- -
- 100%
- +
Линолеум в прихожей встретил ее привычным липким холодом.
Наталья переступила порог, и это ощущение — влажное, нечистое — пробилось сквозь слой усталости, въевшейся в плечи. Она замерла на секунду, прикрыв дверь ногой, потому что руки были заняты. Два тяжелых пакета впивались полиэтиленовыми ручками в ладони, обещая оставить багровые полосы. В одном — картошка, свекла, морковь, лук. Тяжелый, земляной груз. В другом — банка соленых огурцов «как у Светочкиной мамы», пачка куриных бедер на ужин, хлеб и полторашка кефира, который она взяла для себя, хотя знала, что Тамара Семеновна скажет: «Кефир? Опять желудок расстроился? Это все от нервов, Наталья».
Она поставила пакеты на пол. Звук получился глухой, слишком громкий в тишине.
Тишина была обманчивой.
Наталья знала: свекровь дома. Чувствовала это каждой клеткой — так чувствуешь присутствие хищника, затаившегося в темноте. Воздух в квартире был густым, спертым, пропитанным запахами тушеной капусты, старых газет и чего-то еще — неуловимо-тяжелого, от чего хотелось открыть все окна настежь, но нельзя, потому что Тамара Семеновна «не выносит сквозняков».
Наталья сняла пальто. Движения были автоматическими: повесить на крючок, поправить рукава, чтобы не помялись. Раньше она вешала его в шкаф, но два года назад свекровь объявила, что «меховые королевские вещи» (имелась в виду старая норковая шуба, которую Тамара Семеновна хранила как зеницу ока) не терпят соседства с «повседневным тряпьем». И Наталья, тогда еще Наташа, которая старалась всем угодить, покорно переселилась на вешалку в прихожей. Теперь ее куртки и пальто висели на виду, как вещи прислуги.
— Наконец-то.
Голос возник из глубины квартиры, и Наталья внутренне сжалась. Каждый раз это происходило помимо воли — рефлекс, выработанный за три года брака. Три года. А казалось — тридцать.
Тамара Семеновна выплыла из кухни, вытирая руки о клетчатое полотенце. Ей было пятьдесят восемь, но выглядела она на все семьдесят: иссушенное лицо, тонкие губы, поджатые в вечной неудовлетворенности, волосы, уложенные в тугую химическую завивку, которая делала ее похожей на ощетинившуюся кошку. Она не работала уже лет десять — сначала «по состоянию здоровья», потом «чтобы заниматься домом и сыном», но дом при этом был вечно в полухаосе, а сын, Лев, тридцатидвухлетний мужчина, до сих пор не умел заварить себе чай без маминых указаний.
— Я уже думала, ты решила заночевать где-нибудь, — свекровь скользнула взглядом по пакетам, по пальто, по лицу Натальи. — Шесть часов. Ты вышла в пять.
— Очередь в магазине, — ровно ответила Наталья. Она знала: оправдываться бесполезно, но не оправдываться нельзя — молчание свекровь воспринимала как вызов.
— В «Пятерочке»? В пять часов там очереди? — Тамара Семеновна изогнула бровь. — Или ты зашла еще куда-то по пути? Погуляла?
— Я зашла на почту. Заплатила за свет.
— Ах, за свет, — протянула свекровь. — Ну конечно. А то, что у нас свет горит впустую целыми днями, когда ты сидишь в интернете, это ничего. Мы, люди старой закалки, знаем цену каждой копейке.
Наталья промолчала. Она знала эту игру. Любой ответ — топливо для костра. Скажешь: «Я не сижу в интернете, я работаю» — получишь: «Работа у тебя — сидеть в офисе и бумажки перекладывать, вот Лев у нас работает, так работает». Скажешь: «Я не включаю свет днем» — получишь: «Ах, значит, я вру? Ты меня вруньей выставляешь?»
Молчание было единственным оружием, но и оно отдавало капитуляцией.
Она нагнулась за пакетами. В этот момент свекровь сделала шаг вперед, и ее глаза упали на банку, выглядывающую из целлофана.
— Огурцы? — голос Тамары Семеновны вдруг потеплел, обрел медовые нотки. — Огурцы соленые?
— Да. Те, которые вы любите. «Как у Светочкиной мамы», — Наталья произнесла это нейтрально, без интонации.
Но она знала, что будет дальше. Знала, потому что этот ритуал повторялся каждый раз, когда в доме появлялось что-то, напоминающее о Светочке.
— Светочкина мама, — мечтательно протянула Тамара Семеновна, беря банку в руки, разглядывая этикетку так, будто та хранила секрет идеального засола. — Вот у кого надо было учиться, Наталья. Светочка и готовит божественно, и по дому все успевает, и на работе — ведущий специалист, между прочим. А ты хоть бы раз что-то сама засолила? Или хоть борща нормального сварила?
— Я варю борщ, — тихо сказала Наталья.
— Тот, что ты называешь борщом? — свекровь картинно вздохнула. — Одна свекла, никакой наваристости. А Светочкин борщ — это произведение искусства. Лев до сих пор вспоминает.
Наталья замерла. Руки, державшие пакеты, начали неметь.
Светочка. Идеальная Светочка. Подруга детства Льва, дочь лучшей подруги Тамары Семеновны, несостоявшаяся невестка, которую прочили в жены с пеленок. Светочка, которая вышла замуж за «очень перспективного человека из Москвы» и теперь жила в столице, но в этом доме, на этой кухне, она продолжала царить невидимой королевой. Ее имя вплеталось в каждую беседу, ее достоинства перечислялись как мантры, ее тень ложилась на каждую ошибку Натальи.
Сегодня ошибкой были огурцы.
— Лев до сих пор вспоминает, — повторила Тамара Семеновна с удовольствием. — Да. Я ему вчера говорю: «Сыночек, может, Свете позвонишь? Она в разводе теперь, бедняжка. Такая женщина одна — это преступление». А он задумался, знаешь? Задумался.
Наталья поставила пакеты на пол. Аккуратно. Медленно.
В груди разрасталось что-то горячее, темное. Она пыталась его затолкать, спрятать, как всегда — за улыбку, за молчание, за «да, Тамара Семеновна, вы правы». Но сегодня что-то было иначе. Может быть, усталость накопилась до критической массы. Может быть, та странная пустота, которую она заметила в себе утром, глядя в зеркало — пустота, где когда-то было что-то живое — не выдержала.
— Знаете, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, слишком ровно, — Светочка, наверное, замечательная женщина. Раз уж вы так часто о ней говорите.
Тамара Семеновна расплылась в улыбке, не уловив подвоха.
— О, ты даже не представляешь! Она и статная, и умница, и готовит, и дом — полная чаша. Не то что некоторые...
— Но, — перебила Наталья, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду, — увы, Светочке вашей, как и вам, не повезло.
Тишина стала абсолютной.
Тамара Семеновна перестала улыбаться. Ее лицо, еще секунду назад такое медовое, застыло, а потом начало медленно наливаться краской — от шеи к щекам, от щек к вискам. Глаза сузились.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — Наталья почувствовала, как слова выходят из нее сами, без ее воли, но останавливаться уже не могла, — что Светочке не повезло. Потому что если бы ей повезло, она бы уже давно была вашей невесткой. И тогда терпеть вам пришлось бы не меня. А раз вы терпите меня, значит, так сложилось. И терпеть вам меня, Тамара Семеновна, до самой смерти.
Последние слова прозвучали почти ласково. И в этой ласке было что-то страшное.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Ее пальцы, все еще державшие банку с огурцами, побелели. Наталья смотрела на эти пальцы и почему-то подумала: «Если она уронит банку, я не буду ее поднимать. Не буду собирать осколки. Не буду».
— Ты... — голос Тамары Семеновны задрожал, но не от слабости — от ярости, которую она сдерживала с трудом, потому что «воспитанные люди не кричат». — Ты как с матерью разговариваешь?
— Вы мне не мать, — сказала Наталья. — Вы свекровь. И я ваша невестка. Мы друг другу ничего не должны. Кроме, возможно, вежливости.
— Вежливости?! — взвизгнула Тамара Семеновна, и маска «воспитанной леди» дала трещину. — Это ты мне про вежливость говоришь?! Я тут вкалываю, дом веду, сына вырастила, а ты — пришла, ножки протянула, и еще...
Она бы продолжала. Наталья знала: этот монолог мог длиться часами. Но сегодня у нее не было часов. Не было желания. Не было сил.
— Тамара Семеновна, — перебила она, все еще ровно, — Лев просил принести ему ужин. Он сегодня задерживается. Я отнесу.
Это было спасение. Предлог, за который она ухватилась, как утопающий за соломинку. Она не знала, просил ли Лев что-то принести. Но свекровь, услышав имя сына, всегда переключалась. Сын был священным.
— Ужин? — Тамара Семеновна мгновенно перестроилась. Ярость еще плескалась в глазах, но уже отступала перед материнским долгом. — Ужин? А что ты ему понесешь? Пустые пакеты?
Она развернулась и засеменила на кухню, на ходу причитая:
— Львушка наш работает, спину там гнет, а ты... Ладно. Сейчас. У меня там суп остался, котлеты. И пирожков ему напеку, свеженьких. Ты только подожди. Хотя нет, ты иди переодевайся, а я соберу. И смотри, неси аккуратно, не тряси. Вчера в новостях говорили — в офисах сейчас вирусы, он иммунитет слабый, я его с пеленок...
Наталья не слушала. Она прошла в спальню, закрыла дверь — не защелкивая, потому что замок давно сломали, а требовать починить было бесполезно — и прислонилась лбом к холодной стене.
Дрожь прошла по телу, от позвоночника к кончикам пальцев. Она сжала руки в кулаки, чтобы унять эту дрожь, и увидела, как побелели костяшки. «Словно у старухи», — подумала она.
В комнате было темно. Лев не любил, когда зажигали свет до его прихода — «электричество дорогое». Шторы были задернуты, и только узкая полоска уличного фонаря пробивалась сквозь щель, ложась на брачное ложе — кровать с атласным покрывалом, которое выбрала Тамара Семеновна («молодым — все лучшее»), и две подушки: его — высокая, ортопедическая, ее — плоская, старая, которую она принесла из родительского дома.
Наталья смотрела на эту кровать и чувствовала, что задыхается. Воздух в спальне был таким же густым, спертым, как и везде. Пахло старыми вещами, лекарствами (аптечка Тамары Семеновны занимала целую полку в коридоре) и чем-то сладковато-приторным — освежителем воздуха, которым свекровь опрыскивала комнаты, чтобы «убрать запах готовки».
Она закрыла глаза. Представила, как открывает окно. Как холодный ветер врывается внутрь, раздувает шторы, сметает этот спертый воздух, этот запах чужой жизни, чужого контроля. Как она сама встает на подоконник — нет, глупость, не надо на подоконник — просто дышит. Глубоко. Свободно.
— Наталья! — голос свекрови из кухни был резким, требовательным. — Ты там уснула, что ли? Ужин остынет! Львушка ждать не будет!
Она открыла глаза.
В зеркале трюмо, которое стояло напротив кровати, она увидела свое отражение. Бледное лицо, тусклые русые волосы, собранные в небрежный пучок, темные круги под глазами. Три года назад это лицо было другим — живым, румяным, с быстрой улыбкой и смешливыми морщинками у глаз. Три года назад она была Наташей — девушкой, которая любила хохотать до слез, танцевать под дождем, рисовать акварелью на кухне в своей съемной квартирке.
Теперь она была Натальей. Женой Льва. Невесткой Тамары Семеновны. Девочкой на побегушках. Бухгалтером в ООО «СтройТехСервис». Функцией. Мебелью.
— Иду, — сказала она своему отражению.
Отражение не ответило.
Тамара Семеновна собрала ужин так, будто готовила провиант для армейской роты. Термос с супом, контейнер с котлетами и гречкой, отдельный пакет с пирожками — с капустой, с картошкой, с повидлом, «чтобы Львушка мог выбрать», яблоко, завернутое в салфетку, и маленькая баночка сметаны, прихваченная резинкой.
— Держи, — свекровь сунула тяжелый пакет в руки Натальи. — И смотри, не урони. И не вздумай по дороге заходить куда-нибудь. Лев ждать будет.
— Я помню, — сказала Наталья.
Она уже надела пальто, уже застегнула пуговицы, уже взялась за ручку входной двери, когда свекровь произнесла, не глядя на нее:
— И насчет Светочки... Ты не думай. Я все сказала к слову. Просто Льву нужна забота, а ты...
— А я?
Тамара Семеновна поджала губы.
— А ты... не умеешь.
Наталья открыла дверь.
Воздух, который хлынул из подъезда, был холодным, сырым, пахло мокрым бетоном и чьей-то сигаретой. Но для нее этот воздух показался самым чистым, самым сладким на свете. Она шагнула за порог и услышала, как дверь за спиной захлопнулась с тем особенным, окончательным звуком, который всегда возникал, когда она уходила из этой квартиры.
Как будто граница. Как будто там, за дверью, был один мир — тесный, душный, серый, а здесь, снаружи, начинался другой. Вольный. Живой.
Она спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую подъездную дверь плечом — руки были заняты — и вышла на улицу.
Осенний вечер обрушился на нее всей своей промозглой красотой. Небо было низким, серым, тяжелым от дождя, который только что закончился. Асфальт блестел черным глянцем, в лужах отражались фонари — искаженные, размытые, дрожащие от ветра. Воздух пах озоном, мокрыми листьями и той особенной свежестью, которая бывает только после дождя, когда город на короткое время смывает с себя пыль, копоть, усталость.
Наталья остановилась на крыльце и закрыла глаза. Вдохнула. Глубоко. Так, как мечтала там, в спальне. Холод обжег легкие, и ей показалось, что вместе с этим холодом внутрь проникает что-то чистое, забытое, то, что она когда-то знала, но потеряла.
Она открыла глаза и посмотрела на детскую площадку во дворе.
Качели были пусты. Мокрые, темные, они слегка раскачивались от ветра, издавая тихий, жалобный скрип. Наталья смотрела на них и вспоминала, как в детстве любила качели. Как могла раскачиваться часами, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как мир сжимается до одной точки — неба вверху и земли внизу, и между ними — только она, свободная, летящая.
Когда она в последний раз сидела на качелях? Года три назад? Четыре? Кажется, еще до замужества. До того, как качели стали просто предметом, мимо которого она проходит два раза в день — на работу и с работы.
В сумке завибрировал телефон.
Наталья вытащила его, увидела имя на экране, и что-то теплое шевельнулось в груди. Ира. Подруга. Единственный человек, с которым она могла быть собой — хотя в последнее время и с Ирой она все чаще играла роль «все хорошо, я справляюсь».
— Алло, — сказала она, и голос ее прозвучал хрипло, как будто она долго молчала.
— Натаха! — голос Иры был звонким, быстрым, полным жизни. — Ты где?
— Иду к Льву. Ужин несу.
— Опять? — Ира вздохнула с таким выражением, будто хотела сказать что-то резкое, но сдержалась. — Слушай, у меня к тебе предложение. В пятницу девичник. У Ленки из бухгалтерии день рождения. Собираемся в «Манхэттене», потанцуем, отдохнем. Ты придешь?
Наталья помолчала. Девичник. Танцы. Смех. Все это казалось таким далеким, словно из прошлой жизни. Из жизни Наташи.
— Я не знаю, Ир, — начала она привычное. — Там Лев, работа, Тамара Семеновна...
— Слушай, — перебила Ира, и в ее голосе появились стальные нотки. — Я сейчас скажу тебе одну вещь, и ты меня, может быть, возненавидишь. Но я скажу.
— Ир...
— Ты не живешь, Натаха. Ты выживаешь. Ты исчезаешь. Я смотрю на тебя — и вижу, как ты становишься все меньше. Как будто кто-то стирает тебя ластиком. Сначала убрал твои краски, потом твой смех, потом твои мечты. И теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу не тебя, а кого-то другого. Какую-то... функцию. Жена. Невестка. Бухгалтер. А где Наташа? Где девчонка, которая могла на спор съесть три эклера? Которая ночью поехала на вокзал встречать мою маму, потому что я проспала? Которая рисовала эти свои акварели, такие... живые?
Наталья молчала. Слова Иры били точно в цель, и от каждого удара что-то внутри сжималось, но вместе с тем — странное дело — становилось легче. Как будто кто-то вскрыл нарыв.
— Ты права, — тихо сказала она.
— Я знаю, что права, — голос Иры смягчился. — И поэтому я тебя очень прошу: приди в пятницу. Хотя бы на час. Посмотри на других живых людей. Вспомни, что ты тоже живая.
— Я подумаю, — пообещала Наталья.
— Не подумаешь, а придешь, — отрезала Ира. — Я тебя записываю. Все, пока. Целую. Неси свой ужин.
Связь оборвалась.
Наталья убрала телефон в карман и пошла дальше. Ноги сами несли ее по знакомому маршруту — мимо палатки с шаурмой, мимо круглосуточной аптеки, мимо серого здания почты, где она сегодня платила за свет. Маршрут, который она проходила сотни раз. Маршрут без сюрпризов. Маршрут по клетке.
Но сегодня что-то было иначе.
Может быть, слова Иры. Может быть, стычка со свекровью. Может быть, тот странный, пугающий момент в спальне, когда она смотрела в зеркало и не узнавала себя. А может быть, все вместе — тяжелый ком, который наконец сдвинулся с места и теперь давил на диафрагму, заставляя дышать чаще.
«Ты исчезаешь», — сказала Ира.
«Вы меня терпите до самой смерти», — сказала она Тамаре Семеновне.
«Где Наташа?» — спросила Ира.
Наталья не знала ответа. Но она знала, что хочет его найти.
Офис Льва был в двадцати минутах ходьбы. Современное здание из стекла и бетона, которое казалось чужим среди старых пятиэтажек. Охранник на входе узнал ее — «жена Льва Львовича», пропускал без вопросов. Холл был пуст в этот час, только дежурный свет горел на ресепшн, да лифт мерно гудел где-то в шахте.
Наталья вошла, и первое, что она увидела, был Лев.
Он стоял в холле у стойки, разговаривал с кем-то по телефону, и его лицо — усталое, но по-домашнему мягкое — вдруг вызвало в ней тот самый прилив нежности, который она так давно не чувствовала. Он был высоким, чуть сутулым, в простой серой рубашке с закатанными рукавами, и почему-то именно эта простота, эта обыденность — не костюм, не галстук, а именно рубашка, которую она сама гладила вчера — сделала его близким, родным.
Он заметил ее, улыбнулся, кивнул в телефонную трубку и быстро закончил разговор.
— Привет, — сказал он, подходя. — Ты пришла.
— Мама прислала ужин, — Наталья протянула пакет. — Там суп, котлеты, пирожки.
— Мама? — Лев усмехнулся. — Или ты?
— Сегодня она. Я только принесла.
Лев взял пакет, заглянул внутрь, покачал головой.
— Она меня кормит, как на убой, — сказал он беззлобно. — Спасибо, что принесла.
Он поставил пакет на стойку и вдруг посмотрел на нее внимательно, тем особенным взглядом, который иногда — редко, очень редко — прорывался сквозь будничную суету.
— Ты какая-то... — начал он и запнулся. — Что-то случилось?
Наталья хотела сказать «ничего», улыбнуться, пожать плечами — как делала всегда. Но сегодня слова Иры еще звучали в ушах, а холодный воздух еще не выветрился из легких, и что-то сдвинулось в ней настолько, что ложь застряла в горле.
— Твоя мама опять говорила про Светочку, — сказала она.
Лев поморщился.
— Наташ, ты же знаешь, она...
— Я знаю, — перебила Наталья. — Она любит тебя. Беспокоится. Хочет как лучше. Я все знаю. Я просто... устала.
Слово повисло в воздухе. Простое, короткое, оно вмещало в себя три года, три года ежедневной войны на чужой территории.
Лев молчал. Потом вздохнул, провел рукой по лицу — жест усталого, загнанного человека.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я вижу. И я... я пытаюсь что-то сделать. Но она же мать, Наташ. Я не могу ее выгнать.
— Я не прошу выгонять, — сказала Наталья. — Я просто хочу, чтобы ты... видел. Видел, как это.
— Вижу, — Лев поднял на нее глаза. В них была усталость, но была и искренность. — И я придумал кое-что.
Он оглянулся — в холле никого не было — и сказал, понизив голос:
— Мама после Нового года уезжает в санаторий. На две недели. Я уже купил путевку, это сюрприз для нее. И... — он помолчал, будто не решаясь, — мы сможем побыть одни. Как раньше.
Наталья смотрела на него, и в груди разливалось тепло. Две недели. Две недели без Тамары Семеновны. Без ее придирок, без ее взглядов, без вечного присутствия третьего человека в их спальне, на их кухне, в их жизни.
— Правда? — спросила она, и в голосе ее прозвучало что-то детское, доверчивое.
— Правда, — Лев улыбнулся. — Две недели. Только ты и я. Как в самом начале.
Наталья шагнула к нему, и он обнял ее — неловко, потому что между ними был пакет с ужином, но искренне. Она уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — дешевый стиральный порошок, кофе, что-то еще, мужское, Львиное, — и почувствовала, как напряжение начинает отпускать.
«Может быть, все наладится», — подумала она. — «Может быть, еще не поздно».
— Наташ, — сказал Лев, отстраняясь. — Я сейчас. Только проект доделаю. Подождешь? Десять минут.
— Да, конечно, — она кивнула.
Он поцеловал ее в лоб, взял пакет и направился к лифту.
Наталья осталась в холле, согретая этим поцелуем, этой надеждой. Две недели. Как раньше. Она представила: утро, они просыпаются вместе, никто не хлопает дверью, не требует отчет о завтраке. Вечер, она готовит ужин — не для свекрови, а для него, для них. Можно включить музыку, ту, которую она любит, и не слышать ворчания: «Что за бесовщина?».
Она улыбнулась своим мыслям и отошла к окну. За стеклом все так же блестел мокрый асфальт, отражали фонари. Но теперь эти отражения не казались ей искаженными, размытыми. В них был свет.
Лифт мягко опустился на первый этаж, и двери разъехались.
Лев вышел, но не один.
Рядом с ним шла женщина. Высокая, в темно-синем платье, с идеальной укладкой и яркой, уверенной улыбкой. Она что-то говорила, и Лев слушал, склонив голову, с тем выражением внимания, которое Наталья знала — он так слушал, когда ему было по-настоящему интересно.
— ...так что проект приняли без правок, — донесся до Натальи обрывок фразы. — Лев Львович, вы просто гений.
— Маргарита Игоревна, это командная работа, — ответил Лев, но в его голосе было удовольствие.
Маргарита. Наталья слышала это имя. Лев упоминал его мельком, вскользь: «Маргарита из головного офиса, очень толковый специалист». Ничего больше. Ничего, что могло бы подготовить ее к этому моменту.
Женщина — Маргарита Игоревна — заметила Наталью, и ее взгляд скользнул по ней быстро, оценивающе, с той легкой снисходительностью, которую Наталья научилась распознавать еще в школе, когда девочки из богатых семей смотрели на нее, дочку учительницы.
— О, — сказала Маргарита. — А это?
— Моя жена, — Лев слегка смутился. — Наталья, это Маргарита Игоревна, наш куратор из Москвы.
— Очень приятно, — Маргарита сделала шаг вперед и протянула руку. Наталья пожала ее — холодные, сильные пальцы. — Лев Львович столько о вас рассказывал.
Она сказала это так, как говорят вежливую ложь. Наталья знала: Лев не рассказывал. Лев вообще редко говорил о ней с коллегами.
— Взаимно, — ответила она, чувствуя, как в горле встает ком.
А потом случилось то, от чего у нее перехватило дыхание.
Маргарита повернулась к Льву и, совершенно естественно, будто имела на это полное право, положила руку ему на плечо. Длинные пальцы с безупречным маникюром легли на серую ткань рубашки, и этот жест — собственнический, интимный — был таким же естественным, как если бы она надевала на него свою вещь.
— Лев Львович, — сказала Маргарита, глядя на Льва с той мягкой, полувопросительной улыбкой, — вы обещали показать мне чертежи по нашему новому объекту. У вас есть минута?
Лев дернулся. Это было едва заметно — легкое движение плеча, сбрасывающего чужую руку, — но Наталья увидела. Он смущенно посмотрел на нее, потом на Маргариту.
— Да, конечно, — сказал он. — Наташ, подожди меня? Я быстро.
— Я подожду, — ответила Наталья, и голос ее прозвучал чужо, отстраненно.
Она смотрела, как они идут к лифту. Лев держал пакет с ужином в одной руке, другой нажимал кнопку. Маргарита шла рядом, что-то говорила, и ее смех — звонкий, уверенный — разнесся по пустому холлу.
Двери лифта закрылись.
Наталья осталась одна.
Она смотрела на окна. На втором этаже горел яркий, ровный свет — это был кабинет Льва. Она видела силуэты: он, она, они что-то рассматривают на столе, склонившись друг к другу.