Мухоморы знают всё. Тихая охота на профессора

Если бы мне кто-то сказал неделю назад, что моя главная проблема на последнем курсе Академии магии будет заключаться не в выпускных экзаменах, не в поиске работы и даже не в том, как задобрить профессора по боевой трансфигурации, — я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Зря бы рассмеялась.

Потому что моя главная проблема сейчас — это Льюис Лартерон собственной персоной. И тот факт, что я уже четвертое утро подряд просыпаюсь с мыслью: «Вот сегодня я его точно убью».

Утро четверга началось стандартно. Будильник, заряженный магией пробуждения, взорвался над моей подушкой фейерверком из мелодичных, но чудовищно громких трелей. Я вслепую хлопнула по нему рукой, промахнулась и скинула на пол книгу по зельеварению, которая и так уже лежала на краю тумбочки с подозрительным видом.

— Дарсия, твою ж за ногу! — донеслось рядом.

Соседка по комнате, Тильда, спала дальше, но её защитный полог имел свойство пропускать звуки ровно настолько, чтобы она могла выразить своё недовольство моим существованием. Я её понимала. Я сама была недовольна своим существованием по утрам.

В комнате пахло вчерашним зельем для улучшения роста волос, которое Тильда варила до полуночи. Пахло так себе. Горелой крапивой и отчаянием.

Я сползла с кровати, нащупала ногами тапки (один нашелся сразу, второй пришлось выуживать из-под шкафа с помощью слабенького призывающего заклинания) и поплелась в умывальную.

В магическом зеркале отражалась девица с всклокоченными волосами, собранными в пучок, который держался, кажется, исключительно на магии убеждения, и с таким выражением лица, будто я уже час спорю с ректором о смысле жизни.

— Ты прекрасна, — соврало зеркало. Я его настраивала лично, поэтому оно врало всегда, но делало это с такой искренней интонацией, что поневоле верилось.

— Спасибо, дорогое, — буркнула я, запихивая в рот зубную щетку.

Дальше по накатанной: форма (мантия села идеально, потому что я заколдовала её утром в понедельник не мяться вообще никогда), сумка (туда полетели конспекты, учебники и пара пузырьков с зельями от головной боли — стратегический запас), быстрый перекус (бутерброд, прихваченный из столовой вчера вечером и уже подсохший до состояния подметки).

В общем, обычное утро обычной студентки последнего курса.

Я вышла из общежития и вдохнула утренний воздух Академии. Пахло магией, свежестью и, кажется, грозой. Над крышами главного корпуса лениво ворочались тучи, периодически сверкая фиолетовыми искрами — это метеорологический факультет экспериментировал с климатом. В прошлый раз они перестарались, и три дня шел дождь из лягушек. Маленьких, но очень навязчивых.

Я ускорила шаг. Лекция по зельеварению у магистра Вайса начиналась ровно в девять, а опаздывать на неё было смерти подобно. Старик Вайс, конечно, безобидный, как комнатный цветок, но, если ты опаздываешь, он смотрит на тебя так обиженно, что хочется провалиться сквозь землю прямо на месте.

— Дарсия! Подожди!

Я обернулась. Ко мне бежала Мира, моя подруга и главный источник сплетен в Академии. Мира была высокой, темноволосой и очень красивой, но при этом умудрялась носить мантию так, будто только что вылезла из стихийного портала. Вечно что-то торчит, вечно что-то развязано, вечно она что-то потеряла.

— Ты видела? — выпалила она, поравнявшись со мной и хватая ртом воздух.

— Что я должна была видеть в восемь утра, кроме собственного желания залезть обратно в кровать?

— Льюис! — Мира округлила глаза. — Он вчера на факультативе по трансфигурации превратил крысу в кресло. А обратно превратить не смог. Так и сидит теперь в аудитории кресло, которое иногда шевелит хвостом. Говорят, ректор рвет и мечет.

Я фыркнула.

— Льюис всегда был бездарностью. Просто умеет вовремя прятаться за папину спину.

Льюис Лартерон был моим личным кошмаром последние четыре года. Сын богатых родителей, которые купили ему место в Академии (я уверена на сто процентов), он обладал талантом ровно в одной области — умении выводить меня из себя. И он им пользовался. Постоянно.

То учебник мой «случайно» уронит в лужу, то на полигоне подставит так, что я лечу в сугроб, то лабораторную работу испортит, подсунув не те ингредиенты.

В прошлом месяце он подложил мне в сумку прыгающее заклинание, и мои конспекты скакали по всей аудитории двадцать минут. Я их ловила под аккомпанемент его ржания.

Я мечтала о мести. Честно. Но месть должна быть красивой. И законной. И желательно такой, чтобы он опозорился при всем курсе.

— Сегодня у нас зельеварение, — напомнила Мира, когда мы входили в главный корпус.

— Я в курсе. — Я поправила сумку на плече. — И Вайс обещал проверить наши конспекты по составу «Укрепляющего отвара». Я вчера полночи сидела, выверяла пропорции.

— О, это тот, где нужно семь раз проверить дозировку корня мандрагоры, а то вместо бодрости получишь временный паралич голосовых связок?

— Именно. — Я похлопала по сумке. — Всё готово. Льюису меня не достать.

Мы вошли в аудиторию.

Зельеварение проходило в большой круглой комнате с высокими потолками и огромными окнами. Вдоль стен тянулись стеллажи с ингредиентами — сушеными травами, кореньями, пузырьками с разноцветными жидкостями и банками с законсервированными... Ладно, не будем о грустном. По центру стояли тяжелые каменные столы с вмурованными в них котелками.

Мы с Мирой заняли наши обычные места у окна. Я выложила на стол конспекты, учебник и перьевую ручку, которая умела писать сама, если ей правильно диктовать.

Народ потихоньку подтягивался. Кто-то зевал, кто-то дожевывал завтрак, кто-то судорожно дописывал домашку на коленке.

И тут вошел он.

Льюис Лартерон.

Высокий, светловолосый, с идеальной укладкой (кто вообще укладывается к восьми утра?), в безупречно сидящей форме и с таким выражением лица, будто он уже всё знает про всех и ему слегка скучно. За ним, как два преданных хвоста, тащились его прихлебатели — тощие парни с невыразительными лицами, которых все звали просто «те двое».

Льюис прошел мимо нашего стола и бросил на меня короткий взгляд. Уголок его губ дернулся вверх.

У меня внутри сразу включилась сирена.

— Спокойно, — шепнула Мира. — Он просто улыбается. Может, у него газы.

— У него никогда не бывает газов, — мрачно ответила я. — Он слишком идеальный для газов. Это подозрительно.

В аудиторию вошел магистр Вайс. Невысокий, кругленький, с длинной седой бородой, в которую иногда попадали ингредиенты, если он варил что-то сложное. Сегодня в бороде зеленело что-то подозрительное.

— Доброе утро, адепты! — бодро провозгласил он. — Сегодня у нас практическая работа. Вы будете варить «Укрепляющий отвар» самостоятельно, опираясь на свои конспекты. Напоминаю: корень мандрагоры добавляется строго седьмым, после того как отвар закипит три раза. Нарушение порядка грозит...

— Параличом голосовых связок, — закончили мы хором.

Вайс довольно кивнул.

— Именно. Приступайте.

Я открыла конспекты.

И замерла.

Что-то было не так.

Я моргнула. Протерла глаза. Посмотрела снова.

Вместо «корень мандрагоры — 3 грамма» в моем списке ингредиентов значилось: «имбирь для пряности — 3 грамма».

Вместо «чешуя дракона молотая — щепотка» было написано: «корица молотая — для аромата».

Вместо «слеза единорога — 5 капель» красовалось: «ванильный экстракт — по вкусу».

Я медленно, очень медленно перевела взгляд на Льюиса.

Он сидел через два стола от меня и делал вид, что очень занят изучением своих конспектов. Но плечи его мелко тряслись.

— Дарсия? — позвала Мира. — Ты чего застыла? У тебя лицо как у человека, который увидел призрака своей бабушки.

— Он... — выдохнула я. — Он снова...

Я пролистнула дальше. Весь мой конспект был аккуратно, красиво, с подражанием моему почерку переписан. Но ингредиенты заменены на кулинарные!

Там, где должен быть рецепт бодрящего зелья, теперь значился рецепт имбирного печенья. Вместо укрепляющего отвара — ванильный кекс. А в самом конце, мелким почерком, приписка: «Пальчики оближешь! Особенно после того, как у тебя отнимется язык».

— Я убью его, — прошептала я.

— Дарсия, не здесь, — зашикала Мира. — Здесь Вайс, он старый, у него сердце слабое.

— Я его задушу своими руками. Прямо сейчас. Потом воскрешу и задушу снова.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди полыхал такой огонь, что, кажется, от меня можно было разжигать костёр.

Весь прошлый вечер. Вся ночь. Я сидела, выверяла каждую цифру, каждую запятую. Я гордилась собой! Я думала, что наконец-то сделала всё идеально!

А он просто взял и...

— Спокойно, — Мира положила руку мне на плечо. — Смотри. У тебя же есть черновики. Помнишь, ты вчера показывала мне наброски?

Я замерла.

Черновики.

Точно!

Я судорожно начала рыться в сумке. Тетрадь с черновиками, старая, потрепанная, с пятнами от зелий на обложке... Я вытащила её, раскрыла на нужной странице и выдохнула.

Рецепт был на месте. Корявым, моим собственным почерком, с помарками и исправлениями. Но на месте.

— Живи, — выдохнула Мира. — Льюис просчитался.

Я покосилась в сторону Льюиса. Он теперь откровенно ухмылялся, поглядывая на меня.

— Думаешь, — процедила я сквозь зубы. — Он просчитался.

Всю пару я варила отвар, сверяясь с черновиками и периодически бросая на Льюиса взгляды, полные такой ненависти, что, будь они материальны, от него бы осталась мокрая лужица.

Отвар получился идеальным. Вайс даже похвалил меня за точность пропорций.

— Отличная работа, адептка Фэрстон! — сказал он, пробуя мое зелье на цвет и запах. — Чувствуется рука мастера.

Я улыбнулась сквозь зубы.

Льюис свою порцию запорол. Естественно. Потому что без папы он вообще ничего не умел. Его отвар приобрел странный фиолетовый оттенок и пах жженым сахаром. Вайс погрозил ему пальцем и велел пересдавать.

Но легче мне от этого не стало.

Потому что Льюис смотрел на меня и улыбался. Улыбался так, будто это он победил.

Когда пара закончилась, и Вайс вышел из аудитории, я встала, аккуратно сложила вещи в сумку и направилась к выходу. Льюис преградил мне дорогу.

— Ну как, Дарси? — промурлыкал он. — Вкусный был рецептик? Я старался, подбирал специи.

— Отойди, Льюис.

— Или что? Пожалуешься ректору? — Он театрально вздохнул. — А на что? Что я тебе рецепт печенья написал? Это не запрещено.

— Ты испортил мою работу.

— Я её улучшил! — Он развел руками. — В следующий раз, когда будешь печь печенье, скажешь спасибо.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Знаешь что, Льюис?

— Что?

— Я не буду жаловаться ректору.

Он удивился. Видимо, ожидал другой реакции.

— О? И что же ты сделаешь?

Я улыбнулась. Максимально сладко. Максимально ласково.

— Увидишь.

Я обошла его и вышла из аудитории.

За моей спиной раздался его смех.

Я шла по коридору, сжимая в руках лямку сумки, и в голове у меня крутилось только одно.

Отомстить. Немедленно. Красиво. Так, чтобы он запомнил этот день на всю оставшуюся жизнь.

— Дарсия! — Мира догнала меня. — Ты чего такая спокойная? Это пугает.

— Я думаю, — ответила я.

— О чем?

— О мести.

Мира охнула.

— Только без криминала! Ты же знаешь, за темные делишки отчисляют мгновенно.

— Без криминала. — Я остановилась и посмотрела на неё. — Мира, у тебя есть доступ к лаборатории алхимии?

— Вообще-то есть. А что?

— Мне нужно одно зелье. Безобидное. Почти.

Мира прищурилась.

— Какое?

Я улыбнулась. Та самая улыбка, от которой у нормальных людей мурашки по коже.

— Помнишь Марту с четвертого курса? Ту, которая специализируется на магии внешности?

— Ну?

— У неё была экспериментальная работа. Средство для роста волос, кажется. Но что-то пошло не так, и она бросила эту затею.

— И? — Мира смотрела с подозрением.

— И рецепт остался. Она мне показывала. Очень интересный состав. И главное — совершенно безвредный. Но с одним маленьким побочным эффектом.

— С каким?

— Тот, на кого это зелье попадает, потом три дня пахнет... Ну, скажем, не очень приятно. Для окружающих. Сам он ничего не чувствует. А вот все вокруг — да.

Мира замерла. Потом медленно расплылась в улыбке.

— Дарсия. Ты гений.

— Я знаю.

— И ты хочешь вылить это на Льюиса?

— Я хочу вылить это на Льюиса так, чтобы он понял: связываться со мной — плохая идея. Но при этом чтобы никто не доказал, что это я.

— И когда?

Я посмотрела на расписание. Следующая лекция у нас через два часа. Перерыв. Самое время.

— Сегодня. В перерыве. Он всегда ходит один в библиотеку через западную лестницу. Там коридор пустой.

Мира схватила меня за руку.

— Я с тобой. Я буду стоять на шухере.

— Мира, если нас поймают...

— Не поймают. — Её глаза горели азартом. — За Льюиса я готова рискнуть. Он мне в прошлом году тоже гадость сделал — мою прическу испортил перед балом. Помнишь?

Я помнила. Мира тогда две недели ходила с накладными волосами и проклинала всех Лартеронов до седьмого колена.

— Пошли, — решительно сказала я. — Время не ждет.

Мы рванули в лабораторию.

Глава 2

Коридор западной лестницы был пуст, тих и идеален для совершения маленькой, но справедливой подлости. Я стояла за дверью пустой аудитории номер тринадцать (да, я знаю про приметы, но, во-первых, я не суеверная, а во-вторых, это была единственная дверь, которая открывалась наружу, обеспечивая идеальный обстрел), и в руках у меня было самое прекрасное оружие возмездия — котелок с мутно-зеленой жидкостью.

Зелье Марты, если верить её словам, должно было обеспечить Льюису три дня абсолютного одиночества. Потому что от него будет разить так, что даже мухи будут облетать его за километр. При этом сам он ничего чувствовать не будет. Идеальное наказание для того, кто любит быть в центре внимания.

— Дарсия, — донеслось от поворота. Голос Миры звучал напряженно. — Ты как там?

— Как засадный полк, — шепнула я в ответ, не высовываясь. — Не отсвечивай.

— Я не отсвечиваю, я на стреме. Это называется «на стреме».

— Ты на стреме так, что тебя слышно во всем крыле.

Мира обиженно замолчала. Я прислушалась.

Где-то вдалеке хлопали двери, слышались голоса студентов, но западное крыло традиционно пустовало в перерывах. Все тусовались в большой столовой или во внутреннем дворике. И только Льюис, с его манией величия и любовью к тишине, ходил именно сюда. В библиотеку западного крыла, где хранились древние фолианты, которые он, конечно же, не читал. Он просто делал вид, что читает. Для статуса.

Я знала его маршрут наизусть. Четыре года наблюдений за врагом даром не прошли.

Итак, сейчас перерыв. Лекция по теории магии у него закончилась пять минут назад. Преподаватель — магистр Прутиус — всегда задерживается, потому что любит поговорить о жизни. Значит, Льюис выйдет через примерно десять-пятнадцать минут. Ровно столько, чтобы я успела натереть руки от нетерпения.

Я перехватила котелок поудобнее. Жидкость внутри слегка плескалась и пахла... Ну, скажем так, пахло от неё не очень. Но это я чувствую. А Льюис не почувствует ничего. До поры до времени.

В голове уже рисовались радужные картины.

Вот Льюис заходит в библиотеку, садится за свой любимый стол у окна, раскрывает книгу... И тут начинается. Сначала окружающие начинают принюхиваться. Потом морщить носы. Потом отодвигаться. А он сидит, такой умный, и ничего не понимает. А потом кто-нибудь не выдерживает и говорит: «Льюис, от тебя разит, как от помойного дракона после обеда». И он такой: «Что? Не может быть!» А все вокруг: «Может-может».

И никто, никто не докажет, что это я. Потому что зелье начинает вонять только через час после попадания, а до этого момента оно абсолютно нейтрально. К тому времени я буду сидеть в столовой с самым невинным лицом и уплетать пирожок.

Гениально.

— Дарсия, — снова зашептала Мира. — А если он не один пойдет?

— Он всегда ходит один. Он слишком важный для компании.

— А если с ним те двое?

— Те двое — это не компания, это приложение. Не считаются.

Мира хмыкнула, признавая мою правоту.

Я снова прислушалась.

Тишина.

И вдруг — шаги.

Тяжелые. Четкие. Размеренные.

Я вся подобралась.

Это он. Точно он. Походка уверенная, наглая, хозяйская. Льюис иногда пытается ходить так, будто он здесь главный. У него плохо получается, потому что наглости много, а веса мало. Но звук шагов... Жа, это мужские шаги, сомнений нет.

Котелок в моих руках чуть дрогнул от нетерпения.

— Внимание, — одними губами прошептала я. — Идет.

Мира, судя по звуку, вжалась в стену за поворотом.

Шаги приближались.

Ближе.

Еще ближе.

Сейчас.

СЕЙЧАС!

Дверь распахнулась. Я, даже не глядя, выплеснула зелье вперед, целясь примерно в район груди — туда, где у Льюиса обычно красовался идеально выглаженный галстук с гербом Академии.

— Получи, Льюис! — выдохнула я с чувством глубокого удовлетворения.

И замерла.

Потому что в дверях стоял не Льюис.

Стоял мужчина.

Высокий. Очень высокий. Настолько высокий, что ему пришлось чуть пригнуться, чтобы войти в дверной проем, хотя дверь была стандартная и вполне себе немаленькая.

Широкоплечий. Настолько широкоплечий, что мантия на нем сидела так, будто ее натягивали на шкаф. И при этом сидела идеально. Потому что под мантией угадывались такие мышцы, что любое описание просто меркло.

Лицо. О, это лицо стоило отдельного упоминания. Тяжелая челюсть, четкие скулы, прямой нос и глаза... Глаза были серые. Холодные. И в данный момент в них отражалось мое собственное лицо с открытым ртом и котелком в руках.

По мантии, по этой идеальной, безупречно выглаженной черной мантии с серебряной отделкой преподавателя высшего ранга, медленно стекала мутно-зеленая жижа.

Она стекала по груди.

По рукаву.

Капала на пол.

И пахло от неё теперь... Ну, скажем так, даже мне стало немного дурно.

Мужчина смотрел на меня.

Я смотрела на мужчину.

Котелок выскользнул из моих онемевших пальцев и с гулким, каким-то похоронным стуком покатился по каменному полу. Звук получился таким многозначительным, что я мысленно похоронила себя раз пять.

Тишина.

Абсолютная.

Даже Мира за поворотом, кажется, перестала дышать. Или просто сбежала. Я бы на её месте сбежала. Я бы на её месте уже была на другом конце континента.

— Адептка... — Голос у мужчины оказался именно таким, каким и должен быть у человека с такой внешностью. Низким. Глубоким. Рокочущим. И очень, очень спокойным. Спокойным, как удав перед тем, как заглатывать кролика. — Фэрстон, кажется?

Я хотела ответить.

Правда.

Я даже рот открыла.

Но из горла вырвался только какой-то странный звук, похожий на писк новорожденного котенка.

— Я... я... это... вы... не Льюис...

— Я не Льюис, — подтвердил он. В его голосе не было злости. Не было даже раздражения. Только ледяное, космическое спокойствие, от которого у меня внутри всё сжималось в тугой узел. — Я новый преподаватель боевой магии. Герхард Стронвэлд. —Он сделал паузу. Посмотрел на свою мантию. На лужу на полу. Снова на меня. — И я очень надеюсь, что у вас есть внятное объяснение тому, что вы только что сделали.

Я открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

В голове пронеслась тысяча мыслей. Самая навязчивая: «Почему я не осталась в постели?» Вторая: «Почему Льюис не вышел первым?» Третья: «Почему этот человек такой огромный?»

— Я... — выдавила я наконец. Голос прозвучал жалко, как у провинившейся мыши. — Я принимала вас за другого.

— За Льюиса, — уточнил он.

— Да.

— Который, по вашим словам, должен был выйти из этой аудитории.

— Да.

— И вы планировали вылить это... — он покосился на лужу, от которой уже начал исходить специфический аромат, — ...это на него.

— Да.

— Можно узнать, за что?

Я замялась. Рассказывать новому преподавателю о своих разборках с одногруппником? Звучало как-то по-детски.

— Он испортил мои конспекты.

Герхард Стронвэлд моргнул.

— Испортил конспекты.

— Да.

— И вы решили его облить.

— Это безобидное зелье. Почти. Оно просто пахнет.

— Просто пахнет, — повторил он.

Я кивнула, чувствуя, как горят щеки.

Он медленно, очень медленно перевел взгляд на свою мантию. Потом снова на меня.

— Адептка Фэрстон. Вы только что облили меня чем-то, что «просто пахнет». На моей мантии теперь пятно. И я, кажется, начинаю чувствовать этот запах.

Я принюхалась.

Да. Запах усиливался. И был он специфический. Как будто смешали тухлые яйца, болотную тину и заставили всё это перебродить на солнце.

— Это пройдет, — выпалила я. — Через три дня.

Его бровь дернулась вверх.

— Через три дня?

— Ну... Может, через два с половиной. Если мыться с мылом.

Повисла пауза.

Герхард Стронвэлд смотрел на меня так, будто решал сложную математическую задачу. Например, каким заклинанием меня удобнее превратить в жабу.

— Адептка, — сказал он наконец. — У меня сейчас лекция у старшего курса. Я не могу зайти в аудиторию, пахнув этим.

— Я понимаю.

— Что вы предлагаете?

Я задумалась. Лихорадочно. Панически.

— Я могу постирать? — ляпнула я первое, что пришло в голову.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложила ему станцевать джигу.

— Вы предлагаете мне снять мантию прямо здесь и отдать вам?

Я представила эту картину. Он снимает мантию. Под мантией... Я затрясла головой, отгоняя неуместные мысли.

— Нет! То есть... Нет. Я не то имела в виду.

Он вздохнул. Впервые за всё время в его лице появилось что-то человеческое. Усталость.

— Ладно. Идемте.

— Куда? — пискнула я.

— Ко мне в кабинет. Нужно понять, что это за зелье и как его смыть. Если вы, конечно, не хотите, чтобы я до конца дня ходил с этим ароматом.

Я затравленно оглянулась на поворот, за которым, я надеялась, всё еще пряталась Мира. Предательница, кстати, так и не появилась.

— Идемте, — повторил он и, развернувшись, зашагал по коридору.

Я, как привязанная, поплелась за ним.

По дороге я думала о том, что жизнь моя кончена. Диплом можно не получать. Карьеру не строить. Остается только уйти в монастырь или уехать в другую страну и сменить имя.

Герхард Стронвэлд шел впереди, и я видела, как на его спине, там, куда попало зелье, медленно, буквально на глазах, начинает происходить что-то странное.

Сначала я подумала, что мне кажется. Что это просто блики света.

Но потом я разглядела.

Там, где мокрая ткань прилипла к спине, проступали маленькие бугорки. Они росли. Медленно, но уверенно.

Я заморгала. Протерла глаза.

Бугорки не исчезали.

— Господин профессор, — позвала я осипшим голосом.

Он не обернулся.