вину. Мне просто всё равно.
Я перевела дыхание.
— Я не просила вас звонить, — продолжила я. — Я не просила вашей помощи. Я не просила вас интересоваться мной. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу ждать своих подруг в тишине, без ваших звонков, без вашего беспокойства, без вашего... всего.
На том конце было тихо.
Я уже хотела сбросить вызов, когда он заговорил.
— Хорошо, — сказал он. — Я понял.
В его голосе не было обиды. Только тихое, спокойное принятие. Это почему-то разозлило ещё больше.
— Вы поняли, — повторила я. — Отлично.
— Я понял, что вы не хотите меня слышать, — сказал он. — И я не буду вам больше звонить. Если вы не захотите.
— Не захочу, — отрезала я.
— Возможно, — сказал он. — Но если вдруг... если передумаете. Если понадобится помощь. Моя помощь. Вы знаете, как меня найти.
— Откуда?
— Я оставлю свой номер в сообщении, — сказал он. — И ещё... Ольга.
— Что? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
— Я правда сожалею о том, что случилось. И об аварии, и о... о том, что вы не успели. Я понимаю, что мои слова ничего не значат. Но я хотел, чтобы вы знали.
Я молчала.
— Держитесь, — сказал он. — И... берегите себя.
Он сбросил вызов.
Я сидела на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрела на экран. Разговор закончился. Он не стал давить, не стал уговаривать, не стал оправдываться. Просто сказал то, что хотел, и ушёл.
Это было... неожиданно.
Я ожидала чего-то другого. Настойчивости, давления, попыток купить моё расположение. Все мужчины в его положении — богатые, уверенные, привыкшие получать то, что хотят — ведут себя так. Они не принимают отказа. Они не слышат слова «нет». Они идут напролом, пока не добьются своего.